• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ

ПЛОХАЯ ЖЕНА

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
ПЛОХАЯ ЖЕНА
 
В последнее время его раздражало в жене буквально всё: эти вечные длинные юбки, которыми она скрывала свои располневшие ноги, этот вечный «конский хвост» даже тембр голоса. Ему в голову пришла парадоксальная мысль – как можно было жениться на женщине с таким голосом, а с целлюлитом она, наверное, вообще родилась.
Это было почти физическое отвращение. Ему даже стало противно питаться в собственном доме. Утром еще так сяк - чай-кофе с печеньем из магазина, обедал он в университете, оставались ужины. Но и тут он в последнее время старался выкручиваться – по дороге домой где-то перекусывал, иногда заходил к друзьям-приятелям, правда, это практиковал значительно реже – боялся спиться.
Часто смотрел на себя в зеркало: сорок шесть, ранняя седина, не красавец и не урод. Какой-то обезличенный, ему казалось, что раньше не был таким. Эту обезличенность он тоже сваливал на жену. Припоминались какие-то народные пословицы, вроде того, что за хорошей бабой любой мужик никогда не пропадет. А сейчас? Не женатик и не холостяк. Что-то среднее, промежуточное. Ребенок… Жить ради детей. Может быть, ради каких-то детей и стоит жить. Но ради этого. Мальчик… Тоже ни рыба, ни мясо – продукт ее воспитания. Вечно насупленный, какой-то весь проблемный. Ни по одному предмету в школе так себя и не проявил, кроме того совершенно неспортивный, угловатый, как и его мамаша. Его это задевало уже просто как преподавателя университета. А дома что, - компьютер, хотя он и жена пытаются ограничивать. Друзья и коллеги утешали, мол, сейчас у всех так. Но не покидало ощущение, что именно его Димочка проводит за компьютером уж слишком много времени. Еще несколько лет назад он пытался быть отцом – склеивал вместе с сыном модели самолетиков, покупал конструкторы, пытался организовывать какие-то турпоходы. Всё мимо. Сейчас он просто ограничивался подписью в дневнике и редко – помощью с домашними заданиями. «Пусть так, зато честно, хотя бы по отношению к самому себе», - утешал он себя.
Студенты… Еще один вечный раздражитель. Пару лет назад он по совету своего приятеля пробовал закрутить с представительницами старших курсов. Почему-то не вышло. Он даже не помнил почему. Теперь ограничивался аспирантками, а иногда представительницами с соседних кафедр – боялся наследить. Он вообще последнее время боялся любых разговоров о себе. Хотелось иметь что-то вроде волшебного аэрозоля – побрызгался - и тебя никто не замечает, - ты вроде есть, а вроде как и нет. Правда, приходилось время от времени принимать «участие в жизни кафедры». На совместных посиделках он старался оказаться возле миски с салатом, нарочито низко опускал голову в тарелку и не смотрел по сторонам. Ел много, иногда через силу. Коллеги подшучивали, но пусть уж лучше так, чем разговоры, а в особенности вопросы о семье или ребенке. Зато дома можно было смело и открыто отказаться от ужина.
…Одно время даже пытался ходить в церковь. Знакомые посоветовали – если и не веришь, аура, мол, необычная. Мозги прочищает. Церквей в городе много – было из чего выбрать. Куда не заходил – его преследовал один и тот же запах. Он не мог определить какой. В больших церквях, так называемых новоделах и в старых, небольших церквушках на окраине. Этот странный запах, который он в шутку про себя называл «предвкусием послевкусия», забивал даже традиционный запах ладана и восковых свечей. Этого запаха не было только в костеле, но там был орган, который почему-то раздражал одним своим видом, а звук вообще нагонял тоску.
