Меню сайта
Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: Проза
Форма: Роман
Дата: 07.07.18 22:11
Прочтений: 17
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 1)
Комментарии: 0 (0) добавить
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт КС Стиль Word Фон
Мой передвижной дом
Глава 1

Она не могла оторвать глаз от горящего дома. Тот занялся сначала сизым пламенем, потом пыхнул коричнево-малиновым, а когда пламя достигло половины каркаса дома, тогда королевским синим цветом, полоснуло поперек кабины, подобием молнии посреди затянувшегося ливня, и дальше все заклубилось в горячем черном дыме. Оттуда доносился крик человека…



* * *



Олег Гавриш стоял на крутом глинопесчаном обрыве, обороченным в основании своим внутрь, подобием носа крейсера «Пенсакола», упирающимся выеденным рылом в мерзлый грунт песка берега бледного зимнего моря.
Там, в замерзшем море - видно было издалека - в местах мели: уныло шелестели снега, переваливаясь пластами, друг через друга, задерживались, и потом лениво, двигались короткими, выжидательными рывками. Когда холерический ветер обращал свое разбросанное внимание на них, то он брался с новой силой, мести прежнее, оставленное место. Длинные зигзагообразные наметы волнистых сугробов лежали и глядели, пока еще была предоставлена такая возможность, - глядели в стальное небо мышиного цвета, бодрящееся кое-где в ращелинах облаков
теснившихся, яркими акриловыми красками. От возбужденного алого до иссиня сапфирного..., где памятью в этих рваных трещинах жили дела прошлых лет…
Наметы глядели вниз, на то, что их скоро ожидало. Мерзлая, бьющаяся соленая вода, бескрайнее сизое море... Наметы старались отвести внимание либо обратно к небу, либо к глухому туманному горизонту, где вдалеке на одном и том же месте стояло одинокое, одно и тоже рыболовецкое судно.
Но, доползая до края своего настоящего существования, наметы, ахая, ссыпались вниз, в воду, не хитро сопротивляясь напоследок. Обжигались в ледяной воде, и не успевали ни о чем пожалеть, как тут же подхватывались Другим, - ожидающими их русыми гребешками волн, каждая из которых была обязательно в пенящейся короне, и ласково, словно детей новорожденных ,намет, похлопывало по шоколаднице, принимая их в свою, новую жизнь.
Медленно происходил этот кругооборот: одно замещая или поглощая другое, шагало куда-то, бесцельно путешествуя, работой превышающей долгие сутки.
По пустынной же глади самого берега, снег веселился горстями сухой крупы, несся, завихряясь, забавляясь свободным тут, - по скользкому полупрозрачному плато, маскируя еще более скользкий под ним щит, неделей тому назад утрамбованным, замерзшим, от ранее мокрых осадков.
И если разгрести шутливый снег, поддеть свежую верхнюю корку льда, то увидишь тот, нижний пласт. Он крупными ледяными лепешками синюшной воды, как и дали ему застыть, лежал, таился, нашептывая какой-то секрет, что заключен в его грязной среде. И это тоже было любопытным и завораживающим. Романтические баллады моря и бьющейся к их славе рядовые сочинители , коих враньем заполонен свет… Когда-то Гавриш тоже был таким…
Береговой снег в большей части мешался песком, заигрывался до такой степени, что будучи абсолютно счастлив, становился совершенно грязен. А, завидев солнечный свет, прорывающийся вдруг из треска акриловых красок - истинный свет, снега затихали, съеживались. Обесцвечивались. Не веря, что с ними стало. И выжидали терпеливо, когда этот истинный свет снова уберется восвояси и даст волю жить, как захочется.
Меняющаяся приморская погода гремела еще какими-то крохотными кристаллическими снежинками. Они лезли в рот, нос и были настолько мелки, что не разобрать – замерзшая ли то влага моря, соль, или с неба что-то падало… Кристаллики ни о чем не желали говорить, мечтать, обещать. Они просто наполняли атмосферу, как планктон море, и не жили, и не умирали. Смеялись.
Писатель нашел место, где удобно было спуститься к берегу, сходя с обрыва, где на участке грунта кто-то, еще летом, выбил огромные ступени. По ними сейчас удобно было, как сходить, так и подниматься назад. Разумеется, приходится заносить высоко ноги, чтобы добротно упереться в ступень, прочно вогнав в него край каблука.
И важным было: не угодить в какое-нибудь птичье пятно из наледи, чтобы не поскользнуться, не упасть, не травмироваться. Удержаться, в случае чего, было не за что.
Шагая по берегу, внизу, Гавриш обнаружил остатки летнего костра в виде разложенных разносортных, разнородистых рваных камней по кругу. Рядом - брошенные деревянные спицы с концами вилок, которые, очевидно, служили для установки в них палки и навешивании котелка, дабы варить уху и креветок.
Он осмотрел облюбованное летом людьми место и, чуть подумав, подошел к морю близко. Ступил на гладкую поверхность его, внимательно вглядываясь во всякую неискусность, и позволил себе пройти метр, и еще один и уж - несколько метров вперед, осторожно пробуя перед собой лед на крепость, притоптывая подскакивающей подошвой сапог, и непременно, озираясь назад, чтобы не дай Бог, нигде не образовалось оскалов.
Сколько людей затонуло в этом море, неожиданно, негаданно…
Ничто и никто в окружности сотен километров не знал о настоящем местопребывании и его. И в окружности десяти – пятнадцати километрах не было никого вообще. И если б лед сломился, человек пошел ко дну, помочь мог он, в таком случае, только себе сам.
Гавриш полгода назад получил первые гонорары за печатные издания, и часть денег вбухал в ремонт квартиры. Другую, крохотную - положил на депозит, третью же,- самую большую, он выделил для давней своей мечты, - купил старый прицепной трейлер, дом на колесах, кемпинг - прицеп, или как его еще называли - «прицеп-дача», и отправиться с ним в путешествие. Путешествие – это.
«Мунстерлэнд» 98 года, в приемлемом состоянии, - белый автодом с четырьмя спальными местами, холодильником, кухней, умывальником, туалетом.
Фаркопом на своем старом джипе 85 года, он выехал на пустынный берег Азовского моря, находящийся между г. Приморск и селом Юльевка.
И тут, на высоком берегу, в наиболее живописно-выгодном месте, как ранее приглянулось ему еще с прошлого лета, когда случалось бывать здесь, с утра до ночи теперь, и до утра, в тепле он мог бы созерцать обезглавленное море. Суетящуюся жизнь на его одеревеневшей поверхности, серые бурчащие воды, заканчивающиеся, в конце концов, там, в дали, где втискивалось в горизонт ноздристо-медовое Солнце.
В доме этом он намеревался сочинять новый роман.
Спальные два места «Мунстерлэнда» были забиты консервами, сушеным хлебом, одеялами, книгами, одеждой, а два места оставались свободными.
Гавриш любил обычно менять места для сна. Так, например, в городской квартире он переходил из комнаты в комнату, легче сосредотачиваясь, бубнил под нос себе что-то не касающееся сюжета, но все же раздумывающего именно о нем. Останавливаясь, он разводил руками, помахивая ими, делая зарядку, а потом, иногда, с полминуты смотрел на что-то в темноте. Он думал: «хорошо это или плохо, но никто не должен видеть подлинного поведения человека… и даже Бог, в некоторые минуты отстоя не должен видеть. Это никому не нужно. Хорошо или плохо. А хорошего точно, что это никто не видит». Прохаживался дальше, разминая ноги.
Здесь же, у моря, в окно «Мунстерлэнда» ночью настойчиво глядела прямо в глаза, как в собственное зеркало, изолированная, молчаливая светодиодная Луна. Она горела одним и тем же немигающим оттенком, будто зажженное бра -ночник, изнутри подсвечиваемое. Она ничего не предвещала, но странно висел этот неизмеримо огромный пустотелый шар, который был так далек и так видим для глаза. Давно она уже не пугала перепуганное воображение человеческое.
Гавриш давно жил один. Взрастил родного сына, выплачивал алименты из случайных заработков. Разошедшись, тогда еще молодым, уже через месяц сошелся с другой женщиной и подтянул так же и ее ребенка, и потом, разошелся снова. Родному – он продолжал высылать деньги, поддерживал родительскую, редкую связь. Далее – другие истории…
Гавриш взялся, было искать себе очередную пассию, пятую, но, увлекшись литературой, выдерживая паузу в активной внешней жизни, подтвердил сам себе, что готов положить на алтарь юной давней мечте своей, всю, - да, пожалую, всю жизнь без остатка…
Он понял, что по этакому образу, принимаемой сейчас им жизни, и опыту ее же самой - никакая женщина не станет держать неопределенных заработков, внешне бездейственной, безынициативной жизни, а тут еще и подобного отношения к себе. Кому это надо?
Гавриш пришел к личному выводу, что женщины созданы для временной поддержки мужчины, который согласен жить нормальной, рабочей и пустой жизнью, полную трудодней, шашлыков, подарочных носочков под Новогоднюю елку…
Обычных семейных радостей.
Привыкая к естественной зависимости и незамысловатой ласке своей половинки- пассии, он не замечал того, что есть. Что воительница моды, ревностно относится к двигателю прогресса, который неустанно месил все, что попадалось по пути и толкал куда-то вперед всю эту чертову жизнь… Она, женщина, бессознательный знаток всевозможных направлений наисовременнейшего тренда жизни знает, где надо быть счастливым, где стоит улыбнуться, подскочить с голым плечиком, распахнуть халат… И все это для того, чтобы махина прогресса должно двигалась сообразно машине маленькой семейной жизни в светлых светских буднях. Наиболее полно, действенно, нормально.. И мужчина-партнер во многом, да - во всем, соглашался со своей приятственной дамой, а, отодрав глаза после очередного праздника, пьянки, шествовал в вакуумной головной боли на заработки.
Так, сугубо, считал Гавриш. И в купе того, что он был в достаточной гармонии с миром, то есть самодостаточным, меняться под известные тренды не хотел, он привык жить, как хочет, привык уже. Однажды раз крепко проникшись подлинной свободой, он не имел права отпускать ее от себя.
Нет счастья в полудреме семейной драмы. Обязательное прозябание с милой под теплым одеяльцем - не обязательно. Ожидание ночи, и желая скорее заснуть, чтобы не слышать дробных всхрапываний жены - не регламентированы никаким законом. А владеть ею он мог много раз, но вот избавиться от всего этого...
Он не готов был служить, как писано в Великих Правилах, соответствовать имени мужа жене… И все такое...
Факты нужных острот чувств встречи, свиданий, любви, семьи, расставаний, Гавриш успешно пережил. Большего и не надо.
И осталась с ним - унылая абсолютная затянувшаяся уединенность, которая компенсировалась разве привычкой говорить самим с собой полушепотом.
Прошлая жизнь, с нынешней «свободой, счастьем» своим была сломлена художественностью, литературой по большей мере бытовой философией, той еще проделывающей пиявочные спасительно кровопускающие дырки в жаркой мечте, когда еще юнове воображение покоряли герои книг…
Что недожизнь? Все. - Приходил логистический итог на всякий запутанный маршрут размышлений, в конце концов. Гавриш брал сигарету, вспыхивал ею, сводил брови, вдыхал, наполняя блаженным дымом, разъедающим легкие, отвлекался ото всего.
В этот раз, да, в этот раз, он уехал, никому ничего не сказав,. Так было удобно. Взял с собой мобильник и пустую карточку. Только для случая экстренного вызова.

