Меню сайта
Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Дата: 15.05.18 20:06
Прочтений: 13
Комментарии: 0 (0) добавить
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт КС Стиль Word Фон
БЕГОМ НАВЕРХ. Простая история
БЕГОМ НАВЕРХ
Взрослому человеку может показаться, что этот пятилетний ребёнок болен разумом или
никчемный фантазёр, — но этот мальчишка точно в е р и л в чудо и даже не понимал, что
счастлив этой верой!
Вот что он делал: он держал на раскрытой вверх, к небу, ладони
крупного жука — бронзовик? майский? — и быстро, мелькая сандалиями, бежал по ромашковому
лугу,свободной рукой отчаянно махал, как птица крылом…
Мальчишка всерьёз верил, что либо жук взлетит, прихватив его ввысь, к небу,
либо он спасает жука, научая того летать, раскрыв жёсткие крылышки.
Как жаль, что подобные фантазии взрослые насмешливо называют бредом, давно перестав бредить сами.
Кроме счастливых…

1
…Натуся — коренная москвичка, поэтому она отлично знает город и его достопримечательности, но последний раз была в Третьяковской галерее ещё школьницей, с классом на экскурсии. Конечно, она была и в Планетарии, панораме «Бородинская битва», зоопарке, в Политехническом музее — но всё тогда же, школьницей.

А вот приезжий из Рязани, Костромы, Сольвычегодска, Усть-Каменогорска посещает достопримечательности столицы гораздо чаще, по простой причине: он приехал именно и специально для того, чтобы вживую, а не по телевизору, нагуляться по Красной площади с трёхчасовым заходом в ГУМ, по древнему Зарядью, тихим, старинным переулочкам Бульварных и Садовых, а чтобы не слыть «деревней» в своём посёлке — обязательно сходить в Кремлёвский дворец и какой-нибудь новомодный театр.

Приезжему непременно надо посидеть в ложе Большого; поохать, цокая языком от удивления, у стеклянных витрин Алмазного фонда, Оружейной и Грановитой палаты; обозреть Лужники с высоты Ленинских гор, где Наполеон ждал ключи от города; наесться до отвала знаменитого московского пломбира и… Успеть бы всё за отпуск или командировку.

Натусе всё это видела — и ладно. Да и некогда. Вначале школа, выпускной, наконец поступила пусть не в МГУ, о котором мечтала, а в Историко-архивный институт, ну и неважно, ведь главное — быть студенткой! Познать студенческое братство, иметь кучу друзей, ездить с ними «на картошку», быть причастной к чему-то важному, полезному для общества, для людей.

Умненькая Натуся думала, что, закончив школу, она поднялась на новую ступень жизни — ближе к чему-то далёкому, ещё неопределённому, но очень важному, главному и, конечно, счастливому.

Поэтому, не желая прерывать привычный шумный и суетливый темп школьной жизни, она по совету подружки сдала документы в архивный вуз, легко выдержала экзамены, стала студенткой; и пусть вместо уроков и контрольных работ — зачёты, семинары, лекции, словом — похоже на школу.

Но теперь она уже не Натуся, а комсомолка Наташа, детское имя отпало вместе с детством, но ещё не осознаёшь не только свою самостоятельность, но и о т в е т с т в е н н о с т ь за свои уже взрослые поступки.

Теперь не учителя, которые знали тебя много лет и всё, на что ты способна, теперь — преподаватели, которые вздыхали и смотрели на новоиспечённых первокурсников как на взрослых, но всё-таки ещё детей, и что с них взять? Провалил студент зачёт, и преподаватель не решается «неуд.» влепить в зачётку, а студенты смотрят наивно на экзаменатора, как на строгого, но родного учителя: авось вытащит, как в школе, не может быть, чтобы «засыпали», авось выкрутимся.

Наташа не ошиблась, выбрав студенческую жизнь, наполненную эмоциями, переживаниями и таким же сумасшедшим ритмом, как и в школе. Ведь студенты не только «грызут гранит науки», это ещё и пора новых знакомств, веселья, студенческой самодеятельности, форматной стенгазеты и многого другого важного, но главное всё же — учёба.

Наташа, по инерции после школы, принимала активное участие в общественной жизни института, ни от чего не отказывалась, хваталась за всё, что предложат, хоть спеть, хоть рисовать в газете или постоять за спортивную честь своей группы на соревнованиях по волейболу, или написать статейку.

Первокурсники жили дружной семьёй: отмечали праздники, списывали конспекты, занимались в библиотеках и не просто радовались успехам друг друга, — они не делили успехи на «свои» и «чужие», переживали друг за друга.

А пока она, как и все, готовилась к первой своей сессии, волновалась, кого-то «тянула» она, кто-то подтягивал её; не хватало конспектов, времени на сон. В столовой торопливо съедали котлеты с макаронами, запивая компотом, и галдели о только что прослушанной лекции, торопясь на следующую.

Увлекшись учёбой, лекциями, семинарами, Натуся не замечала, что происходит в её семье — у мамы и папы.

2
Первая сессия Наташи выпала на слякотную, дождливую зиму. Не верилось: январь, а все ходят под зонтами, температура почти летняя — двенадцать градусов.

