• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Критика
Форма:
Пробирная Палатка

Александр ВЕРН “Об антидепрессантах”

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

В сегодняшнем обзоре мне хотелось бы поднять тему обострения чувств после зимней депрессии. 

Татьяна Игнатьева "И опять...” 

И опять поднебесье иных городов, 
Отражённых в мельканье машинных зеркал, 
Будет верить в незыблемость рухнувших скал, 
И рассветом гореть в хороводе ветров. 

Единение человека и природы давно стало популярной темой лирических стихотворений. На фоне множества похожих ассоциаций, обращают на себя внимание лишь произведения отточенные, идеальные по исполнению, звучащие без фальшивых нот. 
Таким мне увиделось и услышалось это стихотворение. 
Стиль автора, его почерк узнаваемы сразу: длинные, тщательно выписанные, ритмичные строки, наполненные смыслом и с продуманными рифмами. В данном случае использована опоясывающая рифмовка, позволяющая сделать четверостишия более концентрированными, насыщенными. Строки эти, на первый взгляд, представляются "слегка тяжеловесными", но только на первый. Такие стихи надо читать медленно и нараспев, беглость прочтения ухудшит восприятие. 
Отсутствие лирического героя поднимает стихотворение до уровня философских обобщений, которые при неудачном "техническом" исполнении разрушили бы заключённый в нём посыл. К счастью, исполнено всё очень качественно. 

Но я не был бы въедливым рецензентом, если бы и здесь к чему-нибудь не придрался. 

Вот, усомнился в правильности метафоры "незыблемость рухнувших скал". Все-таки действие уже свершилось, скалы рухнули, и эпитет "незыблемый" с ними диссонирует. Только невероятное упрямство может двигать теми, кто продолжает верить вопреки свершившемуся факту. Если заменить "рухнувший" на "треснувший", звучанию строки это не повредит. 

И опять в лабиринте дорог и углов 
Тусклых улиц заблудится, плача, весна. 
И дворовых колодцев добравшись до дна, 
Распластается в лужах предутренних снов. 

"И опять" в начале первых строф подчеркивает повторяемость как природного цикла, так и связанных с ним ощущений автора. Каждое слово имеет значение, и каждое надо произносить нараспев, тщательно выговаривая. Тогда зазвучат даже группы из нескольких рядом стоящих согласных ("твл", "скл"). 

Городской пейзаж особенно непригляден в межсезонье, и автор сознательно противопоставляет "урбанистические" мотивы настроению пробуждения природы и человеческих чувств. Так "живое" выглядит более привлекательно и обнадеживающе. 

Трудно сказать, чего в стихотворении больше: оптимистических нот или грустно-пессимистических. Обе удачно сбалансированы, выливаясь в итоговое ощущение надежды. Больше всего меня привлекает и радует поиск новых образов, удачный подбор метафор, их осмысленность. Так вечные городские сквозняки становятся “хороводом ветров”. Кто жил в Питере, хорошо представляет, каким редким гостем бывает солнце во внутренних дворах-колодцах. И если уж весна солнечным светом забралась в их "жерло" до самого дна, значит, она пришла по-настоящему, насовсем. 

Чередование звонких согласных "р", "д" и "л" также добавляет стиху бодрости, несмотря на "тусклые" и "плачущие" эпитеты (впрочем, довольно распространенные). Но в этом и состоит мастерство, чтобы из "стандартного", казалось бы, набора словесных ингредиентов "приготовить" авторское блюдо. В нём оригинальность словесных сочетаний усиливает впечатление и воспринимается органично, а не как раздражающая “заумь” или ненужная эквилибристика. 

И миры зазеркалья надменных витрин 
Разольют, расплескают забытый вчера, 
А сегодня живой от утра до утра 
Не рождённый, не умерший аквамарин. 

Ухо насторожилось, уловив повторы "зеркальной" и "утренней" тем. Но они звучат ненавязчиво, внимание больше привлекают оригинальные сравнения (надменных витрин, забытый вчера). Ощущение прибывающей талой воды возникает и усиливается соответствующими глаголами (разольют, расплескают). 

И даже постоянно присутствующие в голове рецензента поиски глубокого смысла и "правды жизни" в написанном не заставляют останавливаться. Уже потом, при повторном прочтении вопрос к аквамарину все-таки возникает: "не рожденный – не умерший" что это за субстанция такая? Вечно существующий ледниковый период? 
Но концовка стиха, как и должно, все расставляет по местам. 

Метрономом сердец донный мир всколыхнёт. 
И прорвётся, польётся на волю поток 
Жарких мыслей и чувств, ожидающий срок, 
Когда вызреет свет и растопится лёд. 

