• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Поэзия
Форма: Сборник
Поэзия (из архива ЛС)

Марат КУПРИЯНОВ "Синдром хандры"

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста


…и вот однажды, гулким бабьим летом,
увидишь: было глупым и пустым
так восторгаться этим жёлтым цветом,
который показался золотым.
Восторг пройдёт. А пыль китайских грамот
дотла в костре морозов догорит…
И ты поймёшь, что понял даже мамонт,
когда вокруг собрались дикари…


***
Лошадка пегая уткнулась мордой в лужу
и выпила луну...

Так хочется обматерить страну,
за то, что ты, как прежде, ей не нужен,
за то, что голос пропит и простужен,
за то, что там, в Европах, не поймут
о чём среди разгульного застолья
гармонь не в лад веселью голосит,
и для чего обносят на Руси
дворы в деревнях арсеналом кольев.

Упасть в траву и за пределом дня
увидеть, что лежишь внутри вселенной,
а остальное – мелочно и тленно
в иконном свете Божьего огня.
Простить страну, лошадку, иностранцев,
вздохнуть, да так, чтоб кругом голова!
И красоте не подобрав слова,
покрыть луну тройным, любя...
для глянца…


***
…так больно колет под ребром...
дрожат дождинки серебром,
и потускневшая листва
ложится бархатным ковром.
А над простуженным двором
последний птичий караван
летит в далёкий Зурбаган
и тает в облаке сыром.

Погасит скоро снегопад
огонь берёзовых лампад,
расплещет небо белизну
по закоулкам анфилад.
И облетевший старый сад
напомнит истину одну,
что в ту весеннюю страну
мне больше нет пути назад.

На чёрной речке тонкий лёд
морозным заревом блеснёт,
и время, падая на ноль,
начнёт за минусом отсчёт.
И не в тот миг, так через год,
когда утихнет в сердце боль,
поправит волосы Ассоль
и взгляд от моря отведёт…


***
…где лента пляжной полосы
алеет… Шхуна на приколе,
а сотни маленьких Ассолей
порвали парус на трусы…


***
Как грустно… Как вокруг пустынно стало,
эй, люди, отзовитесь! – Чёрта-с два…
И только слышно, как жужжит молва,
осиной злобой наливая жало.

Ах, он не брит… ах, дерзок и несносен…
и выпачкал в помаду свой пиджак.
А к вечеру опять пойдет в кабак
и снова будет петь, хрипя, про осень…

А что кабак? Всё ж чище будуара,
там меньше лжи и сплетен за спиной,
и бедному поэту люд хмельной
всегда нальет полстопки гонорара…


***
Осенняя шиза Конфуцию подруга…
Ты видишь капельки, не замечая дождь.
А журавлиный клин – как направление из круга,
и ты за ним идёшь, идёшь, идёшь…

Заблудишься во мгле молочного тумана
и усомнишься в том: а сколько - дважды два?
А правда – в череде извечного обмана
не той ли лжи текущая глава?

Ненастье в голове, зато в ботинках – ноты,
под левым - си-бемоль, а правым – фа диез.
И дуют в спину неуёмные фаготы
ноябрьский прощальный полонез.

Печальное крещендо вдруг замрёт на взмахе,
и coda… Хрустнут под ногами покрова…
А доктор Зусман на смирительной рубахе
затянет за спиною рукава…


***
Луну разбили по кускам на фонари,
цари, товарищи, лакеи, господа,
и одиноко для меня в ночи горит,
качаясь в луже, путеводная звезда.

Щербато щерится осенняя заря
сквозь частокол осин и прутья ивняка,
и три уставших в полный хлам богатыря
стоят заставой у вокзального ларька.

