Меню сайта
Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: Юмор Сатира Проза Литературоведение Критика
Форма: Статья Эссе
Дата: 12.01.18 14:40
Прочтений: 16
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 1)
Комментарии: 0 (0) добавить
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт Стиль Word Фон
Евгений Печорин
(в двух частях)
 
Посвящаю учителям русского языка и литературы, а также их ученикам, из которых вышли литературные критики. 
 
 
Часть первая
 
 
Эпиграф: Была прелестный уголок...
 
На школьной скамье я недоумевал. Как можно было оставить героя своего в столь неопределённом положении да ещё и в злую минуту? Мне было искренне жаль Онегина, да и Татьяну тоже, честно говоря, и даже ее мужа-генерала, которые совершенно не использовали свой потенциал. Ну что же с ними было дальше? — всё думал и думал я. Ну, понятно, генерал был великосветским человеком, и он этого так не оставил. Он принялся ругать Онегина за то, что тот, по его мнению, бесчестно пристает к его жене, притом в его же собственном доме, да еще и в отсутствие хозяина — ведь начал же Евгений свои, как генералу казалось, домогательства еще до того, как он вышел к ним, к тому ж, как сказано в произведении, Татьяна была не убрана. В общем, слово за слово — очевидно, дошло до дуэли. Конечно, не мгновенно. Онегин хлопнул дверью, но на следующий день, на приеме, генерал, который, естественно, не мог этого так оставить, подошёл к нему и похлопал пальцами снятой перчатки по кончику носа пушкинского героя. Ясно: дуэль, и понятно, что Онегин убил его, этого старенького генерала, как и Ленского. Ну, он потом чувствовал кое-какие угрызения совести, меньшие, впрочем, чем после дуэли с Ленским, оттого, что Ленский все-таки друг и юноша, а этот — старый и недруг. Татьяна же, как жена, верная бывшему своему супругу-генералу, понятно, какое-то время поносила траур, но затем сняла и бросилась в объятья Онегина. Она так его любила! — и, конечно же, он ее. Казалось бы, счастливый конец?
Вначале я был удовлетворен этим концом, но потом стал размышлять, действительно ли герои реализовали свой потенциал до конца? Ну, генерал, положим, реализовал. Но как же Онегин с Татьяной? Неужели они так и останутся жить с этим «счастливым концом»? Шекспир бы не согласился. Мы помним, как Онегин — еще давно, когда только получил Татьянино любовное письмо к себе — охлаждая ей пыл, сказал девушке, что он де ее тоже, конечно, полюбил, но намекнул, что женитьба все испортит, сказав: «Женившись, разлюблю тотчас; начнёте плакать: ваши слёзы не тронут сердца моего, и будут лишь бесить его!» Так и случилось, как это предвидел Онегин. Всё-таки он был очень прозорлив (конечно же, не он, а Пушкин). Через несколько дней после счастливой женитьбы Татьяна ему надоела. Она стала раздражать как раз тем, что раньше притягивало. Конечно же, тем, что «дика, печальна, молчалива» и «как лань лесная боязлива», но не только сим, а еще начитанностию, интеллигентностию и какою-то врожденною мягкостию. Добротою, что ли. Онегин стал сердиться, позволял себе повышать голос. Возникали ссоры. Татьяна плакала, но мужественно терпела. Она ведь была заблаговременно предупреждена, а главное, собиралась быть Онегину век верна, так же, как в свое время генералу. Да и могло ли быть иначе в ту утонченную эпоху? Онегин же, чувствуя, что с трудом владеет собою, решил от греха подальше поехать в Петербург (а они после венчания поселились в том самом доме, где когда-то богатый дядя Онегина от скуки давил на подоконнике мух).