По другим поводам, он решил даже не соблазняться, не отвлекаться на пустые разговоры, обещания, отвечать на вопросы, например, когда же он приедет.
Цель «А» настоящего путешествия - в течение нескольких недель после бесконечных новогодних праздников взять себя в руки, в полном уединении заняться романом…
На взгляд Вероники, его настоящей любовницы - вся эта сомнительная писанина, которой он занимался, все эти исчерканные невесть зачем листки, каракулевым, витиеватым подскакивающим почерком, часто залитых пятнами от еды, напитков, - оценки в несколько тысяч долларов, ну никак не могут заслужить!
Она, посещающая ежедневно работу, пытающая день за днем, ночующая в смену, не понимала, за что человеку, таскающемуся в мятых шелковых штанах с полиамидовым портфелем и тубусом в придачу, в котором обязательно лежала какая-нибудь бутылочка, вдруг назначена такая сумма? За болтовню?
«Это вменяемо?»
Но она не знала, а Гавриш не затруднялся объяснять, как адски поделены зеленые цифры на месяцы безденежья, странных взглядов за твоей спиной соседей, считающих тебя бездельником, многочасового сидения за печатью, озарениям, воодушевленным слезам, сумасшедшим жестам подаренные молчаливым стенам комнат...
Ее, веронику, утихомирило только конкретное обещание, что он, Гавриш - писатель сможет потратиться в некотором определенном размере также и на нее, поиздержавшись на подарки и, пожалуй, поездкой в какую-нибудь западную страну.
Им еще не уселось представить какую именно страну, как «Верик» уже сияла и скакала, придерживая глазами благодетеля на привязи. И едва сдерживая распластавшуюся во все губы улыбку.

И еще... Она попросила денег для самого скромного обновления гардероба. Своего. Много денег...
- Ты же хочешь, чтобы я у тебя была красивой?
Гавриш кивнул, но не ей, а в пользу своей философии. Тому: « что с женщины возьмешь?»
- Чего ты дрожишь? – Спросила она, выставляя бархатный тапок вперед себя, пока Гавриш отсчитывал деньги.
- Я ничего не дрожу, - ответствовал он, протягивая и правда, почему-то подскакивающую пачку. Но она уже не слушала его, не видела. В скрытом опустошении писателя, который крепко стиснув зубы, говорил себе: « Что же ты, в конце концов, мужик или..» , она утопала в эротике будущего шопинга.

Ах, эта ловушка женщины над мужчиной – снова действовала…
Она целовала его в этот раз особенно звонко.
И все же... Гавришу удалось умело распорядиться заработком, откладывая их в некоторый рост, стратегически, так сказать.
Вот даже переездной домик «Мунстерлэнд», он, пожалуй, не намерен был долго держать за собой. Обновить обшивку, подпаять, заварить некоторые места, покрасить, и - перепродать. Неизвестно за которую сумму неизвестно кому. Может быть, сунуть аналогичному другу - романтику, вчесать ему подобное путешествие? Не важно.
Но неизвестно и то насколько трайлер сам еще задержится у Гавриша. Насколько оправдается его же отправление событий. Кто знает, чем начнется и окончится данная поездка?
Контракт, обязательства подталкивают… Никаких приключений! Фабула, уединение и еще раз уединение, Непреодолимое расстояние от всех. Прочь телефоны, интернет. "Мой роман – задача «А»!


