Голосовать
Полный экран
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Настройка чтения

CОЛНЦЕ ПЕРЕД ЗАКАТОМ Глава 5

Глава 5




Май 1903 года выдался в Севастополе солнечным и теплым, с головокружительным ароматом цветущей сирени и блистающей синевой южного моря. Ученики Константиновского реального училища от самого начального и до выпускного класса томились, слыша за окнами беззаботное чирикание опьяневших от счастья воробьев и мечтая лишь о том, чтобы последний урок наконец-то закончился.

О том же мечтали друзья-шестиклассники Эней Катракис, Иван Кривой и Зяма Глинский, но у них для этого были совсем иные причины. Вот почему они старались вовсю, чтобы не вызвать никаких нареканий, избежать обычных для всей троицы проделок и непременно следовавших за этим наказаний в виде послеурочного переписывания стихов из Библии или, и того хуже, суровой беседы в кабинете директора реального училища. В тот день Эней, Ванька и Зяма никаким образом себя не проявляли, наоборот, и на математике, и на французском, и на Законе Божьем сидели необычайно смирно и даже тянули руки, чтобы ответить, чем вызывали подозрительность у наставников.

- ... Христос углубил понимание Ветхого Завета своим учением ... – монотонно вещал отец Прокопий, тучный преподаватель Закона Божьего. Узкими для его немалого роста плечами и по-бабьи толстым задом он напоминал Энею Катракису средневековую башню на развалинах генуэзской крепости, что стояла на горе Кастрон у входа в Балаклавскую бухту.
- Только в жизни по Закону Божию человек получает истинное счастье, - бесцветный голос преподавателя заполнял душную классную комнату, словно вязкая патока из кондитерского кулька, сгущал спертый воздух до полной невозможности дышать, так что реалисты из шестого выпускного класса представлялись готовому уснуть Энею мухами, смертельно увязшими в тяжелой вязкой массе.
- ... Грех повредил все три основные способности души: ум, чувство, оно же сердце, и волю, - не обращал внимания на страдающие лица учеников отец Прокопий, прохаживавшийся между рядами парт и следивший, чтобы ни один из юношей не посмел зевнуть, закрыть глаза, а уж тем более задремать.

«Вот бы стрелять не по бутылкам, а по этой чугунной башке», - с раздражением подумал Эней, уставившись в гладко расчесанную пегую бороду учителя, манишкой уложенную на груди.
Он из последних сил боролся с нестерпимым желанием заткнуть уши и сомкнуть веки, когда отец Прокопий остановился около его парты и, положив не по-мужски мягкую руку на плечо Энею, спросил:

- Катракис, слушаете ли вы, о чем я говорю?
- Конечно, - Эней вскочил, точно вырываясь из монотонности голоса учителя.
- Тогда скажите мне: что есть добродетель? – спросил тот, ехидно улыбаясь в расчесанные волосок к волоску усы. – Я только что говорил об этом.
- Добродетель... Добродетель... – Эней в упор смотрел на жирную, почти женскую, грудь отца Прокопия, которую не могла спрятать даже ряса, и в которую пуля вошла бы, точно в кусок свиного сала, - это доброе дело.
- Похвально, а еще, что я говорил?

Из-за соседней парты, спеша на помощь другу, тряс рукой Ванька Кривой, выпрыгивая со своего места и повизгивая, точно гончая, рвущаяся с поводка.

- Ну, давай, - обратил наконец на него внимание отец Прокопий. – Выручай товарища.
- Добродетель есть созидающее поведение и осуществление добра, - выпалил Ванька, - а грех - разрушающее поведение и осуществление зла.
- Молодец, - разочарованно скривился учитель. – А еще?

Реалисты пригнулись к партам, словно солдаты, спасающиеся от бомбежки, и только очкарик Зяма Глинский выкрикнул с места:

- Добродетель, созидающая мир и спокойствие, во всем противоположна разрушающему греху.