И вот, Евгений снова в Петербурге, он немного отошёл, стал ходить на балы и, казалось бы, почти что зажил прежнею жизнью. Но Татьяне хотелось узнать, чем же занимается в столице ее муж, но, в то же время, она не хотела там показываться, дабы своим появлением его не смутить. А послать слуг или даже верную кузину, коя бы все разведала и разузнала, не получалось. Слуг бы на бал не пустили, и они бы понасобирали пустых сплетен от других слуг — вздорных и дурных, и Татьяне от всего этого было бы не легче. А верной кузины у нее не было, потому что, как мы помним, еще сам Пушкин нам сказал, что Татьяна была нелюдимка и, кроме няни, ни с кем не общалась, а няня давно умерла.
Тут приходит Татьяне в голову блестящая идея — недаром же она столько книг в своё время прочла. Татьяна поехала в Петербург инкогнито, переоделась там в мужчину, а точнее, в юношу — потому как верно рассудила, что навряд ли смогла бы изобразить женским лицом своим лицо мужчины зрелого и, пожалуй, усатого — и стала искать встречи с мужем. Тотчас же она его и нашла на балу у Г. и с негодованием увидела, как муж ее увивается за молодыми дебютантками. Тут глаза Татьяны наконец открылись, и она поняла смысл увещеваний Евгения, который, после ее памятного письма, пытался в мягкой форме намекнуть девушке, что не может удовлетвориться лишь одною женщиною, и что ему нужны многие. И вот мы видим перед глазами эту картину: блестящий бал, пенящееся шампанское, юные прелестные дамы и увивающийся за ними Онегин — а он сильно соскучился по этим балам, потому что всё это дело с генералом, дуэлью и похоронами, овдовением Татьяны и ее ношением траура по мужу, опять же затем приготовление к новой свадьбе, и прочая, и прочая. Татьяна — хоть и должна была знать (или хотя бы предполагать) это всё заранее, ведь Онегин ее честно предупреждал! — не поняла тогда его слов, и получается, вовсе и не знала, и не предполагала, и всё это явилось для нее полным сюрпризом. Переодетая юношей, она гневно взирала на это всё, кусала губы, с трудом удерживая готовые переполнить край слёзы и гнев. Страсти кипели и рвали, можно сказать, на части ее, оказавшуюся в такой непростой ситуации, душу. Сама не осознавая что делает, Татьяна быстро попросила кого-то, чтобы представили «этому блестящему господину», как назвала она мужа своего, Онегина, и с первых слов принялась сыпать эпиграммами и колкостями. Откуда они в ней только нашлись? Онегин вначале не осознал, занятый дамами, но потом вскипел, стянул с руки перчатку и хотел было постукать дерзкого наглеца пальцами перчатки по кончику носа, но Татьяна опередила и влепила мужу оплеуху. Дуэль была неминуема. Схватились было стреляться в тот же вечер, но опытный офицер-поручик, известный дуэлянт, убедил отложить до утра: дескать, темно в лесу, свечки света не дадут, только заряды зря растратите и друг по дружке наверно промахнетесь — зря только живы останетесь. Онегин был зол и холоден, Татьяна же горела и страстно желала драться.
На рассвете сошлись в лесу. Онегин не подозревал, какую злую шутку сыграла с ними судьба и что он сошелся не с юным глупцом, а с собственною женою. Стрелялись на пятнадцати шагах — надо ли говорить, что Онегин, понаторевший в двух предыдущих дуэлях, уложил Татьяну с первого выстрела? Он-то понятия не имел, кого убил. Злоба на дерзкого юношу в миг прошла. «Ну, что ж? Убит», — услыхал он и вздрогнул, потому как эти слова напомнили ему их последнюю встречу с Ленским. Неужели я только для того и создан на Земле, чтобы убивать людей?» — с горечью подумал Евгений. Вскочив на коня, он вернулся в Петербург и вечером не пошел на прием у князя Ф., и в следующее же утро уехал на почтовых в деревню.