Глава 2

Уладив с упомянутыми делами, заперев на три замка квартиру, оставив на тумбочке приблизительные координаты своего будущего местонахождения… Впрочем, ни у кого второго ключа не было…
Предупредив соседей, чтобы те присматривали за рекламными визитками в дверях, и почтовом ящике, вынимали их заранее, что не привлечь воров, Олег Гавриш, под конец января, самое начало февраля, туда, к лютым морозам уже стоял на обозначенном месте.
Сразу ему не удалось попасть на место, пришлось кататься еще долго по склону, в надежде увидеть один незамысловатый знак – якорь, - разлапистую акацию, под которой прошлым летом он сидел в тени и смотрел через пригорок на море, держа в руках книгу.
Прибыв на место, прицепной дом свой, то есть трейлер, он отсоединил от машины, отогнал джим метров шесть в сторону, и именно так, чтобы из окошка автодома авто было видно.
В ночную пору от окна трейлера лился на ее лак свет, не говоря уже о признательно живущей в небе яркой Луне.
Свет от нее пластом ложился на машину, когда спал человек, и обдавал ее бархатом чистых, тихих облаков, отражающихся в ней.
Поблизости зимнего месторасположения Гавриша, как упоминалось, была лишь, в километрах пятнадцати, крохотная селушка, в которую даже хлеб завозился лишь в сезон, когда наезжали родственники к редким местным бабушкам и старикам, оставшимся в живых. « Морские бабушки» веровали в длинную любовь своих детей, внуков, правнуков…
Те, не без выгоды, заметим, помогали на огородах, поливали и брызгались сами не менее, наполняли овощами и фруктами авоськи и … долой - по городам.
Зимой «морские бабушки» месили ревматическими костяшками муку и пекли в старых печах хлеб.
Сам же писатель в данное зимнее путешествие решил по канонам набора витаминов, сброса лишнего веса…. То есть, скромно.
Таким образом, у него было: морская капуста, замороженный салат, проросшая из супермаркета хлипкая зелень в баночке, которая еле дожила до тепла в трейлере, орешки, сваренный заранее куриный бульон из домашней птицы, каши, обещанные быть приправленными тем самым бульоном, некоторые полуфабрикаты, на взгляд писателя, имеющие право назваться натуральными и постными, мед, яйца и еще кое-что. Он прихватил с собой так же самые распространенные лекарства от простуды, покою сердца, некоторых других внутренних болезней, которые служили особенностям поломок сугубо его организма.
Несколько дней в городе перед выездом в длинную дорогу, держалась весьма тоскливая погода, чтобы назваться просто холодной. Все крутилось около и возле ноля, но вот к началу лютого эдак дало минус десять-двенадцать, а ночью – и до семнадцати добиралось, - вот тогда и пришло время путешествию.
Все, что замерзло раньше,- прибрежная часть моря от берега: окаменевший песок, овраг, опрочневший в силе мороза, лысые отяжелевше-очумевшие застывшие чертополохи, застрявшие сухими элегантными своими когтями в размазанных слипшихся кое-как сугробах, заснувшие кроны деревьев, потюкивающие свой гимн ветками одна о другую, редкая мелкая птица, не находящая себе места, корма здесь, - все это сковалось еще тем предновогодним морозцем, но потом растаяло, и взялось уже вторично, третично. Вот и на Святцы даже, к удивлению всех, стояло тепло.
Сейчас к февральским заморозкам на юге держался минус, дули малодушные ветра. Часты и опасны стали снежные заносы в этот начавшийся сезон довольно длительными вьюгами.
И Гавриш направляясь на стоянку, переваливая колесами через сугробы, иной раз завязая чуть не напрочь, думал:
«Какого хрена меня вообще понесло? Нельзя было просто запереться дома, а ночью выходить на прогулку, как раньше это делал я».
Звук карбюратора так же напрягал.
Дом, предполагал Гавриш, был достаточно утеплен, судя по рассказам бывшего хозяина весьма добротно, но рисковать все же приходилось. Спасала печь, добротная двухколпаковая, способная работать и на мазуте, и на дровах.
В « Мунстерлэнде» была частично снята обшивка, как покупателю ему рассказали, и корпус в некоторых ранее подгнивших местах запенен новым утеплителем. Следы обработки утепления несли на себе в доказательством несколько крупных, оставшихся царапин на борту дома, да и вмятин от неосторожного демонтирования каркаса. Именно это, бросающееся в глаза, позволило торговаться Гавришу до минимальной цены, и именно это он хотел исправить перед будущей перепродажей трейлера, если таковое будет иметь место быть.
Во второй половине дня, расположившись в трейлере, разложив вещи, перекусив и перед тем, как сесть за письмо, Гавриш Олег решил прогуляться, подышать, так сказать, свежим воздухом.
Набросив парусиновую курточку, предварительно надев снизу шерстяной свитер, прихватив с собой пол-литровый термос, зажигалку и одну, всего одну сигарету из лимита положенным им выкуривать до полного отказа от вредной привычки, он вышел из автодома.
В лицо дунул приятный, отдающий водорослями ветер, который тут же взялся за незащищенную голову писателя, яро трепать чуб. Гавриш натянул шапчонку, капюшон с теплой подкладкой выше подкинул на темя, продолжил прогулку.
В шапке, закрывающей уши, было плохо слышать дальние дикие крики чаек, шум прибрежного благородного бриза, униженно теперь перетаскивающего пласты мелкокрупяного снега по станине обмерзшего моря, сопровождало жизнь того намета…
Плохо был уловим тонкий шорох вымерших трав, гимн постукивающих из лесополосы железных веток…
И потому, писатель, сделал несколько накатов на шапочке, выставляя стихии уши.
Так были понятнее висящие в вое далекого неба, сталкивающиеся разноцветом облака, спешащие скорее покинуть пустынное, одинокое место, и не имея понятия, куда спешат.
Будто, рождаясь здесь, стыдились они , облака, своей Родины, и бежали в поисках чего-то лучшего. Но было ли так?
Олег спустился привычным способом по большим ступеням, вынимая руки из карманов, чтобы в случае чего успеть ухватиться хоть за что-нибудь.
Спускаясь, он оглянулся на автодом, убедившись, что печка дает ровный плавящийся кверху, столб темно-серого пара, что жилище его, когда он вернется, будет в достатке нагрето, и можно будет стянуть с себя колющийся свитер и переодеться во что-нибудь легкое.
Кроме простой прогулки, кстати, нужно было присмотреть запас дров. Печь работала на мазуте, но его количество вызывало сомнение, что его достаточно хоть на пару дней.
А Гавриш рассчитывал здесь оставаться, как минимум, на неделю.
И судя по первым впечатлениям, приему , спокойствию природы... Ему тут нравилось.
«Доброе, разностороннее местечко!» - Думал он, глядя только уже в море и еще не по сторонам, отчего дух захватывало: объединенные плоские сугробы, застенчивые волны, бьющиеся о берег, бледно-рыбьи облака, разбегающиеся по сторонам в ращелины которых льются откуда-то из глубины Вселенной ослепительно яркие, вдохновляющие оттенки восточного мира.
«Просто какой-то природным парфюмом, - размышлял Гавриш на сей случай, - не отпускающий от себя ни на шаг, завораживающий… Будто не ты приехал сюда, чтобы забрать самое себя, а Оно, сверху просит тебя уйти с Ним, чтобы побывать на Его Дне Рождения…»
Гавриш шагал по берегу, иногда, останавливался, и выстукивал носком сапога в выгнутые в муках, деревянные корни завязжие и замерзшие в песке, камни, врезанные разными углами в песочную морось. Он остановился, чтобы выколупать понравившуюся ему гальку и крупную ракушку, но ракушка разломилась, а галька не хотела вылезать ни при каких условиях.

«Они, - думал писатель, - выброшенные когда-то штормом, были еще никем не облюбованы. И так и умерли. Здесь и летом редки гуляющие, а пляжникам, что? Трусы лишь бы намочить...»
Он все же искал что-нибудь интересное для себя, - какого-нибудь Куриного божка, природный сувенир.
И в то же время думал над романом. Кроме достаточной стихийности его, фабула была так же достаточно обозначена и выразителен сюжет, нужна была еще какая-то кроха, неформальная и он,кажется здесь, на берегу, искал ее. Она могла выскочить непроизвольно ночью, от дневных впечатлений, наблюдений. Она может стать необходимой находкой, сможет внести значительные корректуры в свойства, форму будущего сочинения.
И пусть этот куриный бог найдется и благоприятствует, сопутствует делам.
И в то же время, Гавриш знал, что не правильно думать о сочинении регулярно, а постоянно – так и вовсе опасно. Так как, вырисовывающиеся герои, характеры их в определенных, эскизно намеченных ситуациях, могут проиграться сами собой, исчезнуть, распылясь...
Ищи ветра в поле!