Впрочем, во время службы он пытался поигрывать в одну своеобразную игру, - тренировался в физиогномике. Что-то вроде узнаю всё о жизни человека по выражению его лица… Вот очередная из галереи «меняю девственность на айфон». Штаны со стразами прикрыты юбкой, которую выдают при входе, но стразы всё равно предательски поблескивают. Усердно, старательно креститься, поклоны не бьет и одновременно стреляет глазами по сторонам. Знаю, знаю, милочка, что тебе надо. И молитва у тебя: «Господи, пошли мужа с большим и толстым… Ну, чтобы у него всё было большое и толстое». О, а вот и еще один «постоянный клиент» - мужичок под полтинник, лысый, сухопарый. А с ним какая-то старушка. Старушка – наверняка его мать. Поздний ребенок. Ни разу не был женат. Старушка усердно бьет поклоны – хочет пристроить свое единственное дитятко какой-то работящей, скромной и простой. Годы не те, а кто ж, когда ее не будет, любимый винегрет приготовит! Ведь дитятко и яичницу-то не умеет. Мужичок рядом с ней стоит спокойно, только слегка прикрывает лицо – не очень хочется, чтобы его увидели или узнали такие же, как он мелкие клерки – неудачники да еще и с маманей. И еще один яркий представитель – «мастодонт», родом из 90-х, из тех, кому крупно повезло. Креститься размашисто, иногда даже задевает локтем рядом стоящих. На нем уже вполне приличный костюм, но привычки остались. Нет-нет, а рука тянется почесать в интимных местах. Его всегда удивляло, почему у этой категории «верующих» всегда чешется именно там. Ну и молитвы тоже соответствующие: «Всемогущий Боже, нашли на моего налогового инспектора СПИД, болезнь Альцгеймера и еще для верности чуму бубонную».
Впрочем, скоро и эти игры ему надоели. Всё чересчур однообразно. В последнее время даже обыкновенные и простые дела давались с большим трудом. На мир он вообще смотрел как сквозь полупрозрачную пленку. Не покидало ощущение какого-то «мозгового слизня». О так называемой научной деятельности речь вообще не шла. Все уже давно выродилось в один нескончаемый формализм. Он часто удивлялся себе, вспоминая, что когда-то действительно занимался наукой, и ему это нравилось, вернее это даже заводило. Хотя, может быть, ему так казалось. Что-то вроде того как в детстве, когда и трава зеленее, и солнце ярче.
Развод… Об этом было даже лень думать. Нужны причины, хотя бы формальные. Их надо выдумывать, а это тяжело. Нарываться на скандалы, устраивать ссоры – слишком много телодвижений. Кроме того, а что потом? На смену неформальному одиночеству, придет формальное. Будет больше опять же формальных причин пожаловаться. А зачем? Начнутся разговоры за жизнь, советы, на них нужно как-то реагировать, отвечать. Этого хочется еще меньше. Пусть идет - как идет. Из двух зол всегда нужно выбирать меньшее, а его нынешняя жизнь все-таки меньшее зло. Это объективно. В этом есть некая суровая реальность.
Иногда пытался фантазировать на тему «а если не было бы жены». Она умерла, ее сбила машина, у нее страшная быстротечная болезнь. Ребенка – к ее родителям, видеться с ним по выходным. Нет, по выходным чересчур часто, лучше через выходные. А дальше фантазия почему-то не шла. Казалось, что после этого всё само собой как-то наладится, статьи начнут писаться, опять проснется научный интерес, сделают завкафедрой, что-то еще… Главное захочется что-то делать. Может даже по-настоящему влюбиться напоследок или наоборот, впервые в жизни. В сущности, завести постоянную любовницу ему ничто не мешает и сейчас. Но это тоже лень – появиться еще один «эмоциональный пылесос».
Самая большая проблема – это отделываться от разговоров дома. Так сказать, семейные беседы. Как на работе? – Нормально. Нормально и всё? - Ну да…А как еще может быть? Потом следовало спросить свою супругу, а как у нее. Этого делать совсем не хотелось, но приходилось. В ответ лился поток совершенно ненужной информации о том, что Лиза из бухгалтерии совсем охамела и затретировала Наташку-канцеляршу. Супруга почему-то любила все эти красивые слова типа «третировать», - нет бы сказала, «затрахала». Ему казалось, что это придает вес супруге в ее же собственных глазах, наверное, сказываются нереализованные мечты о преподавании. По - сути, мещанство. Ну вот, он преподает… и что? Счастье разве в этом.