И вот однажды…

Кто-то сказал, что в Доме книги появился нужный и редкий учебник, — и Наташа помчалась туда, прихватив подружек. Весёлая стайка студенток, выскочив из метро, укрываясь зонтами от всё-таки холодного дождя, не дожидаясь троллейбуса, побежала на Калининский проспект, и в холле Дома книги, закрывая и отрясая зонт от капель, Наташа неожиданно увидела у высокой стеклянной витрины, заставленной книгами, — папу.

Она хотела было, обрадовавшись неожиданной встрече, да ещё в рабочее время, крикнуть ему «Ой, папа, ты как здесь?», но осеклась, потому что он был не один. Рядом с ним стояла скромно одетая женщина в плаще, опустив руки, и не просто стояла, а упала лицом папе на грудь и явно плакала — тихо, сдержанно.

А папа утешал чужую женщину так, как всегда успокаивал только её — Натусю: и когда у неё потерялся пластмассовый ёжик в песочнице или у плюшевого мишки отвалилась лапа; и когда сломался трёхколёсный велосипед; и когда несправедливо поставили тройку по алгебре; и когда «провалилась» на экзаменах в университете, — нежно гладя по голове, плечам, целуя макушку, шепча что-то ласковое, утешительное, а потом, держа за плечи, отстранит Натусеньку от себя, улыбается, заставляя и её улыбнуться: «Ну? Всё прошло, да? Мы больше не плачем, да? Всё будет хорошо, дочурка».

Но сейчас он точно так же утешал — чужую женщину: нежно оглаживая её плечи и что-то шептал ей на ушко.
В детстве Натуся видела ссоры родителей, однако она была мала, чтобы понимать причину сдерживаемого гнева, а потом, школьницей, увлечённая учёбой, школьной жизнью, она вообще не замечала их отчуждения, а просто жила в своём устойчивом мире, не замечая разлада между родителями.

Папа Натусе всегда был много ближе, чем мама, — сдержанная, суховатая, слабо озабоченная хозяйством и весьма углублённо — журналом мод.

А для папы нет ничего главнее, чем Натусенька, её настроение, интересы, глупые девчачьи проблемы, к которым, однако, он относился серьёзно. Его нежность вполне заменяла материнскую ласку. Натуся никогда не сомневалась, да это и в голову ей не приходило, в безоговорочной любви и преданности папы.

…И вдруг — чужая женщина, встрявшая между ними!! Наташа растерялась, но отвернулась в надежде, что он её не заметил, и побежала с подружками разыскивать учебник. Но сердце её дрогнуло тревожно.

Наташа никак не могла решить: сознаться ли папе, что видела его в Доме книги в неурочное время, а главное — так интимно с чужой женщиной. Приглядываясь к папе, она стала замечать односложные вопросы-ответы родителей, и наконец до неё стало доходить, что случилось нечто серьёзное, что это не простая ссора, что оказывается, мир их семьи нарушен, но вот давно ли? И почему? И та чужая женщина рядом с папой — не она ли причина разлада родителей?

…Ура! сессию сдала вся группа, решили отметить первый успех в кафе-мороженом. Вскладчину заказали на всех пломбир — каждому три белых шарика с клубничным сиропом в большой стальной вазочке, по стакану лимонада, а одну большую шоколадку поделили, ломая на мелкие кусочки.

Наташа не получала отказа от папы, который в меру не стеснял дочь в её расходах, и даже теперь, когда она гордо получала «заработанную» стипендию.
Однако не все её новые товарищи имели такую возможность, некоторые даже умудрялись подзаработать на почте, вокзалах, грузчиками, курьерами.

Ей вполне хватало стипендии и «ручных», как говорит папа, денег; однажды она рассмеялась: деньги надо называть «карманные», а папа не согласился: у тебя, дочка, карманов-то и нету, а вот руки загребущие — это да!

Наташа не щеголяла в модных сапожках или кожаной куртке; ей было всё равно. Главное в жизни — стремиться к чему-то большому, что ожидает тебя впереди, от чего потом будут головокружительная радость, грандиозные успехи, счастье, в конце концов, которое тоже, как и будущее, было размыто, необъяснимо: а что такое счастье? И когда оно наступит? Поэтому, рассуждала «зелёная» молодёжь, пока нужно просто учиться, веселиться, а потом, в этом далёком будущем, — разберёмся, что к чему…

3
… Наташа с родителями переехала из родной коммуналки в центре Москвы в новый дом, на обалденно высокий, пятнадцатый, этаж, в просторную двухкомнатную квартиру, полученную отцом — передовиком производства.

Натуся, по молодости, не очень переживала покидать старый, тесно переселённый кирпичный, ещё дореволюционный дом, где она росла; двор как колодец, где было удивительно тихо, несмотря на то, что за домом шумела улица с трезвонящим трамваем, рёвом машин, гулом большого города.

В их старом дворе рос единственный высоченный вековой тополь, на который не рисковали залезать даже мальчишки. Удивлялись жильцы: как он выжил в их «каменно-асфальтовом» мешке, размашисто выставив корявые ветви и сучья.

Маленькой Натусе, любящей сказки, верилось, что с макушки тополя видны Африка с пальмами и обезьянками, синее море с белыми корабликами, знакомое только по книжкам, а тёмной ночью с вершины тополя можно дотронуться до звёздочки…

И вот Наташа — взрослая, студентка первого курса, благодарна мудрому папе за то, что он в детстве не вразумлял правдою дочь, а наоборот, не только выслушает её детские фантазии, но и помечтает вместе с ней.
Её папа — удивительный! «Оседлав» палку, он с гиканьем и свистом носился по кругу во дворе вокруг тополя, хлестая «коня», а Натуся хохочет и тоже «оседлает» прутик.