А потому …
Олег отошел от дома около сотни шагов по беруге, когда понял, что продолжать путь - лучше придержаться земли ближе, так как берег начинал вилять и сужаться и впереди должна показаться пойма, которая опасно прикрыла снежным одеялом само море, и на кторой может быть очень хлипким лед.
Гавриш еще подумал, что стоило бы идти вообще в противоположную сторону, так как берега аналогичны. И здесь, как оказалось, неудачное направление. Он увидел еще, что после заворачивающейся поймы, залысины, вписывающейся круто в берег, дальше шел того хуже – совершенно обрушенный обрыв. Будучи размытым, наверное, недавно, скорее прошлой осенью, основание его было разбито полностью, изуродовано, и лежало огромными тушами валунов глинистого, ухабами тела, в котором виднелись зияющие немыслимые трещины.
Гавриш умно разрешил, что если бы по верху были насажены деревья, то поражения таковыми не были бы. Или были намного щадящими, обрыв держался бы еще десятки лет.
И на сей счет, у писателя возник план поговорить неофициальным образом с официальными людьми местной власти, через свои каналы областных чиновников, своих друзей.
Он хотел, было развернуться назад, когда увидел в развалинах отчетливый глубокий человеческий след.
Сначала ему не поверилось – откуда здесь быть следу, да еще такому четкому, да и свежему?
Он приблизился в шаг, не веря, что стоит дальше идти, сощурил глаза, распялив их край пальцем, как делала одна из прежних его женщин, чтобы рассмотреть все же лучше. Но не стоило и приглядываться – следов, насаженных здесь не более четверть - полчаса тому, а то и десяти минут, была уйма. И они вели наверх.
По спине Гавриша взялась такая платформа, что, казалось – обернись и он увидит, что Что-то или Кто-то его крепко охватил сзади. Он не торопился и пошевелиться.



Глава 3


Гавриш раздумывал. Попасть в этакую историю, было, кажется, впервые. Пораздумав, Олег сделал осторожный шаг вперед, еще и еще один. Ноги предательски подрагивали, грозясь хозяину соскользнуть с видимой выпуклой части глиняных валунов. И Гавриш старался искать подходящее место для следующего продвижения. Логичнее всего было держаться тех вмятин, куда ступали уже следы неизвестного, и другие – параллельные пути, шедшие рядом, так как пришелец часто сваливался, соскальзывая с комьев, оставляя обширные следы своего тела на снегу.
Тот спешил, это заметно. Проймы, оставленные его телом, локтями все чаще обна-руживали себя. Он спешил.
«Кто же это?»
«Факт, что это достаточно сильный и крупный человек, судя по объемам обвален-ного», - рассуждал писатель.
Гавриш шел, тыкая в завалы то ногой, то палкой, подобранной по ходу. Целые каскады сугробов, наращенные здесь сыздавна, вдруг трещали и обваливались, ру-гаясь напоследок.
Фантастические столпы окружавшие Гавриша, будто охранниками стояли этого забытого глухого заметенного места, и только следы неизвестного, продолжавшие вести куда-то, виляющие, торопящиеся, проваливающиеся, говорили, что здесь жизнь существует, и можно отвлечься от навязчиво давящей, сужающей сознание атмосферы гнета и нечисти.
Гавриш несколько раз так же угождал в провалины. Кряхтя, поднимался, сплевывая мокрую грязь, восстанавливал силы, двигался дальше.
«Его, того, что-то гнало, что ли?» Гавриш остановился и оглянулся. Никого. При-слушался. Лишь привычный вой с моря ветра и беспечный шум волн. Ничего больше.
Писатель приподнял шапку, вытер тугой пот. Грозовая черная туча, обещавшая ветру самой убраться, повисла прямо сверху, словно наблюдая за происходящим.
Писатель снял капюшон, здесь, в затишке - ветра не было, а так же стянул шапку. Пар, шедший от взмокшего тела всклубился и совершенно застил дорогу, торчал дыбом вокруг человека.
Гавриш вытер пот повторно, но теперь в местах, которым дал дышать. Отдавая назад немного спинку куртки, расстегнулся и под шеей, стал карабкаться дальше.
Наконец, взобравшись наверх, Гавриш увидел, что следы искомого остановились так же, как и он сейчас здесь.
Потом неизвестный что-то делал на месте, может, отряхивался, и, нет – даже более - сбросил с себя пальто или курточку, так как на поверхности немного взявшейся, так называемой, снежной ветровой доской, запечатлелась обширная бесформенная вмятина.
Гавриш надеялся найти еще какие-нибудь примечательности, бродящего незнакомца, и нашел. В метрах пяти, там, куда следы после отряхивания пошли, потом вдруг вернулись к краю обрыва.
«Он тут стоял, - понял Гавриш, - и следил за мной!»
Писатель резко и полно набрал воздуха в легкие. Волнение не спрячешь.
«Тьфу, - сказал он сам себе, - да, кто бы то ни был. Какая разница? Не черт же тут ходил!» На ум пришла баллада Галича о черте.
Гавриш двинулся дальше, так как следы «черта» не исчезли, но были вполне реальны. Они вели дальше.
Писатель остановился и увидел нечто блестящее, красного цвета в сторонке от тропы неизвестного.
Он свернул, подошел и поднял мятую пустую детскую коробку из-под фруктового сока.
«Тэк-с, начинает что-то проясняться», - подумал писатель, обращая внимание, что детская коробка мелко дрожит в его руке.
« И хорошо, что есть какие-то результаты, указывающие, что это не черт лохматый, а, действительно, человек», - рассуждал он и встал на тропу шествующего тут недавно.
Иногда Олегу Гавришу приходила мысль, что в связи с постоянной работой мозга, каких-то частей его, ответственных за воображение, лингвистику, чтение и прочее – слегка тронулось. Ведь эти все: По, Сфифт, Филипп Дик и другие - спятили же!
Сопровождающее напряжение писательский труд, может случить этакий микро инсульт, а голова, ведь не лопнет, она медленно поражается...
Гавриш остановился и вынул напополам сломанную сигарету. Поискал зажигалку и вспомнил, что не брал ее с собой. Он отбросил остатки сигареты, наклонился к снегу, зачерпнул скупую горсть его, протер губы.
«Иногда в голове чем-то наполняется так, что нужно было б выйти на свежий воздух, постоять, сделать парочку приседаний, отвлечься от всего. Кто знает писательский дьяволов труд!»
Однажды его спросили: счастлив ли писатель? Гавриш, не задумываясь, ответил:
«Скорее нет, чем да».
Все им надуманное, все славные герои его, когда-нибудь вывалятся наружу и пойдут гулять перед ним, пораженным, на свет Божий, которому он упрямо противопоставлял своими работами. Умалишенного его свезут...
Из-за одышки Гавришу пришлось остановиться.
«Куда вели следы?»
Он видел, что след сильно вилял, словно тот человек был не трезв от того сока, или хотел свернуть к лесополосе и делал так до некоторого времени, но потом следы пошли прямой дорогой, и дорога держалась ровно в сторону его писательского, передвижного дома.
Гавриш шел по следам, ступая один в один, пытаясь проникнуться мыслями чужого человека, идти и думать его мыслями. Шаг неизвестного, как ранее заметил Олег, был большим, глубоко утопающим.
«Это – большой человек!»
С боку оставалась редкая лесополоса натыканных теми высокими деревьями, с надломанными старыми ветвями, которые продолжали, как ни в чем не бывало играть свой тихий гимн. Впереди – поле, и автодом.
Пройдя некоторое расстояние, Гавриш уже точно видел, направление снегоходца, оно точно шло к его жилищу.
« Если это бандит или зверь лесной. Как мне реагировать? И машина…»
Следы чужого стали иметь более продолжительный вид. Это значило то, что тот бежал к его дому.
Гавриш поддал ходу. Что-то, страх, тревога – тянули его строго назад.
Он старался об этом не думать.