Раньше ему хотелось искренне рассказать о пустых глазах студентов, об интригах ради самих интриг на кафедре или в деканате. О том, что многие интригуют не потому что в этом есть рациональный смысл, а просто по инерции. Кто-то любит шахматы, кто-то карты, кто-то футбол, а это вот еще такой вид спорта – «интригол». Что стены университета уже, кажется, сочатся бесконечными сплетнями, что для многих его коллег начинать день с разговоров а-ля «кто с кем теперь спит и за что» так же естественно, как говорить «доброе утро». Но странно, во время разговоров с женой язык становился как деревянный, какой-то непослушный, мысли путались. Поэтому он старался отвечать односложно, затем шел в свою комнату, громко именуемую кабинетом, раскладывал кипу бумажек и начинал сосредоточенно раскладывать пасьянсы на компьютере или прочитывать новости, которые не успел прочитать на работе. Это хоть немного успокаивало. Потом на смену приходили своеобразные приступы социального мазохизма. Нет хуже образования, чем в провинциальном ВУЗе. Что эти все мальчики-девочки там делают? Куда честнее было бы закончить «бурсу» и научиться хоть какому-нибудь ремеслу, но настоящему, прикладному. Чем мы все гордимся? Что тридцать лет назад наш ВУЗ закончил какой-то там пресловутый Иван Иванович, который будучи на практике в столице удачно трахнул третью дочку ученого секретаря Академии наук, да так там и остался. Иван Иванович давно умер, а мы всё продолжаем вспоминать. Лучший выпускник нашего ВУЗа, ага… Но при этом все стараются не вспоминать, как водили этого самого раскабаневшего Ивана Ивановича по местным элитным кабакам, и как тогдашний проректор лично стоял на разливе.
Зачем забивать голову этим и без того деморализованным и потерянным молодым людям всякой там классической философией, логикой, матанализом, если всё то, что им на самом деле пригодится в жизни при грамотном подходе к вопросу, можно вложить за полтора-два года. Немного английского, пакет программ «Майкрософт офис», десятичные дроби, умение составить пропорцию… ну может быть еще на парах по этим всем этикам-эстетикам научить их правильно держать нож с вилкой и объяснить для какого напитка предназначены те или иные бокалы. Это будут те самые прикладные знания. На уроках физкультуры научить студенток эффектно, но без вульгарности вертеть бедрами, а мальчиков – не ходить скрюченными в три погибели. Для особо одаренных – небольшой спецкурс по лучшим произведениям мировой литературы, чтобы в случае чего могли поддержать светскую беседу. Для технических факультетов – в обязательном порядке, - умение заправить и отремонтировать наиболее популярные модели принтеров. Пожалуй, всё. Зато опять же честно.
Ему даже казалось, что именно его поколение отжигало по-настоящему. Ходили в каких-то немыслимых штанах, зачем-то брили брови, бегали от милиции, а один знакомый - бывший профессор…О, про него вообще рассказывали, что в годы студенческие приходил в универ в каком-то балахоне из мешковины и плетеных тапочках. За что регулярно посещал одно заведение, где вежливо предлагали чай и спрашивали о родственниках за границей. А эти? Шмотьем магазины забиты, - ходят все равно как-то одинаково. И главное выражение лиц какое-то одинаковое – недоверчивое, что-то вечно ждущее, даже когда смеются. Где эти все «отвязные прикиды», где эти посиделки под одну бутылку дешевого вина, но так что небу было жарко. Он вспоминал о геройстве одного своего старшего товарища – обмене новой меховой шапки на бобину со свежей записью «Эмерсон, Лейк энд Палмер». Кто бы из этих сейчас пошел на такое? Да никто. Э, нету на вас Сан Саныча, участкового. Не можем мы по-другому, сразу интерес пропадает. Стоит только ослабить хватку – так сразу прёт наше вечное славянское мещанство, которое в сто раз хуже, чем любая диктатура. Он вывел для себя некую универсальную формулу, что восточному славянину становится эдаким мелким буржуа – это все равно, что добровольно становится зомби. Грустно шутил про себя: «вот потрясающая тема для докторской». Но какой выход? Э, об этом уже пусть думают молодые да рьяные. В конце концов, такая тема уже сама по себе - прецедент. Последнее время почему-то жутко возненавидел коммунистов – ему казалось, что их вечная борьба со всем буржуазным была просто прикрытием. Именно они как какие-нибудь жрецы из фантастического фильма породили этого Молоха – барыгу, который и правит бал. Иногда его наоборот охватывал приступ самокритики: ну что там, люди всегда были одинаковыми, а его желчь – не более чем пресловутый кризис среднего возраста. Хотя если разобраться, какой уж тут средний возраст. И он давно прошел. Возраст прошел, а кризис остался, - еще один повод для грустной шутки.