…У Наташи словно открылись глаза: давно ли начался разлад между родителями? И почему раньше она не замечала, как папа, сидя за столом на кухне, погрузил ладони в шевелюру и покачивает головой, будто от зубной боли, но стоит Натусе застать его в таком положении, как он, встрепенувшись, искусственно-бодро радуется дочке, скрывая свои переживания.

Но что его беспокоило? Он вроде здоров, на работе, с его же слов, порядок полный. Наташе стало ясно, что у папы есть какая-то тайна, которую он не может доверить даже повзрослевшей любимой дочке.

Так что это за тайна? Кто та женщина, которую папа нежно утешал?

И посоветоваться не с кем. Может, с родной тётушкой, которую она теперь видела редко и только у неё дома, потому что мама терпеть тётю не могла, да и тётушка, чтобы избежать скандала, «не портить всем нервы», не приезжала к ним в гости.
Тётя наверняка знает тайну своего брата, и надо хорошенько её расспросить.

…Тётя Тамара жила в зелёном спальном районе, тихие дворы густо засажены липами, тополями, рябинами и берёзами, которые, соревнуясь в росте, вымахали выше не только крыш пятиэтажек, но доросли и до крыш девятиэтажных домов, при сильном ветре стегая балконы ветками.

Тётушка встретила Наташу, радуясь её нежданному визиту и поругивая за длительное отсутствие, но, вглядевшись в лицо племянницы, встревожилась: не случилось ли чего с ней или папой?!
Тётя Тамара, новоиспечённая пенсионер, намного старше папы; хозяйственная и хлопочущая по дому с утра до глубокого вечера, всю жизнь в замужестве посвятила «дому».

Она и Наташу с детства приучала к тому, что главное в жизни женщины — семья, муж и дети, хозяйство; учила племяшку штопать носок на грибочке, подшивать занавеску, вышивать на пяльцах.

Наташе это всё когда-а-а ещё понадобится, но малого ребёнка легко увлечь делом, если при этом нахваливать первые успехи. Натусенька не замечала горько-язвительных тётушкиных интонаций, обращённых к брату, отчего тот хмурился и расстраивался. А тётушка, обучая Натусю вышивке крестиком, при этом выразительно поглядывала на брата: «Запомни, Натуся, женщина в доме д о л ж н а обслуживать мужа, ухаживать за ним, он д о л ж е н быть ухоженным, опрятным, чистым, и всё в доме д о л ж н о блестеть».

4
В доме у тёти действительно всё блестело: паркетные полы, оконные стёкла, зеркало трельяжа, к которому прислонились фото родных.
Навещая сестру, отец брал с собой Натусю. Увлечённая книжками с картинками, она, сидя на диване, болтая ногой, слышала, но не понимала горячих призывов тётушки, обращённых к папе («О н а просто негодяйка», «Так нельзя жить, дорогой мой», «Говорила же я тебе, что всё плохо кончится»), на что папа, понурившись, тихо оправдывался: «Ну что ж… Уже поздно, ничего не поделаешь…»
Потом взрослые, вспомнив о Натусе, прекращали шептаться, тётя звала всех пить чай. Натуся радостно вскакивала с дивана и залезала на «взрослый» стул, на подушечку, специально для неё подложенную.

На прощание тётя Тамара собирала «узелок на дорожку», — завёрнутые в газету пирожки с капустой и яблоками, котлетки и баночку крыжовенного варенья. Натуся удивлялась, почему папа хмурится и нехотя отталкивает руку сестры с авоськой: «Томочка, ты же знаешь, как о н а всё это воспримет, опять скандал будет… Я не возьму, спасибо». А тётушка учила папу, как оправдаться перед н е ю взятым узелком «на дорожку».

Натуся смекнула, что папа отказывается брать гостинец, который почему-то нельзя показывать маме, и сама схватила авоську: «Ой, папочка, а я по дороге всё съем!» — на что взрослые рассмеялись, а тётя спросила: «А живот не лопнет?»

…И вот тётя Тамара обнимает племяшку, упрекая её в том, что она «забыла дорогу к родной тётке», и тут же принялась хлопотать-кормить сильно похудевшую Наташу.

Конечно, после столовского супа и макарон тётушкины пухленькие котлетки с жареной картошкой — это наслаждение и обжорство, и только после слов тёти («Дома-то такое небось мать не приготовит») Наташа вдруг впервые задумалась: а действительно, мама не любительница готовить вообще и тем более вкусно, не говоря уж про пироги по воскресеньям, как у тёти.

Вдовая Тамара, большую часть времени проводя в одиночестве, несказанно обрадовалась племяшке и, накормив её досыта, присела на диван, заваленный вышитыми подушечками, похлопала ладонью по сиденью, зазывая сесть рядом:

— Ну а теперь рассказывай, что стряслось? С папой действительно всё в порядке?

Наташа потупилась:

— Не совсем… Да нет, он здоров, здесь другое. Мне нужно знать правду: почему он стал не такой?

— Ты только сейчас это заметила? Ну рассказывай.

И Наташа, то вскакивая, то опять садясь на диван, жестикулируя так энергично, что задела рукой высокий фикус в кадке возле дивана, поведала тёте Тамаре о встрече с папой в Доме книги.