Добравшись близко писатель видел: следы незнакомца остановились у машины, которую тот обошел, задержавшись у дверцы водительского места. Потом они пошли к багажнику, и тут Олег заметил еще одну вещь в метрах трех от машины. Это была связка толстого каната.
Сразу его было не заметить, потому что канат, отсвечивающийся гладкой змеиной кожей, был отброшен без сопровождающих следов обуви в сторону так, чтобы не попадаться на глаза.
Писатель подошел к веревке, поднял и бросил обратно. Связка была тяжела, громоздка. Не было сомнений, что ее нес мужчина. Сильный мужчина.
Еще раз на ум его навалилось: «Это должно быть крепкий, выносливый и большой человек…» Но он старался отогнать эти мысли. Ведь встреча только предстоит. И нужна была решительность…
«Для чего зимой носить с собой канат? – В развалку Гавриш подходил к автодому, - разве, что ночью утащить прицепом мою машину»?
«Ага, тут паршивец обошел дом, постоял у окна, под самым колесом, куда было удобно встать ногой, подняться и заглянуть внутрь.
«Не было ли еще кого-то – полагал тот большой человек. Но и это могло обозна-чать, что человек, прежде чем просто вломиться, пригляделся, может быть, даже постучал, а потом…»
Своевольное, цепкое воображение Гавриша понесло рисовать картинки настолько детальные, что сердце под курткой гулко заходилось. И он посмотрел туда.
Следы успешно подошли к порогу, осторожно, наступая сами на себя, помежевавшись тут еще, дернули дверь и вошли.
Гавриш помнил, что в глубине одежного шкафа, в его автодоме, едва прикрытым рубашками стояло старое ружье. В нем - один патрон.
Им можно действовать, как пугачом, или в случае голой опасности произвести одиночный выстрел в ногу, например.
«Если теперь я сам не встречу свое дуло прямо на пороге!»
Гавриш открыл дверь, вошел. В доме – никого. Душа кубарем преждевременно полетела, освобождаясь от нацепов фантазий. Но вот … послышался какой-то стук и …
- Хеллоу! – вылезло лицо неизвестного происхождения, крупное, квадратное и ровно загорелое. Из-за шкафа.
«Даже здесь зимой под ультрафиолетом его лицо, может быть …» - мерцало в сознании писателя.
Первое, что пришло в голову о внешности появившегося крупного человека одетого кое-как: «Эскимос!»
Потом, когда глаза оттаяли, Гавриш определил точнее: «Это по всем признакам бомж».
Сдержанно улыбчивое лицо. Разноцветный толстый хлопковый свитер, начинающийся с весомого подбородка, снизу же торчащий наружу, толстовка, поверх него, или что-то неясное еще и все это заперто сверху – драной демисезонной курткой, советской расцветки, с высунутым нелепо, в сторону съехавшего какого-то альпийского воротничка.
Лицо топорное, но сразу его не рассмотреть. Это писатель понял мгновенно.
Резкая, на первый взгляд, строганина физиономии, испещренная неизвестного характера морщин тут же прикрывались добрыми лучами, налепленных где попало трещин по всему лицу, а стоило этому человеку начать говорить, то и все в нем, с его словами преображалось. То ли вкось, то ли правду сообщения. Гавриш не мог разобрать. Лет - тому было пятьдесят.
- Вы кто? – сурово спросил писатель.
Бомж и сам оглядел хозяина с ног до головы, не спешно серыми зрачками перебирая, ответил:
- Я – твой гость.
- Здравствуйте! – заметил Гавриш, ступая вперед и обращая внимание, что бомж даже не шелохнулся.
«Это опасно. Такие люди знают точно, что и когда сделать выпад в самую десятку!»
- Вы дверью не ошиблись? – полудоброжелательно объявил писатель, удивляясь тому, что на это вопрос можно было бы ответить как-то по – другому. Но только тогда гость пошевелился и сказал:
- А по кругу никаких дверей больше нет. Только вы да я...
- Ну, да, ну да…- промолвил Гавриш, стоя в шагах трех от «гостя» и отводя взгляд.
- Я, - пробасил бомж, - в общем-то ненадолго.
- Ну, понятное дело, - вставил мгновенно в едва разлитую паузу Гавриш, не понимая, что ему вдруг стало такого понятно.
- Я-э-э, - продолжил полупьяным голосом бомж, - я э-этот… гражданин.
Гавриш уставился на бомжа.
- Что?
Бомж ступил два шага вперед. Гавриш побледнел. Бомж так же ровно дал назад.
- Я гражданин сего государства, - заговорил он сбивчиво, - и право имею переночевать хоть одну ночь у такого же гражданина.
В его глазах будто слезы проявились.
- Сегодня ночь ожидается холодной. Облака низко идут и вороны вьются. Это к ненастью. Так вы разрешите?
Гавриш отрицательно помотал головой, потом подумал и помахал положительно. Увы, он не мог сказать ни слова, потому что в горле совершенно пересохло. Но тем не менее…
Не растеряв еще там, с улицы решимости, теперь она поперла на всех парусах. Писатель проделал все шаги, что разделяли его с бомжом, посторонил его, едва сдвигая (бомж чрезвычайно неповоротлив) и, протиснувшись, прошел вглубь комнаты. И тут же понял, что совершил грубую ошибку, загнав сам себя в ловушку, тупик. А зачем ему идея пришла изначально, пойти сюда - он не помнил.
Бомж неловко, тяжело обернулся хозяину лицом, туго вороча шеей. И тут писатель в
этой чертовой ловушке ощутил всеми своими анализаторами какой к бесам собачий запах шел от пришедшего!
Гавриш даже закашлялся.
- Я вас особо не потревожу. Вы только дайте мне ночлег, кровать…- Пробубнил между кашляньями бомж.
- Тебя как звать? – Спросил Олег, вдруг проясняя для себя, что сие полубожье соз-дание не так страшно, как его намалевал он сам себе. В лице того обнаруживалось несколько придурковатые, простые, если не сказать - наивные черты, именно при том, когда тот спросил кровать.
- Калабишка Виталий. – представился бомж и протянул руку. Гавришу ничего не оставалось, как отдать свою. Тот взялся за нее и сжал не крепко, но ощутимо. Рука бомжа была почти черна или вымазана чем-то, и Гавриш отставил бы ее временно у приветствующего. Такое брезгливое чувство в нем появилось. Олег взял чайник, чтобы ополоснуть руки.
- Может ты, Виталий, желаешь помыть руки так же?
- А есть у тебя что-нибудь..? – Задался тот.
- То есть?
- Поесть бы ... что-нибудь. Не ел ...с утра.
Писатель расставил руки и оглянулся, как – будто сам впервые здесь находился.
- Ах, да… - А ведь еда была строго регламентирована.
«Теперь что? Ехать домой из-за этого… и денег в обрез…»
- Найдется, конечно, поужинаем… - Он ответил.
Гавриш ощущал, что вонь от бомжа поутихла, особенно когда тот мало двигался. Или нос стал привыкать?
Он потянулся к сковороде, чтобы изжарить несколько кусочков курятины с картошечкой и благожелательно при том взглянул на бомжа Калабишку. Тот отвечал не менее благодарно, но вдруг в лице его молнией прошло беспокойство и все благодаря тому, что сам Гавриш вдруг взвел тревожный взгляд и направил его в место, где должно быть спрятано ружье. Шкаф, где оно стояло, был приоткрыт.
«Возможно, я просто забыл его плотно закрыть, - подумал писатель и прислушался – не сказал ли это он вслух. - Да – нет, ружье сразу и не увидеть».
Глаза бомжа так же прошлись по шкафу. На это раз его движения были куда попроворнее, не так, как раньше. Потом он вновь обратился к хозяину, при том вычитывя что было непонятным в его лице. Это очень удивило писателя, но он спросил:
- Так что же, кто же вы? – Ему по-любому нужно было отвлечь настороженность, напряжение незваного гостя.
Тот же глядел на него вполне разумными глазами, внимательно.