Пивною пеною туман над озерком
зовёт в долину прошлогодних дивных грёз.
И всё путём. Почти. Но где-то глубоко
внутри меня по мне скулит дворовый пёс…


***
Монетка: орёл и решка,
А жизнь - ещё та кобыла...
Дурит в королевах пешка,
А прежде - меня любила.
Деревья там были выше,
И слаще халвы девчонки.
И плыл хипповатый Кришна
Куда-то на старой джонке…

Что будет – пока что похер,
Заботы – под зад коленом…
На майке - не Гарри Поттер,
А нынче не модный Леннон…
Скамейка под сенью парка,
Вино, по рублю без тары,
Журчит по гранёным чаркам
Под блюзовый бой гитары.

Дождинки, я их не помню,
Там солнце - всегда в зените…
Там бегает рыжий пони
В уздечке из ярких нитей…
И плавно идёт, без спешки,
Воздушна и невесома,
Моя проходная пешка
Вдоль зеркала гастронома.

Монетка скатилась на пол,
А жизнь норовит всё - в темя…
И я не от скуки запил -
Хорошее было время…
Деревья там были выше,
И слаще халвы девчонки.
И плыл хипповатый Кришна
В нирвану на старой джонке…



притчи атеиста о боге…

Всё случится само по времени,
вы не верьте попам с попятами:
если небо Христом беременно,
то, куда ж ему, на попятную?

Об заклад бьюсь, готовьте денежки:
знаю, скоро ткнёт пальцем маленький
в образа с Пресвятою Девою,
называя её бабманею.

Будет жить на соседней улице,
бегать в школу, известно, среднюю,
и физичку, училку-умницу,
почитать сухарём и врединой.

Позже, в драке, постигнет кожею,
потирая синяк сомнения,
что, по сути, есть Сила Божия -
масса Бога - на ускорение.

Но однажды придёт проклятая
по чиновничьей чьей-то глупости,
и кровинка того, распятого,
между ней и народом вступится.

Сколько было таких, вы помните?
сотни раз приходил – заметили?
Давит неба утроба полная,
видно, срок ему - в этом месяце…


***
Мне не вытравить эту фобию
и со всех концов без конца:
«По подобию, по подобию
нас лепила рука творца!»

И слепца и глупца, и попика,
что по мерке одной - сапог…
И чем дольше смотрю на копии,
тем противней мне этот бог.

Воздух - будто на смрадном кладбище,
где покойнички, покрестясь,
нагребают полнее в лапища
и швыряют друг в дружку грязь.

Мало грязи, так в зубы - посохом…
Только странный какой-то пёс
по потокам слёз, аки посуху,
подбежал
........и лизнул
.................в нос…


***
Чернее зависти нет в мире краски,
полутона, разводы, переливы…
И даже ненависть оттенком сливы
ржавеет на изломе старой каски.

Чернее зависти бывают только ночи,
когда в лугах ромашкового мая
твоя любовь с другим от счастья тая,
смеётся над слезами одиночеств.

А без любви не может быть и рая…
Он знал: жизнь без неё рождает злобу,
взял месяц, самурайский кусонгобу,
и полоснул от края и до края…

Был млечной раны след кроваво-светел,
а мир его потери не заметил…


***
Был первый робок и по нраву тих.
Второй был дерзок. И на лютой стуже
тянули из горла мы – на троих
такое пойло, что не всякий сдюжит.

«Смотри, как гармоничен этот мир»,-
сказал один, - «и ты в нём – тонкий лучик,
пронзающий божественный эфир.
И от тебя светлее в нем и лучше.»

«Вот чепуха!»,- ему кричал второй,-
«он спалит всё, и нас поставит к стенке
со всей твоей словесной мишурой
заради распрекрасной милой Ленки.»

Крепчал мороз, свой проявляя нрав,
а воздух стал и жестче и упруже,
и я ответил им: «Ты, ангел, прав,
но черт, он как всегда – копает глубже…


***
Я так ненавидел небо,
за то, что, когда там был,
я сверху, на тех, кто не был,
плевал и считал, что пыль
не может подняться выше
испачканных сажей крыш...