Что же было далее? В имении Онегин, естественно, узнал что «барыня в бричке укатили, тому три дни, куды — не ведомо». Впрочем, он и не желал сейчас о ней ведать. Мрачная тоска свела ум его. Неделю не выходил Евгений из кабинета. Наконец вышел. Дворовые испугались. На барине лица нет. Приказал подать бричку и поехал назад в Петербург. Искать ее стал. Да нигде найти не может. Татьяна из деревни уехала с одной девкой дворовой, рябой и немой от рожденья. Сколько не выспрашивал у нее Евгений: где ж вы с барыней жили? — мычит да и только. Повез ее в бричке по Петербургу, на домы показывает: здесь? — нет. Там? — нет. Может, вон в том особняке с колоннами? — тоже нет. Мычит да головой мотает. Что с нее взять? Но тут страшная догадка мелькнула у Евгения в мозгу. Словно видение ему было. Еще до конца не веря, повернул коней — юношу того искать, которого убил. Поехал и к Г., и к Ф, да только никто ничего про того юношу не знает.
«Душа моя, — обнял его К., — очень даже разделяю твое беспокойствие, но поверь, милый друг, сам его первый раз на своем же балу увидал. Как он сюда попал? — думаю. Ума не приложить!» Евгений — к слугам К. Те знать не знают. Поехал искать двух поручиков, что им секундантами были — обоих как назло убило на дуэли. Да как же так?! А вот так. Кухарка поделилась, слезу пустила. «Барин добрый был, царствие их благородию небесное, да очень уж любили, прости господи, во всем первыми быть. Приехал к нему другой барин, его друг, царствие и ему небесное, выпили, закусили, а тут муха по стене ползет. Спорим, говорит мой барин, я ее в стену вгоню с десяти шагов? А тот, другой, ему не верит. Нет, говорит, не вгонишь. А я тебе говорю, что вгоню! А я тебе говорю, не вгонишь! Тот вытащил пистолет, как в муху прицелится, а этот ему: куды ж ты целишься, тут и трех шагов нет. А барин мой: ты что ж мне, говорит, на слово, что ль, не веришь, когда я тебе сказал, что на десяти вгоню, что ж я виноват, бусурман ты эдакой, что вся моя квартира, кою я нанимаю, о пяти шагах только? А этот: ничего, мол, не знаю, хвалился на десяти — так на десяти и вгоняй, а иначе, говорит, буду тебя бесчестным человеком считать. Ну, мой барин взвился, что твой жеребец. Так ты, говорит, меня за бесчестного человека почитаешь — так их благородие, царствие им небесное, и сказали: за бесчестного, говорит, почитаешь, так я тебе, говорит, на десяти, а хошь, на пяти шагах удовлетворение сделаю. Тот сразу вскочил, и этот вскочил, раскричались: честь да честь! Ну, ясно дело, дуэля, а мне опосля денщик ихний, Васька, сказал: господа офицеры, мол, прицелили пистолетики да и пальнули разом, цыкуданты глядь — а они оба мертвые. Так и убили друг друга, родимые. А такие видны из себя были господа, царствие им небесное! А тот, второй барин — друг моего — даже мне, старухе глупой, раз подмигнули да спряник на Страстной день и подарили. Назад три лета. Мож, четыре, не упомню. Ешь, говорит, Козлинишна! Козлинишной меня величал — а отец-то мой не Козёл, а Козьма, Кузьминишна я, стало быть, вот шалун! Ешь, говорит, старая, добрый я сегодня. Ну, я тот спряник в мешочек зашила, племяшке снесла, у самой-то во рте ни одного зуба — во, гляди!» Онегин рассеяно слушал болтовню старой бабы. «А где ж они теперь, милая?» — спросил он, когда та окончила разговор и закрыла беззубый рот. Старуха посмотрела на него и пустила еще одну слезу. «Господь с тобой, барин, говорю ж те, помёрли все, царствие небесное, ох, как помёрли!» «Да кто-нибудь хоть остался?!» — в сердцах крикнул он. — «Да я только!»