А с другой стороны – грех жаловаться. Жена Димочку к нему в «кабинет» старается без крайней необходимости не пускать - папа работает. Через пару часов он и впрямь выходил на кухню с красными глазами, уставший. Она почему-то не спит. В руках журнал или книга – читает, изредка смотрит телевизор. Глаза просящие – ты еще не ложишься? Нет, мне еще надо поработать, - эти дебилы в курсовых такое понаписывали, что до утра не разберёшься. Ну ладно, я тогда пойду. Ага, я еще немного поработаю. Спокойной ночи. Как-то пытался припомнить, когда последний раз исполнял супружеские обязанности. Полчаса напрягал память, потом махнул рукой и пошел снова раскладывать «Косынку».
...День начинался как день, то есть, как всегда, - никак. Его неожиданно позвали к телефону. Странно, он уже забыл, когда последний раз разговаривали по стационарному. Это была жена.
- Привет, мне надо срочно встретиться с тобой – поговорить.
Он даже опешил:
- Почему не на мобильный.
- Три раза звонила.
Посмотрел – точно пропущенные. После пары так и не перевел в режим звонка. Вдруг пришла в голову мысль, что он не помнит, когда последний раз жена ему вообще звонила. Попытался придать голосу тревожность:
- Что-то с Димой?
- Нет, все нормально. Почему если звоню мужу, обязательно должно что-то случиться?
Голос у нее какой-то вымученный. Хотя в ее словах есть определенная логика.
- Ну, если звонишь вот так, - значит, что-то случилось?
- День хороший, хочу пригласить в кафе. Просто так.
- Слушай, у меня куча дел. Какое кафе? Давай без этих загадок и тайн.
- Чистая правда. Вот почему, когда говоришь правду – не верит даже близкий человек?
Шутит, ага.
- У меня действительно куча дел. Будут выходные – обсудим.
- Так банально. А если бы сказала, что случилось что-то…Видишь, и тут приходится врать. Жалко, сразу не сообразила.
- Хорошо. У меня заседание кафедры на четыре. Сейчас полвторого. Давай в два. Тебе час-полтора хватит?
- Это смотря на что.
В ее голосе что-то такое, чего не было раньше. Может просто не замечал. Нет, что-то новое, необычное. Хотя с ее фантазией, что она может предложить. Кафе? Кто бы говорил про банальность. Ладно, поиграем и в эти игры. Потом будет повод прийти домой попозже. Сегодня какое-то особо острое желание выпить. А как же, за все в мире надо платить.
- Хорошо, давай возле остановки, ну знаешь какой… А там разберемся.
- Хорошо.
Это ее хорошо. Что-то чисто бабское, чисто женское. Намек, интрига. Черт возьми, неужели не разучилась? Даже стало немного интересно.
Встретились…
- Куда пойдем?
- Куда поближе, у меня мало времени. Реально мало.
- Впрочем, как и всегда.
Решила поддеть. Ладно. И это переживем. Сели. Что-то заказали.
- Хотела давно спросить как ты вообще?
Этот вопрос почему-то взбесил сразу. Он вспомнил то, что пытался объяснять на парах студентам. Внезапный приступ гнева попытаться победить сарказмом. Это чтобы не выглядеть слабаком в глазах оппонента. Жена – оппонент. Похоже, так было всегда. Чего удивляться.
- Это чересчур философский вопрос для этого места.
- Нет, правда, может быть в неформальной обстановке вне дома, так сказать, тебе будет легче.
- Легче?
- Ну да. Если близкому человеку плохо – это не может не беспокоить.
- С чего ты решила, что мне плохо?
- Передается, знаешь ли. Мне это не вчера в голову пришло. Давно за тобой наблюдаю.
- Твои наблюдения ложные. Много работы, да. Устаю, да. Но плохо… Бывает плохо – ты же знаешь давление.
- Давление…да. Но я сейчас не про давление.
- А про что?
- Про твое отношение, в том числе и ко мне. Про ребенка я уже вообще скромно умолчу.