Господи, меня ты слышишь?
Глупость мою простишь?

Я так презирал их слабость,
их страхи, любовь и злость,
где царствует жадной жабой
над духом гнилая плоть.
Где счастье даруют клушам
срывая ремень штанов.

Господи, скажи, а душам
разве не все равно?

Я думал - в размахе крыльев
вся сила моя и мощь.
А те, кто не вышел рылом,
всего лишь, болотный мох,
в который упасть мне вышло...
Но нынче, глаза протри,

Господи, смотри - я выше!
Крылья, они - внутри...


Больной вопрос…
Ритм печатая ногами
люди думают слогами.
их стегают матюгами
репродукторы взахлёб.
И в майданном антураже,
правда, проданная лаже,
а за ней стоит на страже
телекамеры циклоп.

Кто филонит и не скаче
всем припомним на раздаче,
и зайдутся в слёзном плаче
распроклятые враги.
Ну-ка хором крикнем снова
за героев наше слово,
«Слава, слава!», - и готово,
и заклинило мозги.

А за речкой у крылечка
вьётся дикий виноград,
пирогами пахнет печка,
шелестит листвою сад.
И под рюмочку пшеничной
льётся плавный разговор
обо всём, о жизни личной
и без крика, и без ссор…

Без конца и без начала…
«Москалю подрежьте сала,
чтоб с горбушки вжэ свисало,
да горилки - за хохла…»
И в ночном бреду акаций
нет причины разбираться
в многолетнем споре наций
и в гнилых истоках зла.

Ветер зарево полощет,
стонет лозунгами площадь,
кто молчит? – Святые мощи
по указке из Москвы…
Вот и стали мы врагами,
ритм печатая ногами,
тупо думая слогами
и не помня головы…


***
Жизнь просевает, словно просо,
людей сквозь ведьмин сабантуй,
на тех, кто был и будет россом,
а кто – бандеровский холуй.

Кому - в прицел фетюх германский
ловить, давя щекой полынь,
и помнить в поле под Славянском,
как жжет одесская Хатынь.

Другому – жаться близ управы
и ждать пинка от бандюга,
и подвиг деда – орден Славы
считать символикой врага.

Забыть язык, при всех осанну
кричать насильнику сестры,
пойти войной на тетку Ганну
и на соседские дворы.

Наверно надо так… Не знаю…
Чтобы от зёрен шелуху…
Чтобы понять, чья хата с краю,
и кто мне брат, а кто мне ху…

Игра банальными словами.

Снег ложился на ресницы
мягким пухом Синей птицы,
а потом слезою талой
грустно капал со щеки...

Искромётное Начало...
сердцу в теле места мало,
тесно птицей в клетке биться,
вырваться, разбить замки
и взлететь... да больно падать.
За кладбищенской оградой
от людского любопытства
мощи схоронив души,
в горести своей топиться,
улыбаясь маскам-лицам,
и свою былую радость
воском под ноги крошить.

Счастья миг безумно малый,
прикоснёшься – и не стало...


***
Мятая простынь, окурки в стакане,
чьи-то штаны на распахнутой раме,
и незнакомая дама в пижаме
спит почему-то в углу на диване.
Мерно колышется слой силикона
под одеялом, в полоску косую.
А за окошком, по краю балкона
прыгают чёртики. Я их рисую.

Главный, что носит бородку оленью
с парой рогов, поветвистее пальмы,
не шелохнётся и, с царственной ленью,
искоса смотрит, известно – начальник!
За руку держит чертовку Танюшу.
Жалко её… Но по магии Вуду
ладаном-ластиком черта-чинушу
вместе с супругой сотру и забуду.