Так ничего от глупой бабы и не добился. Мрачный сидел он в петербургской своей квартире, отославши слуг. После всего, что случилось, он уж не мог возвратиться в имение. Оставаться здесь также не хотелось. По Петербургу ползли зловещие слухи про барина, убившего на дуэли собственную жену. Отчего-то к слову «барин» неотстанно прилепились «ревнивец» и «Отелло», что бесило Онегина. Чем угодно, а уж ревнивцем и, тем более, Отелло он не был. «Самая судьба велит мне ехать на Кавказ, — рассудил Евгений. — Кровь врагов отечества смоет кровь тех, кого я любил. С рук моих».
            Реализовал ли оставшийся герой, Онегин, потенциал свой? И снова вынужден я отвечать отрицательно. Напротив, он его не только не реализовал но и не растратил, и даже на протяжении всего времени только умножал. И вот только теперь, скача на Кавказ, потенциал этот начинает, наконец, действовать. Но с сего момента я чувствую себя не в праве решать судьбу великого Пушкинского героя и вверяю ее перу его великого продолжателя, Михаила Юрьевича Лермонтова. Имя же, вытекшее из великой северной реки нашей Онеги, с гордостию понесет подруга ее и могучая соседка, Печора, где и окончит оно бренные дни свои, передав бремя вечной славе.
 
 
Часть вторая
 
Кавказ
 
Ну, насчёт Печоры с Онегой — это было с моей стороны чересчур напыщенно. Хотелось чего-нибудь этакого написать, или даже эдакого. Но если серьезно предположить, что Онегин превратился в Печорина, то есть что Лермонтов просто взял героя у своего предшественника Пушкина и приспособил под свои нужды, тогда вот что получается. Сразу, во-первых, скажу, что фраза «Возвращаясь из Персии, умер» мне, уже на школьной скамье, совершенно не понравилась. Чего это он вдруг умер? От дуэли? Но если бы так, то Лермонтов, естественно, описал бы эту дуэль с красочными подробностями, потому что сам был страстный дуэлянт. Значит, дуэль отпадает. Разбойники? Но Печорин ведь был фаталист, так что разбойники ему были нипочем. Болезнь какая? Навряд ли. Слишком крепок и здоров был для этого Печорин, бывший Онегин. Несчастная любовь? Но у Печорина все любови таковыми были, и ничего, не умер. Значит, как говорил Шерлок Холмс, отбросив все невозможное, остаемся с самым невероятным. Печорин вовсе не умер, а это только Лермонтов сказал, что умер. Все и поверили. Что же тогда с ним сталось?
Тут самое время применить дедуктивный метод, о котором ни Лермонтов, ни, тем более, Пушкин, конечно же, понятия не имели, а если б имели, то, очевидно, зашифровали или, пользуясь современным выражением, закриптовали бы свои сюжеты гораздо более сложным ключом. Стоит только как следует проанализировать ситуацию, возникшую в романе Лермонтова, и всё станет ясно. Вот едет он, Печорин, из Персии. Возвращается оттуда. А если возвращается, значит, до этого там был. Стало быть, вот нам точка отправления для нашего рассуждения. Печорин был в Персии. В Персии — шахи, окружившие себя прекрасными женщинами. Печорин, как светский человек, очевидно, принят при дворе. Шахи вначале, естественно, его хорошо приняли. Они всех гостей хорошо принимают, потому что соблюдают старинные законы гостеприимства. Тем более, что Печорин — и не будем забывать, что это бывший Онегин, «ученый малый, но педант» — то есть, в высшей степени неординарная и интересная личность. Он был благородным и гордым человеком, ни чета окружавшим шахов людям с восточным менталитетом, которые своим подобострастием и лизосапогством их уже достали. Печорин, естественно, ни перед кем шапку не ломал.