- И что с моим отношением?
- Вот именно, что ни-че-го. Господи, ты же все-таки не был таким формалистом.
- Что ты называешь формализмом?
- Я употребила это слово, чтобы не назвать твое отношение чем-то похуже. Это так сказать, мягко.
- Да, но ты забыла, что мне давно не восемнадцать.
- Знаешь, а мне тоже. Но между тем…
- Что между тем?
- Если честно, я постоянно ловлю себя на мысли, что ты именно меня считаешь виновницей твоих явных и, что самое главное, придуманных неудач.
Он просто опешил. Эта белая моль с минимумом мозгов умудрилась попасть в самую точку. Он глотнул кофе, закашлялся, пролил несколько капель на брюки. Начал вытирать рот салфеткой. Но даже был рад этому. Такая пауза была просто необходима, чтобы собраться и перейти к атаке. «Либерализм всегда губителен, даже в бытовых вопросах», - вспомнились ему слова одного своего бывшего коллеги. Похоже, он был прав.
- Хорошо. Теперь я спрошу… Неформально и по-простому. Чего ты хочешь?
- Ну, для начала, чтобы ты, наконец-то, перестал «морозиться».
О. Это уже теплее, вернее, горячее. Война переходит в свою привычную фазу.
- Ты для начала определись со своим лексиконом – кого тебе сейчас больше хочется играть – недоделанную светскую леди или тетку с семечками на лавочке.
- А кого бы тебе хотелось сейчас больше?
- Никого!
Это предательское «никого» вырвалось совсем неожиданно. Оно было похоже на какой-то предсмертный крик.
- Да, сейчас точно не врешь. Но что делать – придется потерпеть. В конце концов, я терпела больше.
- Терпеливая ты моя.
- Самое приятное, это услышать «моя»…Похоже, диалога не получиться. Тогда послушаешь монолог. Обещаю, он будет первым и последним в своем роде.
- Ария или вернее цыганочка с выходом?
- Не ерничай. Знаешь, в чем твоя главная проблема? В том, что ты всегда был нытиком. Я не знаю, с чем это связано. Может с тем, что ты - единственный ребенок в семье, может с чем-то еще. Но это неважно, уже неважно. И как следствие ты стал, а вернее всегда был никем. Нытики редко становятся кем-то. Чуть реже, чем никогда. Можно быть бабником, нарциссом даже жлобом. И в этом может быть своя в чем-то отталкивающая прелесть. Но быть кем-то. Понимаешь? Можно быть алкашом, но при этом хоть что-то из себя представлять. Но нытик настолько труслив, инертен и ленив, что боится спиться, упасть… И не потому, что будет объективно больно, а потому что даже для этого надо совершать много телодвижений. Из таких, обычно, получаются либо военные, которые всю жизнь протирают штаны при штабе. Писари, кажется, так их называют или маразматики-преподаватели ВУЗов. Так что тебе, считай, повезло с выбором профессии… Хотя и здесь не все так гладко. По молодости таким как ты даже везет немного. Их вечно отсутствующий и томный, а вернее сказать, тоскливый взгляд некоторые принимают за интеллектуальность. Ага, не такой как все. Поэт, Гамлет недоделанный. Другие бы этим воспользовались, но нытик не способен даже на это. Нытику еще в детском саду кажется, что ему дали пирожное меньше, чем у соседа, а невкусного горохового супа – больше. В школе ему несправедливо занижают оценки, его не берут в какую-то спортивную команду. Он может быть и физически развит, но он абсолютно некомандный игрок. По своей сути. Но и тут нытику пока везет – ведь есть родители. Да, мама с папой могут разрулить эти проблемы, даже если будет нужно, - вцепиться в волосы математичке. Разумеется, нытик воспринимает это как должное. Но вот школа окончена. С медалью – без, это неважно. Нужно срочно определяться с поступлением. Тут опять же проблема. Надо поступить туда, где относительно престижно, но дитятке не придется слишком напрягать свою вечно больную головку. Надо выбрать что-то такое, где можно будет в случае чего отбрехаться. Где меньше конкретики, ведь нытик так ее боится, он ее просто ненавидит. Дважды два – четыре, - это не для него. В институте или университете опять же – та же проблема. Правда, здесь уже сложнее – родители далеко не всегда могут всё разрулить. Нытик уже достаточно повзрослел, а