Глава 4
Добравшись близко писатель видел: следы незнакомца остановились у машины, которую тот обошел, задержавшись у дверцы водительского места. Потом они пошли к багажнику, и тут Олег заметил еще одну вещь в метрах трех от машины. Это была связка толстого каната.
Сразу его было не заметить, потому что канат, отсвечивающийся гладкой змеиной кожей, был отброшен без сопровождающих следов обуви в сторону так, чтобы не попадаться на глаза.
Писатель подошел к веревке, поднял и бросил обратно. Связка была тяжела, громоздка. Не было сомнений, что ее нес мужчина. Сильный мужчина.
Еще раз на ум его навалилось: «Это должно быть крепкий, выносливый и большой человек…» Но он старался отогнать эти мысли. Ведь встреча только предстоит. И нужна была решительность…
«Для чего зимой носить с собой канат? – В развалку Гавриш подходил к автодому, - разве, что ночью утащить прицепом мою машину»?
«Ага, тут паршивец обошел дом, постоял у окна, под самым колесом, куда было удобно встать ногой, подняться и заглянуть внутрь.
«Не было ли еще кого-то – полагал тот большой человек. Но и это могло обозначать, что человек, прежде чем просто вломиться, пригляделся, может быть, даже постучал, а потом…»
Своевольное, цепкое воображение Гавриша понесло рисовать картинки настолько детальные, что сердце под курткой гулко заходилось. И он посмотрел туда.
Следы успешно подошли к порогу, осторожно, наступая сами на себя, помежевавшись тут еще, дернули дверь и вошли.
Гавриш помнил, что в глубине одежного шкафа, в его автодоме, едва прикрытым рубашками стояло старое ружье. В нем - один патрон.
Им можно действовать, как пугачом, или в случае голой опасности произвести одиночный выстрел в ногу, например.
«Если теперь я сам не встречу свое дуло прямо на пороге!»
Гавриш открыл дверь, вошел. В доме – никого. Душа кубарем преждевременно полетела, освобождаясь от нацепов фантазий. Но вот … послышался какой-то стук и …
- Хеллоу! – вылезло лицо неизвестного происхождения, крупное, квадратное и ровно загорелое. Из-за шкафа.
«Даже здесь зимой под ультрафиолетом его лицо, может быть …» - мерцало в соз-нании писателя.
Первое, что пришло в голову о внешности появившегося крупного человека одето-го кое-как: «Эскимос!»
Потом, когда глаза оттаяли, Гавриш определил точнее: «Это по всем признакам бомж».
Сдержанно улыбчивое лицо. Разноцветный толстый хлопковый свитер, начинающийся с весомого подбородка, снизу же торчащий наружу, толстовка, поверх него, или что-то неясное еще и все это заперто сверху – драной демисезонной курткой, советской расцветки, с высунутым нелепо, в сторону съехавшего какого-то альпийского воротничка.
Лицо топорное, но сразу его не рассмотреть. Это писатель понял мгновенно.
Резкая, на первый взгляд, строганина физиономии, испещренная неизвестного характера морщин тут же прикрывались добрыми лучами, налепленных где попало трещин по всему лицу, а стоило этому человеку начать говорить, то и все в нем, с его словами преображалось. То ли вкось, то ли правду сообщения. Гавриш не мог разобрать. Лет - тому было пятьдесят.
- Вы кто? – сурово спросил писатель.
Бомж и сам оглядел хозяина с ног до головы, не спешно серыми зрачками переби-рая, ответил:
- Я – твой гость.
- Здравствуйте! – заметил Гавриш, ступая вперед и обращая внимание, что бомж даже не шелохнулся.
«Это опасно. Такие люди знают точно, что и как... сделать выпад в самую десятку!»
- Вы дверью не ошиблись? – полудоброжелательно объявил писатель, удивляясь тому, что на это вопрос можно было бы ответить как-то по – другому. Но только тогда гость пошевелился и сказал:
- А по кругу никаких дверей больше нет. Только вы да я...
- Ну, да, ну да…- промолвил Гавриш, стоя в шагах трех от «гостя» и отводя взгляд.
- Я, - пробасил бомж, - в общем-то ненадолго.
- Ну, понятное дело, - вставил мгновенно в едва разлитую паузу Гавриш, не пони-мая, что ему вдруг стало такого понятно.
- Я-э-э, - продолжил полупьяным голосом бомж, - я э-этот… гражданин.
Гавриш уставился на бомжа.
- Что?
Бомж ступил два шага вперед. Гавриш побледнел. Бомж так же ровно дал назад.
- Я гражданин сего государства, - заговорил он сбивчиво, - и право имею переночевать хоть одну ночь у такого же гражданина.
В его глазах будто слезы проявились.
- Сегодня ночь ожидается холодной. Облака низко идут и вороны вьются. Это к ненастью. Так вы разрешите?
Гавриш отрицательно помотал головой, потом подумал и помахал положительно. Увы, он не мог сказать ни слова, потому что в горле совершенно пересохло. Но тем не менее…
Не растеряв еще там, с улицы решимости, теперь она поперла на всех парусах. Писатель проделал все шаги, что разделяли его с бомжом, посторонил его, едва сдвигая (бомж чрезвычайно неповоротлив) и, протиснувшись, прошел вглубь комнаты. И тут же понял, что совершил грубую ошибку, загнав сам себя в ловушку, тупик. А зачем ему идея пришла изначально, пойти сюда - он не помнил.
Бомж неловко, тяжело обернулся хозяину лицом, туго вороча шеей. И тут писатель в
этой чертовой ловушке ощутил всеми своими анализаторами какой к бесам соба-чий запах шел от пришедшего!
Гавриш даже закашлялся.
- Я вас особо не потревожу. Вы только дайте мне ночлег, кровать…- Пробубнил между кашляньями бомж.
- Тебя как звать? – Спросил Олег, вдруг проясняя для себя, что сие полубожье создание не так страшно, как его намалевал он сам себе. В лице того обнаруживалось несколько придурковатые, простые, если не сказать - наивные черты, именно при том, когда тот спросил кровать.
- Калабишка Виталий. – представился бомж и протянул руку. Гавришу ничего не оставалось, как отдать свою. Тот взялся за нее и сжал не крепко, но ощутимо. Рука бомжа была почти черна или вымазана чем-то, и Гавриш отставил бы ее временно у приветствующего. Такое брезгливое чувство в нем появилось. Олег взял чайник, чтобы ополоснуть руки.
- Может ты, Виталий, желаешь помыть руки так же?
- А есть у тебя что-нибудь..? – Задался тот.
- То есть?
- Поесть бы ... что-нибудь. Не ел ...с утра.
Писатель расставил руки и оглянулся, как – будто сам впервые здесь находился.
- Ах, да… - А ведь еда была строго регламентирована.
«Теперь что? Ехать домой из-за этого… и денег в обрез…»
- Найдется, конечно, поужинаем… - Он ответил.
Гавриш ощущал, что вонь от бомжа поутихла, особенно когда тот мало двигался. Или нос стал привыкать?
Он потянулся к сковороде, чтобы изжарить несколько кусочков курятины с картошечкой и благожелательно при том взглянул на бомжа Калабишку. Тот отвечал не менее благодарно, но вдруг в лице его молнией прошло беспокойство и все благо-даря тому, что сам Гавриш вдруг взвел тревожный взгляд и направил его в место, где должно быть спрятано ружье. Шкаф, где оно стояло, был приоткрыт.
«Возможно, я просто забыл его плотно закрыть, - подумал писатель и прислушался – не сказал ли это он вслух. - Да – нет, ружье сразу и не увидеть».
Глаза бомжа так же прошлись по шкафу. На это раз его движения были куда по-проворнее, чем раньше. Потом он вновь обратился к хозяину, при том вычитывая что для него было непонятным в его лице. Это очень удивило писателя, но он спросил:
- Так что же, кто же вы? – Ему по-любому нужно было отвлечь настороженность, напряжение незваного гостя.
Тот же глядел на него вполне разумными глазами, внимательно.