Подозрительный читатель может пробормотать: «А верно ли, что Печорин — продолжатель Онегина?» А вы как думали? Конечно же, да! Хотя бы потому, что Печора (сибирская река) — продолжение Онеги и вытекает, откуда та втекает. Ведь по-настоящему такой фамилии: Печорин нет, значит, Лермонтов дал всем понять, что его Печорин вытек из Онегина. А во-вторых, характер — тот же, добавить к этому, что Лермонтов ни от кого не скрывал, что восхищается Пушкиным и считает его своим учителем — вспомним стихотворение «На смерть поэта», а ведь Лермонтов умер почти так же! — значит, считал себя преемником Пушкина. Но не будем останавливаться на том, что всем очевидно, а пойдем дальше.
Итак, благодаря логическим выводам, мы пришли к тому, что Печорин гостил у одного из персидских шахов. Уточним (хотя в данном случае это совершенно не важно), что это был не шах, а падишах, поскольку дело было в Персии, и мы даже могли бы, зная, в котором примерно году там гостил Печорин, легко определить имя этого правителя, коим вполне мог быть и сам Фетх-Али-Баба-Хан, хотя нам это совершенно ни к чему. Так вот, очевидно, что благодаря своим исключительным личным данным, Печорин сразу же завоевал расположение шаха (будем его впредь для краткости именовать шахом, хотя и запомним, что он падишах) Фетха-Али-Бабы-Хана. Печорин держал себя с Фетхом-Али-Бабой-Ханом независимо и, поскольку прекрасно умел «с ученым видом знатока хранить молчанье» — кое, как известно, золото, а золото шахи любят — так вот, поэтому шах Фетх-Али-Баба-Хан счел его весьма умным и интересным собеседником. Особенно импонировало Фетху-Али-Бабе-Хану то, что гость, не споря с ним и не переча высокому правителю, имел вид человека, прекрасно знающего, о чем говорит — то есть, опять-таки, знатока. А это несомненно удавалось Печорину и притом весьма легко, если мы вспомним, что у него был настоящий талант «без принужденья коснуться до всего слегка», а так же «возбуждать улыбку дам...» — но о дамах позже.
Так вот, весьма расположенный к Печорину, шах Фетх-Али-Баба-Хан был рад показать ему свой дворец, похвастаться замечательными конюшнями, а также обширной библиотекой, в которой наверняка были и русские книги и даже, быть может, сочинения Александра Пушкина и Михаила Лермонтова. Но Чехова с Достоевским там не было, и поэтому Фетх-Али-Баба-Хан многого, конечно, не знал. Печорин рассеянно осмотрел дворец, скользнув скучающим взглядом по коням и корешкам книг, зевнул на выложенный сапфирами и изумрудами фонтан, и тогда Фетх-Али-Баба-Хан, естественным образом, повел его в свой гарем. Здесь герой наш оживился, да и можно ли было не оживиться? Все чувства разом всколыхнулись в груди его, едва переступил он порог этого гарема. Но Печорин виду не подал, и ни по лицу его, ни по глазам Фетху-Али-Бабе-Хану не удалось угадать чувства своего гостя, потому что воспитанные вредным севером представители высшего света не сверкают глазами при одном лишь виде дамы. Печорину же, как мы помним из книги Лермонтова, нужно было утешиться и отдохнуть после утомительного и, в общем, малоприятного романа с княжной Мэри.
Это у Печорина был хитрый ход такой. Если ему что-нибудь очень нравилось или чувства его всколыхивали всю его душу, он виду не подавал, а лишь зевал, глядя на кончик своего сапога. Это, конечно же, не он сам придумал, а Лермонтов, да и тот не придумал, а взял у Пушкина. Вот и в гареме Печорин не подал вида. Он и на евнухов, и на дам зевнул так же, как на коней и на книги, и Фетх-Али-Баба-Хан, еще не достаточно постигший загадочную русскую душу, решил, что его новый приятель — возвышенный философ, наподобие Сократа, и совершенно не охоч до женского пола. О, как же ошибался Фетх-Али-Баба-Хан! Едва он оставил гостя одного в отделенных ему обширных и богато убранных покоях, как Печорин для начала совершил свой туалет, на который ушло не менее трех часов, потом вышел из него «подобный ветреной Венере» и, так как уже стемнело, притворно зевая, направился в гарем.