Знание правдивых обстоятельств не только не всегда на пользу, но бывает, что из-за неё, правды, ломаются судьбы, возникают ещё большие проблемы. Но тем не менее тётушка поняла, что Наташа вполне созрела для того, чтобы узнать семейную тайну — но дозированно, щадя ещё неокрепшую юность…

Тётушка поведала Наташе историю женитьбы её отца на Катерине; против этого брака была вся семья — и она, сестра, и их мать, бабушка Наташи, которая, не желая совместного проживания с постылой невесткой, вернулась в родную деревню, где с горя ли, с болезни вскоре слегла на погосте.

Наташа слушала тётю внимательнее, чем лекцию в институте, ведь её рассказ касался самого родного, дорогого ей человека — папы! Изредка она перебивала тётю, чтобы что-то уточнить.

5
И тётушка углубилась в воспоминания.

…Семья была против не только потому, что больно уж молод был жених, едва достигший восемнадцати лет, и не только потому, что его избранница была старше на два года, — время было послевоенное, голодное и неустроенное в смысле быта и жилплощади, а тут вдруг объявилась Катерина — кудрявая блондинка, как куколка, с серо-голубыми глазами, которая ухватилась за юношу с целью женить его на себе: выгодный жених с квартирой, уступчивый, мягкий, но с довеском матери и родни.

Катенька добилась своего, вначале заручившись признанием Алёши, и худенький наивный юноша, оглушённый её горячими признаниями в любви, очарованный светлыми кудрями, алыми губками бантиком, послушный зову природы и красавицы, угодил в сети любви и запутался в них.

Науськанный возлюбленной, он представил невесту своей семье, хмурился, встретив сопротивление матери и сестры, — но покорился Катюше, махнув рукой на подозрения родных, хотя на душе было неспокойно, поскольку он любил и мать, и сестру, и брата, и не прислушаться к их мнению было всё-таки трудно.

Невесёлую свадьбу сыграли в мае — как раз во время буйного всплеска цветения яблонь, вишен, груш, которых было немало во дворах послевоенной Москвы.

Изнурённые горем, голодом, люди хотели при наступившем мире — счастья, любви, семьи, детей, соскучившись за страшные годы тоски по детским голосам, — и гремели бурные свадьбы, которые, покинув дом и двор, под баян или гармошку выливались на улицы и площади, залитые солнечным светом; толпа прохожих радостно смешивалась со свадьбой — пели, пили, гуляли, плясали, топая в лихой пляске босоножками, армейскими сапогами.

Пылающая румянцем невеста в простом, но новом ситцевом платье с оборками, смущённый жених в белой рубашке и розовой веточкой яблони за козырьком кепки, троллейбусы, остановившиеся в неположенном месте, приветствующие свадьбу длинными гудками, — такое всеобщее ликование было возможно видеть только в то первое послевоенное время, когда людей объединяла уже не только общая беда — война, но и счастье мира, жизни, любви…

Но свадьба Алексея и Кати мало походила на праздник, даже букет пахучей сирени в вазе не оживлял мрачных лиц матери и сестры.

Слушая тётушку, Наташа удивлялась, как за какие-то два десятка лет может всё измениться.
Она узнала, что очень скоро Катя рассорила юного мужа с роднёй, вначале потребовав отдельную для себя с мужем комнату, потом создала невыносимые условия совместного проживания с «бабкой» — свекровью, вынудив ту покинуть Москву и рыдать в своей занюханной деревне по сыну-неудачнику.

После отъезда свекрови и смерти брата мужа Катенька, получив желаемое — отдельную квартиру и, как д о в е с о к, мужа, обрела свободу и окунулась в разгульную жизнь танцев, кино, прогулок по вечерним набережным — в весёлой молодёжной компании, без мужа, который безропотно не вмешивался в её жизнь, ждал её возвращения, варил картошку и разделывал селёдку, покрыв кружками репчатого лука — ужин для своей милой.

Однако, вернувшись с очередной гулянки, она, позёвывая, брезговала старательно приготовленным ужином, заявив, что сыта, что в ресторане, куда их компанию пригласил Павлик, столько всего вкусного, что селёдка — это гадость, а вот копчёная сёмга — это да!
Но случилось «несчастье» — Катя забеременела и бесилась, что не убереглась, сжимала кулаки от злости, но ничего поделать нельзя, придётся рожать.
Её — Натусю…

6
Однако рождение ребёнка мало что изменило: Алексей и раньше умел многое по хозяйству, а теперь, в какие-то двадцать лет он, сразу полюбив дочку, не виноватую своим рождением, — стирал, гладил, варил кашку, пеленал и забросил учёбу в техникуме.

А жена Катенька, оправившись, вернулась к прежней разгульной жизни, оставив малышку на попечение мужа, который старался не углубляться в свои сомнения, подозрения ради сохранения мира в семье, боясь даже думать, что семьи-то как таковой и нет...
Увещевания плачущей сестры бросить жену и вернуться с Натусенькой в родной дом папа не принимал, надеясь, что всё переменится, жена одумается, ведь она его любит, просто молодая ещё… «Можно подумать что ты — старый!» — возмущалась сестра, но Алексей твёрдо заявил, что самое главное в его жизни — это Натуся, и он не имеет права разрушать семью.