Начало, правда, меня немного насторожило. Метроном (по воспоминаниям матери-блокадницы) ассоциируется с чувством тревоги, а после привыкания – убаюкает скорее, нежели "всколыхнёт". Для отражения ритмичного биения сердца, конечно, сравнение точное, но не в данном контексте. Хотелось бы показать, что именно учащенно забившееся сердце способно вызвать тот толчок к всеобщему пробуждению. Если вновь отважиться на совет, то я бы написал "Частым стуком сердец" или – скорее – "Перестуком сердец". Это не только приближает читателя к кульминации – выплеску чувств, но и делает пробуждение более предметным, ограничиваясь двумя сердцами. 

В целом, будь это стихотворение на конкурсе, выбрал бы оценку между 10- и 9+. 

Есть и другой, более “эгоцентричный” подход к стихотворчеству, когда вопрос о тождестве автора и лирического героя отпадает сам собой. При таком подходе зимняя депрессия становится перманентным состоянием и перспектива выхода из него – проблематичной. 

Познакомимся с несколькими стихотворениями автора (Марейгушша), который пишет на верхней точке душевного напряжения. Это состояние творческой ипостаси можно точно идентифицировать выражением "оголённый нерв". 
Рецензировать такие стихи очень ответственное дело, и опасное. Потому так редко рецензенты за него берутся, а уж тем более, без приглашения. Но я рискну: очень уж быстро распространяется эта стихотворческая "эпидемия" – обнажение раненой души до самых интимных подробностей. Трудно судить, почему на это идут авторы. То ли находят в этом некий "эскейпизм" от душевных, чаще любовных, переживаний. То ли это своеобразный творческий приём, гарантирующий, в какой-то степени, сочувственное отношение читающей публики. 

Итак, первое стихотворение с красноречивым названием "депрессия". 

Боль с отчаяньем душу мне рвут. 
Я понять не могу откровенно: 
До сих пор почему я живу? 
Что мешает мне бритвой по венам? 

Даже расстановка знаков препинания здесь выглядит нарочито. Логичнее было бы считать "откровенно" вводным словом, а "до сих пор" отнести к процессу осознания автором, а не процессу продолжающейся жизни. Но автору виднее. 
Накал страстей здесь задан такой, какой не снился и Сергею Есенину (“Наша жизнь – поцелуй да в омут…”). 
Суицидальный порыв в отечественной медицине приравнивается к душевной болезни, и замеченные в оном незамедлительно становятся на учёт. Иное дело – стихосложение: понятно, что у автора это художественная гипербола.
 
Отметим некоторую неровность ритма и корявость стиля. Не говоря уже об избранном размере, не позволяющем развернуться с эпитетами. То есть – сплошной "экшн", как в американских боевиках. Тон задан, теперь хотелось бы сюжетных пояснений: кто, когда, почему и тп. 

Что препятствует шеей в петлю 
Или там наглотаться таблеток? 
Почему я мытарства терплю? 
Почему не закончу всё это? 

Но автор избирает странную тактику "нагнетания волны" на, казалось бы, ровном (пока ещё) месте. И опять странная расстановка знаков препинания. Где "там" наглотаться таблеток? 
Обязывающее слово "мытарства" предполагает некий процесс мучительного (в физическом плане) существования, о котором настроенный на искреннее сочувствие читатель – ни сном, ни духом... Но интрига, безусловно, создана. Курок взведён и мы вправе ожидать, когда ружьё выстрелит. 

Видно, воля во мне велика 
Даже с сердцем изорванным в клочья. 
Оттого не выходит никак 
Мне поставить в страданиях точку... 

Ничего, кроме разочарования таким простым и где-то даже прозаическим объяснением. Особенно, это просторечное "не выходит" (почему-то даже вспомнилась Хозяйка Медной Горы и её знаменитое "Что, Данила? Не выходит каменный цветок..."). 

Итожу: в стихе присутствует накал умозрительных страстей, к коему читатель должен приложить изрядную толику фантазии, дабы домыслить масштаб личной трагедии. Такое ощущение, что читатель автора в данном случае совершенно не интересует, Распространённое заблуждение многих авторов, вредящее их творчеству и развитию таланта (при его наличии). 

Второй опус из этой же серии. И вновь супер-исповедальное. На этот раз об истоках творческого порыва. 

Я беззащитна перед этим миром. 
Когда мне больно, я пишу стихи. 
Они – моя словесная рапира, 
А также наказанье за грехи. 

Автор вновь безжалостно эксплуатирует чувство сопереживания читателя, ничего ему, бедолаге, не объясняя. 
Удобный прием: если умный, мол, догадается сам, а глупый – не моя аудитория. Понятно – и об этом заявляется открытым текстом – что весь мир почему-то ополчился против автора (начинаешь подозревать, почему) и ставит своей целью сделать ему больно. Да, соглашусь: мир суров и даже жесток (регулярно смотрю "NatGeoWild"), но не избирательно. В человеческом мире, во всяком случае. Так как в мире природы он особенно безжалостен к больным и слабым – закон выживания видов. 