Глава 5

- Да так-с, нормальненько, - ответил Калабишка и прыснул в смехе.
Гавриш проглотил ком в горле, глядя в желто-черный ряд зубов бомжа.
«Ничего себе - начало!»
Но бомж не мог самостоятельно прекратить хохот. Он и не стремился к спокойствию. Его крупная рука легла на край подвесного стола, и стол перекосился и скрипнул.
«Что за херня? Может, он псих! Точно – псих!»
И к своему удивлению Гавриш сам растянулся в улыбке, не в силах ее сомкнуть. В этом смраде нечистого человека, его дурацкого смеха, грязи, вони, и вообще -хорошенького начала, воображение писателя просто зашкаливало чертило черте что...
- Ну, вот! – Внезапно закончил бомж. – Мы хорошо понимаем друг друга.
Гавриш все еще не мог справиться с идиотской улыбкой и весело глядел на при-шельца.
«Да, черт, что со мной: этакое такое!» - Представлял его мозг.
- Я знал, - говорил внезапно успокоившися бомж, - у нас найдется точка соприкосновения.
- Да какая точка? – Голос писателя по-ребячески взвизгнул и он еще раз глубоченько захватил смрад, в котором пребывать ему подарила судьба.
- Точка гражданская и человеческая! – Торжественно объявил бомж, самым серьезным образом глядя в глаза Гавришу.
Писатель подумал: «Или рассмеяться еще или чего?»
Но он принялс также сосредоточенный вид и давай сверлить бомжа его же мышлением. Последний отклонил голову, смялся. Видно – был смущен.
«Вот и рычаг! Нет, все – таки бомж есть бомж. что с него взять? И не так уж он страшен. В нем просто пребывает нечто шизоидное. Вот и сейчас…»
Калабишка сделал полушаг в сторону мгновенно опешившего и предательски побледневшего писателя, и тот час отступил, удовлетворяясь чем-то.
«Да он мне тренинги устраивает, черт волосатый!»
Вонь медленно разлазилась по трейлеру. Гавриш даже чувствовал это. Как она присаживается на его альпийской свежести полотенца, на кровать, аккуратно застеленную и прикрытую сиреневым одеялом. Как вонь неспешно проглядывает, читаемые им книги и присаживается у папки с рукописью.
- Что же вы в этих краях ищете? – Чуть не вскрикнул Гавриш, и в половине фразц, тут же снижая тон. Он интуитивно понимал, что требуется гибкость с этим полудурком и так как, во всяком случае, сегодня от поганца не избавиться, придется общаться.
- А кушать - как?
- Ах, да! – Писатель произнес иронично, обратился к провонянной сковородке. Ему даже было интересно, каким смаком теперь его стандартное блюдо будет приправлено.
Он занялся готовкой. Быстро наклонился к шкафу с картошкой, думая на пару перемешать ее с яйцами.
Под надзором бомжа ловко, будто того и не было (хотя всегда раздражает, когда кто-то стоит за спиной...), принялся кромсать продукт.
- Вы, не так делаете, - бережно заметил бомж.
- Что не так-с?
Калабишка тронул своим грузным телом и совершенно неожиданно, просто самым необыкновенным образом близко подошел к Гавришу так, что оттолкнул его в сторону, не значительно, но оттолкнул и сам взялся за дело.
«Или мне ему сразу в лоб дать или как?» - Это отчетливо возникло в уме Олега.
- Вот, глядите… У вас и нож тупой. Ты же просто все переводишь! – говорил бомж и немедленно принялся за чистку по-своему. Писатель с подрагивающей головой глядел на него, на ходящие руки его и не понимал, что здесь, кому здесь все это говорится?
Бомж, тем временем, совершенно отвлекся от хозяина и большими грязными руками владел картошкой, перемещая ее в ход отстругиваемой поверхности, а очистив одну, он зачем-то обнимал ее, зажимая плотно в руке, словно желая отжать с нее сок, и после этого только клал в миску с водой.
«Нет, это я жрать не буду!»- Неслось в голове забитого в угол писателя.
- О книгах великих, известных философов, писателей, психологов поговорить можем…, - объявил вдруг бомж.
- Чего? – Сдавленно произнес Гавриш.
- Ну там, э-э, Демократе, Секрита… - Межевался и краснел, к счастью Гавриша, Калабишка.
- …те! – Закончил писатель, едва сдавливая смех.
- Что: «те»? – Бомж остановился, прерывая работу. Нож в его руке встал торчком.
Гавриш хотел откашлятся, но дыхания для этого не хватило. Он произвел в себе нечто между сглатыванием и храпом, исходящим от верхнего неба.
- Так как? – Переспросил бомж, расплывающийся в глазах Гавриша.
Последний приспустил голову, все же сглатывая ком. Силы нашлись - разок и кашлянуть. Потом он пожал подергивающими плечами.
- То-то же! – Нагло заключил Калабишка и снова обратился к чистке. В этот раз, верно, переживая и сам, так как пропустил один отжим вычищенного овоща.
«Должна же быть в нем какая-то точка», - думал Гавриш, молча, смиренно наблюдая и считая картошки.
- Так, что вы тут ищете, в этих краях? – Спросил писатель, не помня, задавал ли он этот вопрос.
- Правды ищу, - спокойно ответил бомж и так же спокойно посмотрел на нового приятеля.
- А-а… - протянул писатель и предупредительно подумал: « С этим психом нельзя палку перегибать!»
- Я, знаете ли, тоже, как вы – путешествую. Знаете ли, люблю романтику…
«Ну, да, это заметно!» - Вставил себе Гавриш, и легко, свободно, без брезгливости потянул носом заполонившую весь трейлер вонь.
«И, черт! К этому же нужно будет привыкнуть. А ночь впереди!»
- Я вижу, вы читаете? Любите философию?
- Ну, так… - покривил душой Гавриш. «Он еще не знает, что я пишу…»
- И что в книгах пишут?
- Да, разное… - Ответствовал Гавриш, чувствуя, что превращается в какого-то идиота.
- Вы не переживайте, я вас не задержу. И вы меня - нет.
«Разумеется!»

«Человек живой, пусть себе греется. Есть я не стану с ним... Продуктов, ради Бога, на один ужин для несчастного не жалко. А поговорить, что ж - можно. Ведь этот человек из самой, так сказать, глубинки. Из народа…»
Бомж поставил руку на миску с очищенной картошкой, полоща вместе с тем, в ней края пальцев и вопросительно посмотрел на товарища. Писатель почувствовал, что его сейчас стошнит. Ему нужно было как-то это преодолеть, и он с занятым интересом откликнулся на взгляд бомжа.
- И все? – Спросил тот.
Гавриш очнулся, понял. Он стал ковыряться снова внизу шкафчика, вытягивая из целлофана яйца. Достать все – значит разоблачиться количеством запасов.
Он вытянул три яйца наверх.
- Отличненько! – Согласился Калабишка. – А колбаска имеется?
Гавриш понял, что если он сейчас сделает движение мимикой не то – бомж его раскусит.
С независимым и максимально искренним видом писатель полез в крохотный холодильник. Но нельзя было сделать так, чтобы Калабишка не увидел содержимого холодильника, так как дрянная дверь открывалась в его сторону.
И писатель чувствовал, как бомж в мгновение ока все прошарил в нем. Гавриш потянул за целую палку молочной колбасы, лишь бы скорее притворить холодильничью дверцу. А когда оглянулся – бомж вовсе и не глядел на него.
- Вот, - благородно предложил Гавриш и положил всю палку на стол.
- Ну! Этого многоватенько! – Отметил бомж тут же, и оскалил вновь черно-желтые зубы.
«Естественно – «многоватенько»! Мне вообще, этого на неделю!»
- Мы сделаем так! – Шершаво произнес бомж. Гавриш закрыл глаза, когда тот потянулся к колбасе, желая ее то ли прощупать, то ли обжать своими мерзкими руками. Когда открыл глаза – весомая часть колбасы была отделена, а поменьше отодвинута к хозяину.
«Ну, ладно, - решалось в голове Гавриша, - все – равно на диете!»