После других, и смешных и не страшных,
всех нарисую, в чьи лики рядились
злоба и зависть, обиды и шашни,
праведный гнев или барская милость.
Но никуда мне до смерти не деться
от одного озорного проклятья
из бесконечно-далёкого детства
в невыцветающе-розовом платье…

Прыгает чёртик, порхают реснички,
нритту танцует, смеясь, баядера.
В бешеном ритме кружатся косички,
как барабан моего револьвера…


***
Время-мельник всё размелет
и продаст дороже, но…
среди тысячи похмелий
мне запомнилось одно:
льна простынное сукно
с лёгким запахом жасмина,
недопитое вино -
в двух бокалах у камина…
Ни дурной хандры, ни сплина,
только всполохи зари…
и судьба в руках, что глина,
разминай, лепи, твори!

А теперь... под утро – кофе,
чтоб стряхнуть остатки сна.
А душа желает в штофе
пьяной юности вина…
Разве в том моя вина,
что ищу остатки хмеля,
трезвый или с бодуна,
в складках скомканных постелей,
и скрываю от метелей
да от зависти людской
колокольчики апрелей
под одёжкой шутовской?


***
Ночь – бездонное корыто,
Сколько слез в него пролито,
Сколько судеб в нем разбито
и надежд...
Месяц-враль развесил пяльцы:
Пяльтесь, дурни. И сквозь пальцы
Время сыплет звездным тальком
пыль с небес...

Черный кот из подворотни
Желтым глазом приворотным
Отражает подноготный
бабий страх...
Вдруг, окажется дебилом
Тот, в которого влюбилась:
Вишь, уткнулся в небо рылом,
весь в стихах...

Зябко. Трогает туманом
Август мартовские раны.
Их не скрыть под ворох рваный
из одежд...
Ночь – бездонное корыто,
Сколько слез в него пролито,
Сколько судеб там разбито
и надежд...


***
Похмелье бывает разное,
угрюмое, безобразное,
рассольное, огуречное,
похмелье бывает вечное.
И только одно есть сладкое,
что утром приходит с ласкою,
c улыбкой искристо-нежною,
наивное, белоснежное.
Оно родниково-чистое,
игривое и лучистое,
безоблачное, любимое,
постельно-неповторимое…

Смеётся моя виночерпица,
и снова в запой не терпится…


***
Под грустную валторну аквилона,
и скрипки расколоченных завес,
всё жду, когда упрямая Алёна
черкнёт хоть пару слов по эСэМэС.

Считает темп сонаты сигарета,
надежда – тоньше сизого дымка…
то largo в ожидании дуэта
то presto после каждого звонка.

Там, где она, уже звенит будильник,
а здесь – ни звёзд, ни солнца, ни луны…
и одиночеством измученный светильник
лежит в хламину битый у стены.

Сорваться бы – да к ней напропалую
сквозь тьму и холод беспросветных лет.
И вдруг – звонок и тихое «целую»…
Как мало надо, если много нет…


***
Плещется зыбко
Закат на опушке,
Дремлет улыбка
На сонной подушке.
Носик уткнулся
В сухую ладошку,
Носик надулся,
Пыхтит понарошку.
Пальцы щекочут
Ресничек смешинки.
Будто листочек
Дрожит в паутинке,
В сполохах света
Невиданной бури
Пёрышко цвета
Небесной лазури…
Ультрамарина…
Где-то внутри нас…


***
На пепелище снов и сказок
полынный ветер стелет дым,
и ночь-шаманка в медный тазик
стучит за облаком седым.

Надежды свет совсем не ярок,
но в схватке с тёмною тоской
её оплавленный огарок
пока что бьётся под рукой.

А по небесному провалу
неспешно времени река
из никуда течёт к началу
или к исходу дня сурка…

Cвидетельство о публикации 548184 © журнал РЕЦЕНЗЕНТ 27.04.18 21:07

Комментарии к произведению 1 (1)

А лошадку пегую откуда-то помню...

И я хорошо помню пегую лошадку. Сразу запомнилось.

(Мне этот сборник Марат выслал несколько лет назад.)