Даётся с болью мне стихосложенье. 
От ран души себя не уберечь. 
Бывает, это – акт самосожженья. 
А может, обвинительная речь. 

Педалирование "боли" путем словесного повтора уже не добавляет градуса чувства, но вызывает странное ощущение. Такое бывает, когда встречаешь "профессионального" нищего. Он не вызывает, а выпрашивает сочувствие. В таких случаях хочется быстрее проскользнуть мимо, кляня себя в душе почем зря за ничем не обоснованное подозрение. 

И иногда бальзам на эти раны. 
Порой от них накатывает жуть. 
Писать стихи – бессмысленно и странно. 
Но только всё равно я их пишу. 

"Боль", "раны", многократно повторенные, снижают впечатление от исповедальной откровенности автора, а его страсть к стихосложению воспринимается как некое проявление навязчивой идеи. Упаси Бог, если вам пришло на ум слово "шизофрения". Подчеркиваю, здесь совершенно иное. Вроде эффекта "плацебо", в котором для страдающего недугом приобретает значение не лекарство, а вера в него. 

Повторюсь: если бы автор задумался о читателе, он бы понял, что, действительно, “порой от них накатывает жуть”. 

И, наконец, завершение "триптиха" парой рассуждений автора о скорби земной. Здесь уже явно прослеживается заявка на морализаторство на уровне канонических религиозных текстов. 

Тот, кто ведает многие скорби, 
Груз взвалив непосильный для плеч, 
Прозябает, сутулясь и горбясь - 
Пригибают печали к земле. 

Само слово "скорбь" я бы воздержался употреблять в обычных авторских произведениях, если они касаются сугубо личных переживаний. Исключение – отклик на трагедии, вроде Хатыни, холокоста или недавней гибели людей в пекле пожара. 

Священное Писание учит, что многими скорбями подобает нам войти в Царствие Божие. Неточное упоминание Экклезиаста (Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь) или его своеобразное прочтение, запутывает авторский посыл. Получается, что скорбящий (то есть, принимающий чужие страдания близко к сердцу) не только страдает физически и нравственно, что закономерно, но и "прозябает". Глагол неудачно употребленный, создает обратный эффект. 

Никогда не расправит он крылья, 
От рождения их получив. 
От него злоумышленно скрыли 
К обретению счастья ключи. 

Несмотря на попытку "возвысить" адресата стихотворения, возложением вины на неких неизвестных злоумышленников, эта попытка не достигает цели. Более того, закрадывается крамольная мысль: против всех, кто "родился с серебряной ложкой во рту", кого "поцеловал Боженька", ополчился весь мир. И лирический герой, разумеется, причислен к их лику. 
Серьезная заявка. 

Мол, давай, волоки свою тяжесть... 
А летать – обойдёшься, чудак! 
Потому окрылённые даже 
Не взлетят никогда. Никогда! 

Своеобразное объяснение творческого фиаско,. Зато исчерпывающе конкретно. 

Нужна ли мёртвым скорбь живых, 
Их сожаления и слёзы? 
Они не слышат, и, увы, 
В любви им клясться слишком поздно. 

Довольно неплохо выражена, ставшая расхожей, мысль о запоздалом признании ценности жизни ушедших от нас и запоздалости выражения любви к ним. 

А может, жаждали тепла 
При жизни, но не получали. 
Теперь их сумрачная мгла 
Отгородила от печалей. 

Это "а может..." здесь употреблено некорректно. Ну, разумеется, жаждали. Тепла жаждет КАЖДЫЙ нормальный человек на протяжении всей жизни. Так растение нуждается в солнечном тепле, а не получив его, чахнет. 
Закономерна авторская трактовка смерти: прекращение всех печалей. 
Пессимисты, ау! Это для вас. 

Живые плачут о себе. 
Скорбят о собственной утрате. 
Вот только мёртвым всё теперь 
Неинтересно и некстати. 

Концовка неожиданно порадовала глубокой мыслью, хотя и не слишком новой, о том, что наша печаль об ушедших, во многом, носит показной характер. И даже в некоторых случаях красиво оправдана: "это нужно не мертвым, это нужно живым". 
С уходом близкого человека мы утрачиваем частицу самих себя и это, действительно, прискорбно. Что ж, если автор ставил своей задачей разделить с окружающими свое мрачное ощущение жизни, он достиг своей цели. Не умножив познания, умножающий скорбь. 

Но не слишком ли высокую цену заплатили читатели за приобщение к чужому и непонятному для них горю? 




Cвидетельство о публикации 548191 © журнал РЕЦЕНЗЕНТ 27.04.18 21:08