…Тётя Тамара увлеклась, не замечая, как пылало от волнения лицо Наташи, как её сердечко сжималось от жалости к папе, при этом росла неприязнь к матери, которую она должна бы любить хотя бы по факту рождения, но вместо этого, вникая в рассказ тёти, она стала понимать причину своего ответного равнодушия к матери даже в детстве, к которому теперь прибавилось презрение.

Тётушка замолкла, задумалась: рассказывать ли дальше? Наташа слишком молода, сможет ли она понять отца? Осудит? Простит? Пожалеет? Но племяшка затормошила тётю: что было дальше? В том времени, которое она по малолетству не помнила.

И Тамара решилась…

…Натусю пришлось отдать в ясли, потому что не только Алексей, но и Катерина наконец устроилась на работу на кондитерскую фабрику «Красный Октябрь» (где-то же надо работать), но не тяжёлую и шумную в цехах, а по знакомству и благодаря своей привлекательной внешности — секретаршей.

Начальнику отдела льстило присутствие кудрявой куколки Катерины, которая, в общем, справлялась с несложными обязанностями, но иногда капризничала, надув губки, берегла маникюр и нервы.

Катерина по-прежнему предпочитала весёлую компанию всё с тем же Павликом, с прогулками на катере по вечерней Москве-реке летом и на катке зимой — удовольствия, какие можно брать только в расцветающей молодости.

Из садика Натусю забирал только папа, бегом с работы, потом успевал приготовить ужин, накормить и уложить дочку, с книжкой сказок, а когда дочка уснёт — садился за учебники, продолжая прерванную учёбу, догоняя программу полиграфического техникума.

7
Тётушка вновь умолкла, тяжело вздохнув: надо ли племяшке знать правду? Вдруг она, Тамара, сделает хуже — и Алексею, и Наташе? Однако, почувствовав заминку тётушки, Наташа требовательно настояла на продолжении, уверенная, что правдивое знание даст возможность исправить свои или чужие ошибки.
И тётушка продолжила…

…В семье участились тихие скандалы. Алексей решился напрямую попрекнуть жену, что она не уделяет должного внимания дочурке, что пропадает, будто незамужняя, на гулянках и ресторанах, что это надо прекратить, что это неприлично, что у неё есть муж, семья…

Катенька гневно, с исказившимся от злобы лицом рявкнула на мужа, и Алексей смолк на полуслове, испугавшись угрозы разрыва, что плохо скажется на Натусе, у которой должны быть и отец, но и мать.

Шло время, Алексей больше не встревал в личную жизнь жены. Скоро Натуся пойдёт в школу… Учитывая послевоенное лихолетье, раннее отцовство, ответственные заботы о дочери, нервные перегрузки, недосып, — Алексей выглядел несколько старше, а вот Катерина вовсе не менялась, всё те же губки бантиком, те же кудряшки, и даже роды, пусть и нежеланные, не испортили её фигуру, наоборот, появилась весьма привлекательная округлость плеч и форм.

Однажды сестра Тамара нарушила правило — и приехала к брату в воскресенье, уверенная, что не застанет Катерину. Поскольку предстоял серьёзный разговор с братом, Натусю отправили гулять во двор, к тополю, захватив мяч.

Оставшись вдвоём, Тамара велела Алёше сесть рядом, на диван, и, понимая, что причинит ему боль, выложила правду о Катерине: она изменяет ему… И давно. Этому нужно положить конец — самому или с помощью её, Тамары.

Под угрозой развода Катерине пришлось смириться и хоть как-то разделить хлопоты по дому и заботу о дочери, тем более что Алексей, закончив техникум, уже не мог один тянуть хозяйство, получил высший технический разряд, став мастером полиграфического производства.

…Наташу огорошили не только безнравственность и безответственность матери, но она прочувствовала боль папы, узнавшего правду, стерпевшего обиду и измены, но смирившегося ради Наиусеньки. Наташа решила, что это и есть тайна папы, но вдруг вспыхнуло: а та женщина?! В Доме книги?

Но тётя решила, что пока хватит с племянницы и этой части правды.

8
...Зима взяла своё: после слякоти, грязных луж силы Небесные одумались, и в разгар первых Наташиных студенческих каникул грянули невиданные бесснежные морозы, каких давно не знали москвичи: всё заледенело, дышать трудно, прохожие прикрывали лицо шарфом или дышали в платок. Всё покрылось толстым слоем инея: провода, крыши, деревья, скамейки, качели во дворах. Иней роился серебром на солнце, как мелкие серебряные мушки.

Однако молодость есть молодость, и в каникулы — тем более первые в студенческой жизни — отсиживаться дома невозможно. Наташа с друзьями ходили в кино, убегали в булочную, где можно перекусить пирожком со сладким горячим чаем и согреться.

Возвращаясь домой — в новый дом, который стал уже родным, — в начинающихся сумерках она увидела папу в пальтишке и маму в шубе, промокающую платочком глаза. Они стояли возле высокого тополя, мама что-то, оправдываясь, шептала отцу, не глядя Алексею в глаза. А папа… молча кивал, потупившись.

Наташа удивилась, что в такой мороз они разговаривают на улице, а не дома, и сообразила, что они решают проблему — и догадалась, какую…

Родители разводились, это очевидно.