Остальное на ЛИТНЕТ. Автор: Виктор Пеньковский- Эсцен. Бесплатно

Глава 16


Гавриш посмеялся над рассказом бомжа, спросил:
- Почему вы не выбросили ту вашу вилку?
Калабишка помялся:
- Не знаю. Природа у меня такая. Ничего чужого не беру и свое берегу. Не знаю…
- Понятно. И как же вы выбрались из того положения?
- Из кабинета?
- Вы же вошли в него?
- Я вбежал в него. За столом, еще того образца, сидела пышная женщина с каким-то замасленным или вспотевшим лицом. Она пила чай. Увидев меня, причмокнула от неожиданности, немедленно оставила чашку и, не успев заглотнуть ту свою очередную порцию, пригнула голову, чтобы справиться с жидкостью. Потом громко статно сказала:
- Уважаемый, у нас обеденный перерыв! Не знаете, что ли? – Короткие пальцы ее, отпустившие чашку, мелко принялись стучать по стопке исписанных листов. Она ждала, чтобы я покинул помещение.
Не знаю почему, наверное, услышав, в коридоре шлепающие шаги. Моих преследователей? Я (что меня принудило?) низко поклонился этой даме. Она никогда не видела, чтобы посетитель ей кланялся. Поднялась, цепляя несколько раз животом край стола.
Я взялся за дверную ручку и дернул на себя дверь, чтобы захлопнуть потуже. У меня возникло такое желание – рассказать этой женщине, глядевшей на меня уже не так серьезно, по – другому, как-то понимающе, сочувствующе. Или мне казалось? Рассказать ей некоторые нюансы моей жизни, то есть сегодняшних приключений. Я даже начал что-то под нос бубнить, отложил вилку на ближайший ко мне стол, проделав скромных два шага вперед. 
- Мужчина… - Услышал я от нее.
 А в дверь раздался крепкий стук.
- Варя! – Кричали с той стороны.
- Вы за справкой, мужчина? – Непринужденно говорила женщина, потрясывая складками живота. - Я помню вас. Секретаря сейчас нет. Приходите через час, понятно?
Я кивнул, переспросил:
- Через час? – И собрал пот со лба. 
Женщина села на место, пододвинув под зад удобнее стул, крикнула на непрерывающийся стук в дверь.
- Да. Кто там?
- Варя! – Кричали с той стороны и дергали дверь. Дверь не могла распахнуться. Ее заклинило.
- Хорошо, - ответил я так же непринужденно, - я тогда позже подойду…
- Да, мужчина, будьте так полезны... – Ответила она и поднесла чашку к носу, все еще непременно ожидая, когда я выйду.
- Хорошо, - повторил я в прошлой ноте непринужденности, отмечая для себя чистые огромные окна в сим кабинете, - я обязательно зайду... 
Она отставила чашку, предупредительно цокнув ее дном о стол, подобрала щеки в каком-то продвинутом высказывании. Уставилась на меня вопросительно, едве сдерживая новые слова, подопекающие язык.
Я направился к окну. Она сопутствовала мне обмершим взглядом. Я  шагнул на стул, стол, оглянулся непринужденно, переступил на подоконник и, дернув раму, вышел в окно. 
Женщина с чаем, краем глаза я увидал, плеснула жидкостью на свое водяное блестящее платье.
 Я же уже бежал по делянке с цветами, выращенные тут соцработниками, перешмыгнул низкий забор и, не оглядываясь, мчался, куда глаза глядят.
- Вы больше, я так понимаю, не виделись с той девушкой. – Вмешался писатель.
- О, если бы!.. Если бы было так, я бы вам всего этого не рассказывал. Вся история до того  - лишь предисловие.
Я увидел ее – девушку. В своем бегстве. Она шагала, размахивая какой-то плавной сеточкой, думая о чем-то своем, не обращая внимание на окружающий мир. Я притормозил, приубавил шаг, махнул по макушке взъерошенные волосы, стер с лица ладонью пот.
Она прошла мимо, кратко вскинув на меня глаза, но потом еще раз, заинтересованно и потому, наверное, что я и  сам не мог оторваться от нее. Я минул ее, и мне кажется, она все-таки еще раз обернулась, так – вполоборота, опять-таки заинтересованно посмотрев мне вслед, и шествовала дальше. Ох уж эти любопытные студентки! 
Я, завернув за ближайший угол, драпал со всех пят. 
В лес прибежал запыхавшись. Быстро стянул с себя чистую одежду, чтобы поменять на старую, привычную. Бухнулся за шалашом, в теньке. 
Ощутил гнетущую тяжесть пустого желудка, вынул баклагу с водой и сгрыз оставшихся пару коржей. Этим и перебился весь следующий день.
Разумеется, я должен был покинуть место. Мне это ничего не стоило. Жаль было только, что люди так приняли меня. Приняли более, чем за чужого, за другого… 
Есть хотелось сильно. 
Уйти решил в ночь. 
По Южному Кресту и с помощью кулаков я легко мог определить угол моего дальнейшего путешествия в сторону юга. 
Но уже с вечера так заволокло небо непроглядными тучами, и снова полил дождь…

И самого меня сильно клонило в сон. К тому же, я нашел воронца, и приготовил  из него горячий напиток, вымачивая в нем крошки сухарей. От этого еще больше разморило. Просто сласть.
«Ничего военного, если я отправлюсь с самого раннего утра. Этак часа в четыре. Дорогу видно будет, да и пойду пролесками. Кому я нужен? И даже если меня выловят… Я – никого не трогал никогда…» Все это успокаивало, убаюкивало. 
Ночной лес шуршал в торопливом питии от жажды долгожданных ливней. 
В эту ночь лило, как никогда. Я поправил крышу моего жилища и теперь лежал ни спине, на сухих ветках и подсушенной траве, раскинув руки. 
Ни комаров тебе, ни мух. 
Лесной озон, прибитый запах разнотравья, шорох подламывающейся травы, звон листвы. Животные отсиживались в своих норках.
Утро заглянуло в мой шалаш ярко обжигающими лучами солнца. 
Я поворочался еще с боку на бок, понимая, что идти надо. Какая-то тоска внутри меня взялась, и я стал думать о ней.
 Давненько так не ворочалось. Желудок смиренно молчал. Я боялся в него и воду влить, ибо  тот начал бы тут же свою прожорливую деятельность. Пока же он давал о себе знать лишь ленивым переборчивым урчанием.
Я закрыл глаза и думал о том, что если бы я был женщиной или той девушкой, то хорошенько разрыдался бы в своем шалаше. 
Громко, горячо, от всего сердца. 
Но я – мужчина и выдавить из себя душащую тоску, хоть каплю ее – не так-то просто. Не этаким образом, однозначно.
 Наконец, я бодро поднялся. Вышел наружу.
Все, понятное дело, выглядело по-иному. По лесу, будто большая чистящая машина прошлась. Все блестело, благоухало, благообновлялось.

 Птицы, радостными косяками, едва не сталкиваясь, друг с другом, и, наверное, задеваясь крыльями, носились под кронами подросших деревьев.
 Я пошел по нужде, а, возвращаясь, мимоходом сделал с два десятка шагов в сторону знакомой нам опушки. И что же? Я увидел корову, мирно пожевывающую  траву.
«Значит…»
Я стоял  долго и небезопасно, выдавая себя целиком так, что и корова меня заметила, махнула  в приветствие хвостом.

Глядела на меня яблоками своих тяжелых полуравнодушных глаза и продолжала жевать, мешкала широким языком во рту.
Я пригнулся, подумал: « Мне бы идти б…» Но … девушка.
«Зачем это? - Рассуждал я и дергал свой чуб, - зачем?
Тем более теперь, в этой обстановочке.… И переодеваться надо… 
Да не в том дело…»
В полуприсядку я вернулся к шалашу. Принялся переодеваться, механически. Я не видел еще девушки, которая, по моим представлениям должна была быть там, по обычности своей, на старом месте - лежать в траве.
«Но трава-то мокрая! - Соображал я. – Может быть, это ловушка ? И никакой девушки там нет? А корова тогда...?»
Бежать? 
Я бросил на половине свое дело переодевания. И пошагал в сторону животного.
По рукам били хлесткие хвосты длинной осоки. Сандалии были переполнены росой, хлюпали и расползались.

Продираясь сквозь пахнущий лунник, я зачем-то сорвал несколько фиолетовых цветков. 
Я вышел в центр опушки и искал то вымощенное место, где могла  лежать девушка. Как-будто впервые, будучи здесь, не мог сориентироваться. Бесславное мое внимание троилось: в голове пчелилась масса тем. Но я сыскал свое сокровище, выверив глазами.
 Уверенно зашагал навстречу. И вот ... ее ноги. Она лежала на боку. Спиной ко мне. Изящно выгнутый позвонок...Одна нога была на другой, чуть подсобрана. Обе, оголенные выше колен. В глаза мне вонзилась эротическая линия бедра, точеные щиколотки, розовые пяточки... Она читала книгу, а в ушах  ее были наушники. Шейные мышцы чуть подергивались в такт только  ею слышимой музыки. Я стоял над ней. Она не видела меня. Долго. И только необычная тень, прибывшая к ней – моя тень, заставила ее обернуться…



Cвидетельство о публикации 551682 © Виктор Пеньковский-Эсцен 07.07.18 22:11
Число просмотров: 17
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 1)
Выставить оценку произведению:
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2018
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 352
Из них Авторов: 15
Из них В чате: 0