вернее достаточно закоснел в той мысли, что мир убог, зол и несправедлив. По отношению к нему, разумеется. И тут чудо! Ему попадается такой же неудачник-доцент. О, встретились два одиночества. Доцент совершенно несправедливо начинает выделять нытика-студента, ведь это его Альтер Эго. Нормальные, здоровые развитые студенты со своими плюсами и минусами его не интересуют. Нытика начинают продвигать. И тут еще одно везение, может быть, самое главное в жизни – нытику попадается дура, которая в будущих отношениях берет почти всё на себя. У нытика по молодости хватает мозгов это сообразить, и он начинает просто нещадно эксплуатировать эти отношения. Для начала он начинает играть в эдакую недоступность, в отстранённость от этого мира. Его вечное молчание на совместных посиделках дура по наивности своей воспринимает за интеллектуальность. Нытик иногда может быть даже демонстративен, правда его демонстративность тоже очень однобокая – он постоянно намекает на опустошенность, бессмысленность существования, на то, что такие как он долго не живут и тому подобную херню. Дура это все хавает. Она не красавица, возможно у нее еще со школы были проблемы с противоположным полом. И тут он, а вернее оно, потому что нытика назвать мужиком можно только с большой натяжкой, так сказать по формальным первичным половым признакам. Ха-ха. Дуре очень быстро приходится всё брать на себя – нытик снисходительно позволяет заплатить за себя в кафе, он же поэт, …лять! Откуда у поэта деньги, даже на пирожное с кофе! И презервативы этой дуре приходится, как правило, покупать самой. У нытика нет времени, а вернее даже желания заниматься такими мелкими бытовыми вопросами. Он думает, думает …лять о судьбах мира! Он не против потрахаться (все-таки природа берет свое), но пусть за хату эта дура договаривается тоже сама со своей подругой. Если нытик в своей жизни таки напрягся и сочинил какое-то четверостишие или намалевал какой-то натюрмортик размером с марку, он будет с этим носится, но при этом сделает всё, чтобы окружающие просили и умоляли его показать или почитать свое творение. Любая критика при этом воспринимается с холодным презрительным молчанием. Ага, Ницше, твою мать, - заблестеть через триста лет - вот моё желание! Дальше этого, как правило, не идет. Нытик чересчур перенапрягся, он эмоционально выгорел…И так по жизни.
Он холодно посмотрел на свою жену. Удивительно, в этот момент у него не было никаких чувств, вообще никаких – они пропали. Было только странноватое ощущение потери собственного тела, абсолютная потеря тактильных ощущений. Он даже украдкой ущипнул себя за руку. Нет, вроде что-то осталось. Надо было хоть что-нибудь сказать, причем срочно.
- Э… Это мы меня воспринимаешь как некоего врага. В постели с врагом, да… Сейчас в тебе говорят твои нереализованные желания, вот и всё. Ну и еще зависть. Но, прости за откровенность, с твоими заморочками ты не годишься даже для нашего ВУЗа. Всё у тебя как-то чересчур поверхностно, и так было всегда. И ты в глубине души это отлично понимаешь. В тебе сейчас говорит твой климакс. Но не переживай, через это проходят все. В такой ситуации всегда есть большой соблазн назначить кого-то виноватым, а я – самая лучшая кандидатура. Скажу честно, многие пары в таком возрасте как мы, проходят через подобное. Не мы первые – не мы последние. Ты всё сказала, я всё понял. А сейчас мне надо возвращаться на работу…
- Ну, насчет постели – это ты погорячился. Уж прости и ты за откровенность…А вообще ни хрена ты не понял. Поверхностно? Так я тебе кое-что напомню. Освежу, так сказать, твою память. Я, вся такая поверхностная, поменялась с тобой дипломными. Ты же прекрасно об этом знаешь. Мы были в разных секциях, а тебе для того, чтобы остаться на кафедре, нужно было быть в моей секции и защищаться по моей теме, чтобы потом ее развивать дальше уже в кандидатской. Только когда мы менялись, моя работа была готова процентов на 80, а твоя, дай Бог, чтоб на 20. Но это ничего, тебе нужней. Призвание женщины – растить детей, а как