Они не заметили Наташу, но она слышала или угадывала обрывки фраз: мама уверяла, что она ни в чём не виновата, что «они сами лезли», что она не давала повода, просила пожалеть её. Отец, едва сдерживаясь, сжав кулаки, упрекнул жену: «А м е н я ты жалела?! А Наташеньку?! Что же ты раньше не вспомнила, что у нас семья?»

Отец был непреклонен — развод! Дочь уже большая, она должна понять.

Однако в те годы расторжение брака — сложный процесс: сначала народный суд, призванный помирить супругов, затем суд второй инстанции. Но это полдела: супруги должны разъехаться, то есть придётся менять прекрасную квартиру, которую папа получил от полиграфкомбината — в заслугу производственной и партийной работы.

Наташа должна была решить — с кем ей жить? Мама была чужая ей по духу, папу она любила безмерно, а он виновато сутулился, склонив голову, мучаясь от того, что причиняет Натусе страдания. Зато Тамара облегчённо вздохнула, что наконец-то брат заживёт нормальной спокойной жизнью, ведь ему всего каких-то сорок лет. Тем более что она знала г л а в н у ю тайну брата...

Алексей переживал не только за Натусю, но даже за Катерину, неприспособленную к жизни: как сложится её судьба? Пусть он давно не любил её, но был за неё ответствен, а у неё ветер в голове, несмотря на то, что уже к сорока годам прибавился маленький «хвостик». Он помнил её горячие признания, их поцелуи в Нескучном саду возле клумбы с розами, её уверения в вечной любви и давно разобрался, чего н а с а м о м д е л е хотела и добилась куколка с губками бантиком.

А Катерина начала полнеть, раздвигаться вширь, и вот уже блекла её красота, и когда она по привычке строила глазки своему новому начальнику, тот удивлённо приподнимал брови, натурально удивляясь Катерине, с её потускневшей красотой и уверенностью в женских чарах, отталкивающе назойливой и из-за этого вульгарной.
Новый начальник, примерный семьянин, справедливо раздражался, что Катерина, игнорируя свой уже серьёзный возраст, предполагает, что он откликнется на её нелепое кокетство.

9
Катерина часто меняла работу, это Алёшка-«тряпка» прикипел к своему полиграфическому комбинату, только и толк от него — квартира, которую теперь придётся разменивать.

Но она не упустит своего: так поделит квартиру, чтобы ей с дочкой достались две большие доли, а муженёк и комнатой обойдётся.

Наташа не хотела жить с матерью, которую не любила и презирала за причинённое папе горе, разбив его жизнь, за детство, лишённое материнского тепла. Но оказалось, что суд запретил совместное проживание «разнополых граждан», даже если это отец и дочь. Алексей, удручённый разлучением с дочуркой и вообще сломанной, несложившейся жизнью, чуть было не запил. И только рабочая совесть, да уговоры сестры Тамары, да слёзы Наташи удержали Алексея от этой пропасти.

Он безропотно переехал в махонькую коммунальную комнату с одиноким соседом-пенсионером. Алексей утешился тем, что дочь, пусть с матерью, но будет жить в отдельной двухкомнатной квартире, а значит, у Натуси будет своя комната.

И вот однажды…

Ещё до переезда, когда никого не было дома, Наташа, не задумываясь о нравственности своего поступка, горячо желая понять папу до конца, вошла в его полупустую комнату. Что-то подсказывало ей, что именно в комнате папы она разгадает его тайну, касающуюся т о й женщины.

Как же раньше она не замечала и не и ужасалась убогости обстановки и неухоженности его одежды? В дубовом шкафу, который достался Алексею от матери, висел единственный выходной костюм, пара изношенных брюк, две рубашки с застиранным воротом, на полках — бельишко, три пары носков, неумело им самим штопанных, летние сандалии. До чего же довела Катерина мужа, не жалея папиных денег для себя, на новую блузку, юбку, платье, чтобы потом щеголять в обновах перед чужими мужчинами!

В комнате Алексея у окна стоял обшарпанный письменный стол с зелёным сукном, списанный на комбинате; табурет, им самим сколоченный и покрашенный.

Наташа никогда не задумывалась: а что папа покупал с е б е, для с е б я? Спартанская обстановка, близкая к нищей, взорвала Наташу горькой обидой на мать: так обманывать и предавать добрейшего, честнейшего, любящего человека!
Наташа, унимая совесть, открывала один за другим ящики письменного стола, листала множество папиных записных книжек, с телефонами и беглыми короткими записями.

В нижнем ящике Наташа обнаружила незапечатанный чёрный конверт. Не зная, что сейчас она перечеркнёт свою прежнюю жизнь, встряхнула конверт: оттуда выпали чёрно-белые фотографии — папы, рядом с т о й женщиной!!

Наташа сразу узнала её, но к а к она смотрела на папу!! Сколько сдержанного чувства, обожания и покорности! На одной они стояли у какого-то дерева, папа улыбался, нежно обхватив её за талию; на другой — они в лодке, в парке, папа за вёслами, а о н а в белой блузке, обхватила колени, склонила голову набок, и даже на фото было заметно, как она искрится от счастья! На ещё одной фотографии — они же, щекою к щеке, серьёзные, чем-то озабоченные…

Наташу словно ударило током: она не могла шевельнуться и тупо рассматривала на обороте фотографии надпись: «Любимому Алёшеньке на сердечную память. Твоя Валя»…

Ей стало плохо: измены матери, предательство отца: оба, получается, хороши!! Притворство! Притворство! Ложь! Никто её не любит! Она никому не нужна!