Но, прочитавший Пушкина Лермонтов, в отличие от своего предшественника, использовал образ «ветренной Венеры» не в переносном, а в буквальном смысле. Его герой возил этот костюм в дорожном чемодане, вместе с другими вещами, которые могли пригодиться для его выходок. Применим дедукцию. Куда бы Печорин двинулся, выйдя из покоев своих в коридор? Конечно же, в гарем!
Видавшие виды стражники, расставленные через каждый метр с алебардами наголо (некоторые из них были вообще евнухами), никак не отреагировали на гордо продефилировавшую в сторону гарема богиню Венеру. Конечно же, это был Печорин в костюме Венеры! Отворив перед, как они думали, женщиной хрустальные двери гарема, евнухи пропустили туда Печорина. В этот час гарем представлял собой несколько иной вид, чем когда они вместе с шахом Фетхом-Али-Бабой-Ханом наносили туда визит несколько часов назад. Ведь тогда обитательницы гарема были предупреждены, что придет чужой мужчина, и навели на себя самый скромный вид, чтобы не рассердить ревнивого мужа. То был обеденный час, и Печорин был угощен на славу!
А сейчас был час вечернего купания. На росших здесь сакурах, подаренных Фетху-Али-Бабе-Хану императором Японии, цвели тысячи белых цветков. Многие лепестки опали на мраморный пол, и по ним ступали роскошнохвостые павлины. На ветвях сакур пели китайские соловьи. В середине гарема была длинная и очень широкая купальня, устроенная на манер римских бань. На мраморных берегах купальни томно полулежали прекрасные жены шаха Фетха-Али-Бабы-Хана. Многочисленные фонтаны, видимые глазу и скрытые, били своими свежими струями вверх, и, разбиваясь на капли, эти струи орошали обнаженные колени прекрасных женщин. Все без исключения они были прекрасны! Увидев эту купальню, Григорий в первую минуту прикрыл глаза ладонью — так делают ослепленные ярким светом. Какой тут только красоты не было! Зеленоглазая ирландская принцесса с огненно-рыжими волосами, окутывающими ее белые, цвета слоновой кости бедра. Розовотелая баронесса Сильвершёльд из Швеции с желтыми пшеничными волосами и яркими, как сапфиры, синими глазами. Смуглая татарская княжна — ее линии так же стремительны, как бросок ветра, как скок дикого гнедого жеребца! Абиссинская принцесса Бенафакта, правнучатая племянница арапа Петра Великого, похожая на прекрасную бронзовую статую критской богини Карос. Русская графиня Башкова — Печорин сразу же узнал ее, потому что не раз встречал эту блестящую женщину на балах в Питербурге, правда, несколько в ином виде. Он краем уха слышал грустную историю графини, проданной за долги ее отца, графа Башкова в гарем турецкого падишаха-халифа Абдула-Хамида первого, по прозвищу Накшидил-султан, но, по-видимому, в последствии перепроданную или проигранную в шахматы шаху Фетху-Али-Бабе-Хану. Эти и многие другие, пока не знакомые ему графини, баронессы, княгини, принцессы и даже царевны блистали своей невиданной (кроме Фетха-Али-Бабы-Хана) красотой перед Печориным, не подозревая, конечно, что он не Венера.
Они практически не обращали на него внимания, спокойно совершая, при помощи многочисленных (и тоже очень красивых, хотя и несколько более простою красотой) прислужниц обычный купальный ритуал, а наиболее активные плавали в бассейне, составлявшем середину купальни, играли в догонялки, брызгались друг на друга водой, визжали и, хватая друг друга за волосы, старались утопить в благоухающей сакуровыми и розовыми лепестками нежной, прохладной воде.