же! А потом мне пришлось доделать для начала свою работу, довести, так сказать, до логического конца, а потом еще и твою, потому что ты нервничал, тебе еще нужно ведь было написать вступительное слово на защиту, опубликовать тезисы по моей-своей работе в вестнике. Это же ведь так тяжело. А потом, когда тебя оставили на кафедре – мне пришлось дальше как какому-то литературному рабу сделать из этой работы кандидатскую, так сказать дотянуть. А ты рукой мастера только, так сказать, прошелся сверху, проставил запятые, поменял несколько слов. Дорогой, ты же и так гений, и для этого не нужно никаких доказательств. При этом ты же постоянно думал. Работа – это так, мелочь. Только вот, а как же карьера. Я, дура, все ждала-ждала. Подождем с ребенком. Сейчас нужно поехать на семинар, потом на симпозиум, потом написать пару-тройку этих мерзких научных статей. Дождалась. До тридцати двух. А, ты не знаешь, как мне достался этот ребенок, что это были за роды да еще после того аборта. Ты этого не знаешь, потому что когда я на стены лезла в роддоме, ты лежал дома и умирал. Еще бы. У тебя же был ларингит и ужасная температура 37 и 2! Тебя всего выкручивало. Поэтому мне помогали мои и к чести их, твои родители. Когда ты впервые взял нашего ребенка в руки, в твоих глазах была нет даже не злоба, не отвращение, а отчаянье. Твой убогий мирок начинал рушиться. Поэтому, тебе, молодому отцу, так сказать, предоставили отдельный кабинет, оградили и от детского крика, и от запаха какашек. Тебе же надо работать, а вернее продолжать заниматься духовным онанизмом, что ты с успехом продолжаешь делать последние лет пятнадцать…Конечно, все нынешние студенты – дебилы…Все коллеги – бездари и вообще твари. Только, знаешь, может быть среди студентов было бы меньше дебилов, если бы таких как ты держали подальше от преподавания. Потому что, такие как ты могут дать даже не злобу и ненависть, они и на это не способны, а только пустоту. Полнейшую и абсолютную пустоту.
Она замолчала, сделала глоток кофе, потом с легкой чисто женской ехидцей посмотрела на него.
- Ладно, это все лирика, в таком возрасте это уже неважно, совсем не важно. Может и не нужно было этого всего говорить, извини, вырвалось. Я, собственно, вот о чем… Я забираю малого и ухожу, пока к своим, дальше – посмотрим. Всё понимаю – гены, но, по крайней мере, он географически будет огражден от этого твоего влияния. Нужно, так сказать, забрать человека из зоны поражения. Потому что у нас в доме – абсолютный и стопроцентный духовный Чернобыль. Ежедневно. Ежечасно. Обо всём остальном поговорим после. Надеюсь, за кофе расплатишься сам.
   Она резко поднялась. В ее движениях ощущалась какая-то порывистость, но порывистость легкая, необычная, которую он раньше не замечал или не хотел замечать. Ему даже показалось, что она вдруг помолодела, а он, наоборот, еще больше состарился. Словно она передала, вернула ему все свои годы. Может быть, это были годы, прожитые совместно. В этот момент ему почему-то вспомнилась очередная и, как всегда, неудачная попытка из детства заделаться кинолюбителем. Сколько было таких попыток – марки, значки, гербарии, модели самолетиков, фотография… Всё заканчивалось ничем… Дальний родственник когда-то подарил любительскую кинокамеру… «Красногорск», кажется так она называлась. Месяц упоительных съемок, затем проявка, судя по всему неудачная. Зашторенная большая комната, которую его родители называли залом. Кинопроектор, принесенный опять тем же родственником. Зажеванная пленка… Что-то пошло в тот момент не так. Он не помнил, что именно. Утешения со стороны родителей и соседей…Но в этот момент ему почему-то припомнились неясные абрисы или тени от фигур на экране. Потом чернота, а вернее пустота и остановившийся проектор. Перед глазами снова маячило белое полотно экрана, а на нем неясные фигуры, в которых все равно угадывалась жена, ребенок и он сам. Родителей, родственников, соседей и прочих утешителей в зале уже не было.
Cвидетельство о публикации 543400 © Анохин В. В. 04.02.18 12:41