Мгновенно исчезла жалость к отцу-обманщику, гнев и ненависть — вот что заслуживали её тихоня-папочка и развратная мать!
Наташа швырнула фотографии на стол, не опасаясь, что тем самым она выдаст себя, и рыдая, выскочила из комнаты отца.

10
…Совместная жизнь с матерью становилась всё невыносимее: Наташа, студентка уже четвёртого курса, приходила домой поздно, засиживаясь в библиотеке, строча рефераты, курсовые.

Наташе самой приходилось заботиться о себе, о хлебе насущном. Мать, обретя свободу, поняла её преимущества: никому не надо отчитываться, готовить, стирать, утопать в дурацких домашних заботах. В конце концов у неё есть двухкомнатная квартира, правда, с д о в е с к о м дочери, зато вот как раз её-то и можно заставить, например, мыть полы.

Полная свобода! Но Катерину озабочивало потерянное внимание мужчин к себе. Внутренне не изменившись, она не смирилась с тем, что ей за сорок, что кокетничать с молодыми парнями невозможно, а ровесники — семейные люди, у всех дети, а то и внуки, и завести с кем-нибудь плотное знакомство не получается… Её, Катеньку! — отвергали!!

А ей нужно иметь прежнюю власть над мужчинами, как когда-то над Павликом, который начал лысеть, игривость и бесшабашность молодости заменили рассудительность и… вообще стал занудой, как все мужики.

И тут подвернулся Катерине «юный пенсионер» Сан Саныч, который «клюнул» на зазывное подмигиванье интересной дамочки, главное — свободной, независимой и с квартирой, то есть местом для встреч…

После первого же свидания у Катерины дома, измождённый её страстью, стареющий Сан Саныч под смешок любовницы заявил с восхищением, что «ну ты и зараза ненасытная»…

Нередко, придя домой после напряжённого дня, усталая Наташа слышала, как тихонько открывалась входная дверь и тайный гость на цыпочках уходил, опасаясь встречи со взрослой дочерью Катерины.

Наташа, сдерживая гнев, решила объясниться с матерью, потребовать приличий. В конце концов, Наташе надоело засиживаться в библиотеке и приходить домой, дожидаясь у подъезда, когда Сан Саныч соизволит уйти.
Объяснение состоялось на удивление спокойно. Катерина решилась разъехаться и с дочерью: «А давай! Наконец-то мне никто не будет мешать жить, как я хочу!»

Так Наташа поднялась на ещё одну ступень жизни, обретя независимость и окончательно потеряв семью.

...Наташа не встречалась с отцом; изредка, выполняя дочерний долг, звонила ему и говорила коротко, но, слыша его родной голос, у неё щемило сердце, она отталкивала от себя жалость, тоску по папе, не прощая его предательства. Ведь он, казалось, так любил свою дочку! И так якобы стремился сохранить с е м ь ю, а на самом деле крутил роман с чужой женщиной!

Наташа закончила институт и, полная сил, имея кучу друзей, но ещё не познав настоящую любовь из-за своей требовательности и категоричности, — она бегом торопилась к своей цели, к вершине, на верх благополучия, счастья и успехов. Вот-вот наступит то долгожданное время, когда жизнь раскроет перед тобой, как занавес в театре, уже не дорогу в жизнь, а саму её — и сбудутся мечты! Всё, что было прожито до нынешних дней, считала Наташа, лишь подготовка к настоящей жизни!

Вдруг резкий звонок телефона оборвал её размышления.

Ей сухо сообщили, что в больнице скончался её отец, от сердечного приступа…

Колени её подкосились, голова закружилась; она, не положив трубку на место, рухнула сидя на пол, прислонившись к стене. Затем истошный крик вырвался из груди Наташи:

— Па-а-па-а!!!

Наташу не удивило, что мать, узнав о том, что Алексея больше нет, даже не всплакнула, хотя бы из приличия. Она по-настоящему ощутила своё сиротство, лишь прочитав последнее, прощальное письмо отца.

11
Прошло много лет.

Наталья Алексеевна, выдержанная, спокойная, уравновешенная, несклочная, уважаемая и сотрудниками, и директором, заведовала отделом рукописей.

Несносная боль о потере отца со временем утишилась, но её грызла, мучила вина перед ним, оправданная разве что незрелостью души и неразумностью молодости.

Она представляла, как горько и страшно, как было одиноко отцу без своей Натуси, как бессмысленна стала жизнь. И вот она уже старше отца, и изредка, усевшись в кресло рядом с торшером, вновь и вновь перечитывала его письмо, искала в нём какую-нибудь зацепку оправдания — себе…