Когда первый миг ослепления прошел и глаза его немного привыкли к сверкающей красоте (насколько это было вообще возможно, даже для такого великосветского льва и повесы, каким был он), Печорин решил действовать. Он выбрал шведскую баронессу, прекрасное лицо, да и все тело которой было наиболее осенено какой-то мечтательной, романтической, что ли, грустью. Баронесса казалась наиболее беззащитной, а именно на таких женщин, как мы знаем из произведения Михаила Юрьевича, был в наибольшей степени падок Печорин. Вернее всего было действовать по принципу, придуманному Пушкиным: «Чем меньше женщину мы любим, тем мы ее вернее губим».
Но стоп, стоп! Остановимся на минутку и рассудим здраво. Как можно соблазнить женщину в купальне гарема, под неусытным... тьфу, то есть, неусыпным оком пусть и евнухов, но вооруженных до зубов же?! Тут на помощь должна прийти вся изобретательность Пушкина и Лермонтова вместе взятых. Исходя из многократно прочитанных и с детства нам знакомых произведений этих гениальных поэтов, должно было произойти вот что.
В купальню неожиданно вошел конь. Это был гнедой конь, жеребец, дивной арабской породы, поистине царское животное, высокое, сильное и стройное, достойное носить на себе Александра Македонского. В первое мгновение Печорин и правда был поражен сходством скакуна с Буцефалом, и ему показалось, что сам призрак великого коня пришел с того света. Конь вошел в купальню и принялся там преспокойно мыться, словно это было для него обычным делом. Никто из евнухов и купающихся дам бровью не повел. Печорин припомнил, что читал нечто подобное в жизнеописаниях турецких гаремов, опубликованном неким мещанином Зайкиным, внуком деревенского дьячка. В гаремах действительно бывает вот такой конь, который пользуется своим правом мытья в любое удобное ему время.
Не моргнув глазом, Григорий Печорин начал действовать. Он подсел к мокрой колонне зеленого мрамора, на которую облокотилась своей прекрасною спиною шведская баронесса. Печорин заговорил по-французски, а я, для удобства, переведу:
— Мадам, что может быть лучше свободы и любви?
Одной этой фразы хватило, чтобы баронесса мгновенно оценила ситуацию. Она сразу же поняла, что перед ней переодетый мужчина.
— Лучше смерть, чем бездействие, — с жаром, но внешне спокойно, лишь немного покраснев всем телом, ответила она по-французски, сверкнув на Печорина прекрасными, полными нерастраченной любви глазами.
Баронесса знаком подозвала девушку и что-то приказала. Та взяла с собою еще одну прислужницу, и обе обнаженные девушки спустилась по мраморной винтовой лестнице в помещение, расположенное под купальней. Там находилась огромная турецкая печь для подогрева воды, а также две специальные серебряные емкости с маслами и ароматными травами, и еще одна каменная емкость с кипящей водой, которая, смешиваясь с травами и маслами и проходя по медным трубам, выпускала в разных местах в полу гаремной залы насыщенный сладостными ароматами пар. Девушки открыли вентиль, и целый водопад кипятка бурлящим потоком устремился в трубы. Из бесчисленных щелей в мраморном полу купальни забил ароматический пар, мгновенно наполнив собою всё помещение купальни и вообще всего гарема, так что абсолютно ничего не стало видно в этом кромешном пару. «На помощь!» «Aidez moi!» «Help me!» — разноязычно закричали женщины, и, хотя им ничто не угрожало, евнухи бросились помогать. Молниеносно подхватив прекрасную баронессу, Печорин вскочил на Буцефала, и так, как это был самый быстрый конь во всей империи Фетха-Али-Бабы-Хана, никто не смог их догнать.
Если бы Лермонтов писал эти строки... куда поскакал бы Печорин в костюме Венеры, с обнаженной баронессою на руках? Денег у него не было (в костюме Венеры не было карманов, и он их оставил в номере), связей в этой стране, языка коей он не знал, тоже. Очевидно, Михаил Юрьевич направил бы копыта скакуна к ливанский границе, где его герой мог бы укрыться со своею возлюбленной среди неприступных скал средиземноморского побережья, в одной из его бесчисленных песчер. То есть, пещер. Так он и поступил.