«Милая, родненькая Натусенька!
Не знаю, как закончится операция, поэтому на всякий случай хочу просить у тебя прощения, потому что мы с тобой
давно не виделись, а по телефону ты… спешишь, но я понял, что ты на меня обиделась, доченька моя дорогущая!! Если не сейчас, то, может быть, потом когда-нибудь ты меня поймёшь и простишь?
Натуся! Я был слишком молод, когда женился на твоей матери, которая, как оказалось, просто ловила жениха, а с фронта, с войны большинство солдат вернулись либо калеки, либо с увечьями. А генералов свободных не было… Я не прислушался к маме и сестре, был как заколдованный. Но, Натуся, я думал, что влюблён и что она, Катя, тоже. Мне же было всего восемнадцать, почти ребёнок!
А когда родилась ты — моё счастье! — все хлопоты, заботы о тебе я принял на себя… нет-нет, я с удовольствием! Просто я никак не мог понять, почему Катя будто лишена материнского инстинкта.
Ты уже большая, и я могу открыться тебе.
Так вот, вскоре я понял, что мама нас не любит. Ни тебя, малышку, ни меня. А потом от сестры узнал, что она мне изменяет. Я очень хотел любви, ласки, нежности — я получал это от тебя, но это другое, доченька. Я очень скучал по настоящей любви и нежности, пониманию и доброте. Но Катя отвергала меня, и как друга, и… как мужа.
И вдруг…
Мы с Валей работали в нашем полиграфкомбинате, но в разных цехах. Встречались в столовой, обратили внимание друг на друга, и что-то такое случилось, что я начал скучать по ней. Я вначале запрещал себе даже думать о ней, у меня же семья, а потом понял, что полюбил и не знал: радоваться или плакать?
А Валя… Мы объяснились. Она жалела меня. Она всё понимала. Она поддерживала меня. Она стала мне другом и любимым человеком. В редкие наши встречи она утешала меня. Тихая, спокойная, умненькая, ласковая и нежная, она и не уговаривала меня развестись с Катей, хотя именно с Валюшей я был бы счастлив жить. Но! У меня моё сокровище — ты, Натуся, я не мог сделать тебя несчастной, да и вряд ли Катя отдала бы мне тебя, суд тоже.
А потом я узнал о предательстве Кати и её бесконечных изменах. А Валечка… Не я первый «изменил» семье!
Я любил, я был любим!! Но не мог предать тебя, и очень скоро я расстался с Валей. Только один раз спустя несколько лет мы встретились с нею, и только потому, что она хотела сообщить мне что-то очень важное, но так и не решилась, как я ни просил… Она всё плакала, а я — только утешал.
Я хотел тебе всё рассказать, но тогда ты не захотела меня выслушать, поэтому оставляю письмо, чтобы ты знала правду, что я не предавал тебя, а расстался с любимой Валюшей…
Не спеши, моя хорошая, взрослеть, это очень грустно. Вверх взлететь — весело и легко, а потом… грустно стареть, особенно в одиночестве.
Всё будет хорошо, да, Натуся?

Твой папа».


12
Наталья Алексеевна, в сотый раз перечитав письмо отца, уронила руки на колени, думая о своей жестокости, о том, что её жизнь тоже, как и у отца, сложилась нелепо. Да, на работе её уважают, да, есть друзья. Но у неё не было и нет мужа, детей, она вся в работе — и больше ничего. Пустота. Такая привычная, что давно разлюбила праздники, веселье, находя отраду и смысл в работе, книгах, общении с немногими подругами и, конечно, телевизоре.

Полное одиночество: тётушки давным-давно нет на свете, мать Катерина тоже ушла в мир иной, бессмысленно жила и нелепо сгинула…
Ни одной родной души: н е ч е м жить, как бывает нечем дышать…

Она равнодушно принимала смену времён года, приноравливаясь к их перемене сменою одежды. Одиночество обступило её, как тени дремучих елей — слабые ростки травы.

Как-то ей приснился сон: будто она — маленькая девочка:

Она держит на раскрытой вверх, к небу, ладони крупного жука — бронзовик? майский? — и быстро,
мелькая сандалиями, бежит по ромашковому лугу, свободной рукой отчаянно махая, как птица крылом…
Она всерьёз верила, что либо жук взлетит, прихватив её ввысь, к небу, либо она спасает жука,
научая того летать, раскрыв жёсткие крылышки…

Но ей уже пятьдесят — вершинный возраст, когда начинается медленное падение вниз после взлёта и устремления молодости — к высоте.

…Утром Наталья Алексеевна решила сварить кофе, занять себя чем-нибудь. Равнодушие к жизни пугало её саму. Ради кого жить? Кому она нужна? Ни одной родной души. Тупо-однообразные, бессмысленно текущие дни.

Руки её вздрогнули, она уронила чашку, разлетевшуюся на чёрные осколки: кто-то звонил в дверь. «Кто бы это мог быть? Некому же, — подумала Наталья, — тем более в воскресенье».

Открыла — и вскрикнула, схватившись за косяк, чтобы не упасть: на пороге стояла женщина лет сорока — вылитая копия молодого отца, те же серые глаза, овал лица, чёрные прямые волосы, коротко стриженные!

— Здравствуй, Наташа. Я — твоя сестра Лиза, сводная… Мой отец не знал о моём рождении, мама не хотела усложнять ему жизнь. Недавно моя мама Валентина, умирая, рассказала о тебе, я так обрадовалась! Ты расскажешь мне побольше о моём… нашем папе? Мои дети, твои племяши, тоже хотят с тобой познакомиться… Они внизу ждут, если можно… Извини, если я делаю тебе больно…
Натуся, бегая глазами по лицу сестры, едва сдерживаясь, обняла сестру, и наконец расплакалась от счастья.

Жизнь снова устремилась в полёт.
Cвидетельство о публикации 549161 © Ирина Голубева 15.05.18 20:06
Число просмотров: 13
Средняя оценка: 0 (всего голосов: 0)
Выставить оценку произведению:
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2018
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 178
Из них Авторов: 10
Из них В чате: 0