Ах, не буду описывать этот горячий дождь, этот жаркий ливень любви, обрушившийся на голову Печорина и баронессы Сильвершёльд, которые провели в дивном гроте на пустынном берегу Средиземного моря средь левантийский скал два счастливых дня! Одежды у них, не считая костюма Венеры, не было, еды тоже, и даже воды. Они упивались любовью, сила которой питала их целых двое суток! Печорин мог бы стать богатейшим бароном, миллионером, владельцем замков, лесов, полей и шведских фиордов. Но он был слишком горд для этого. Жаркой глухой ночью, когда переполненная сладостным счастьем баронесса спала, разметавшись своими прекрасными руками, ногами и волосами на поросшем мягким рыжим мхом полу грота, Печорин, облачась в костюм Венеры, собрался совершить небольшую прогулку по скалам. Он хотел разыскать немного съедобных яиц или птенцов, завалявшихся в каком-нибудь гнезде. Тут он заметил контрабандистов. В темноте набросившись на них, он сбросил нескольких в воду, а у остальных отнял оружие, золотые монеты и обмундирование русских офицеров, захваченное турками и украденное потом персами, и затем попавшее в руки левантийских контрабандистов. Когда бедные левантийцы, стоя под дулами пистолетов Печорина упрекнули его в жестоком обращении с ними и в том, что он, ограбив их, не оставляет им и их бедным семьям средств к существованию, Печорин, повинуясь минутному порыву, вызванному в нем жалостию к честным беднякам, кивнул им на пещеру. «Шах Фетх-Али-Баба-Хан даст вам пятьсот тысяч золотых драхминов, если вы доставите ему то, что найдете в этой пещере», — усмехнулся он, затем вскочил в лодку контрабандистов и погреб, правя на турецкий берег.
Теперь Печорин возвращался из Персии, где, вопреки утверждению Михаила Юрьевича Лермонтова, вовсе не умер, а даже неплохо провел время. Контрабандисты, и правда, были щедро одарены Фетхом-Али-Бабой-Ханом. Он подарил каждому по дорогому пистолету, серебряному кинжалу и алебарде с рубиновым набалдашником на рукоятке, одел в богато расшитые шаровары, подпоясанные бисерным поясом и, сделав евнухами, принял в охрану своего гарема. А прекрасная баронесса Сильвершёльд, которой бывшие контрабандисты, по указанию Печорина, рассказали, что ее возлюбленный геройски погиб, защищая ее честь в неравном бою, и будучи изрублен на куски, нашел пристанище своим бренным останкам в бушующих бурунах, — баронесса была безмерно счастлива, что пережила столь прекрасные мгновения в своей жизни, и не переставала воздавать Богу спасибо за сладостные секунды.
И теперь, после той подлости, которую совершил Печорин по отношению к шведской баронессе, герою нашего времени уже ничего не стоило сотворить то, что он сотворил вначале с Бэлой, а затем с княжной Мэри.
Из-за бескомпромиссности царской цензуры, наотрез отказавшейся пропустить в печать эту важную главу «Героя нашего времени» и сославшейся при этом на сложные политические отношения, образовавшиеся у двора Николая Первого со двором шаха Фетха-Али-Бабы-Хана, Михаилу Юрьевичу Лермонтову пришлось эти, всё объясняющие, страницы сжечь и заменить одною короткою фразою: «Возвращаясь из Персии, умеръ». Вследствие вышесказанного, характер и мотивы Григория Ивановича Печорина остались «за кадром», и это придало его личности загадочный ореол непостижимости, отчего читатели до сих пор недоумевают, а многие поколения литературных критиков спорят, что побуждало его совершать те поступки, которые он совершал на дошедших до нас страницах романа.
 
Cвидетельство о публикации 542014 © Герзон Л. 12.01.18 14:40
Число просмотров: 16
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 1)
Выставить оценку произведению:
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2018
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 321
Из них Авторов: 28
Из них В чате: 0