«Молодцы, - подумал Эней, - не проспали и все запомнили за этим тупым истуканом».

- Удивительно, - пожал плечами отец Прокопий. – Я думал, вы все спите с открытыми глазами.


Прозвенел звонок. Шестиклассники рванулись со своих мест, но учитель властным жестом остановил их.

- Через неделю выпускные экзамены, - напомнил он.
- Закон Божий поставлен сразу после математики. Вопросы у вас имеются. Проявите усердие и почтение к предмету при подготовке.
- Хорошо. Конечно. Как же иначе? - кричали ему ученики, выбегая из духоты класса на яркое майское солнце, на мостовую в зеленые узорах от цветущих сирени, акаций и чинар, в прозрачный воздух, пропитанный морской свежестью и горьковатым духом степной полыни, занесенным на севастопольский Центральный холм легким бризом.
- Неужто все закончилось? - приплясывал около высокого крыльца, с которого скатывались мальчишки-реалисты, Ванька Кривой. Одноклассники поодиночке, а чаще небольшими группками сбегали по узким мощеным булыжником улочкам на широкую Екатерининскую и Большую Морскую.
- Финита ля комеди, - провозгласил Эней, в свои без пяти минут семнадцать, главный заводила в троице друзей, а затем, сразу спросил Ваньку: - Принес?
- Как договаривались, - ответил тот.
- Покажи.

Иван приоткрыл ранец и показал сверток из серого холщового полотенца, лежавший межу учебниками и тетрадями. Эней знал, что там револьвер Смит-Вессон, доставшийся им по случаю в одном из портовых кабаков, когда они выполняли задание Иванова брата, студента и социалиста-революционера, отчисленного из Петербургского университета после зимних волнений и сосланного на два года в Севастополь без права проживания в столицах.

- А патроны?
- Достал, - ответил Кривой, - каждому по четыре будет.
- Отлично, - похвалил Эней.
- Где стрелять станем? – спросил Зяма. – Я пустых бутылок набрал. Кстати, с ними смех приключился.
- Что за смех?
- Знаете, где я бутылки достал? – хитро спросил Зяма и весь расплылся в лукавой улыбочке.
- Где? – не сговариваясь, спросили Иван и Эней.
- У мадам Рейман на Веселой.
- Там же бордель, - брезгливо скривился Эней.
- Ага, - не переставая, лыбился Зяма, - бордель. Между прочим, Ринка Линдберг в нем служит.
- Рина?
- Она самая, - усмехнулся Зяма. – Я ее однажды на Матросском бульваре встретил, всю такую футы-нуты с унтер офицером прогуливающуюся. Она меня в сторону отозвала и, кстати, о тебе Эней спрашивала. Приглашала к ним в заведение зайти.

Зяма хихикнул и замолчал.

- Брат говорит, - сказал Ванька Кривой, - что проститутки, являясь объектом нещадной эксплуатации, становятся естественными союзниками крестьянства и пролетариата.
- В бордель у рынка одна деревнщина с рынка ходит, - возразил Глинский.
- В «Де Боше» на Веселой совсем по-другому, - настаивал Ванька. – Там все больше купчины, да флотские.
- На Веселой, да, - согласился Зяма.

Эней не мешал им спорить. Он думал о Рине Линдберг, которую знал с детства. Ринин отец, тощий чахоточный еврей, держал парикмахерскую в Балаклаве. Когда он умер, оказалось, что долгов наделал столько, что и парикмахерскую забрали и все семейство выселили из дома. Эней помнил, как они уезжали в Севастополь, и его отец, Приам Гаврилович Катракис, дал им денег на первое время.

С тех пор минуло два года. Эней знал, что Ринина мать совсем ослепла и слегла, так что и о ней, и о младших сестренках приходилось заботиться Рине. Раньше было тяжелее, теперь, когда девушка устроилась к мадам Рейман, стало чуть легче.

- Лучше бы в поле работала, - рассуждал Ванька Кривой. – Вон под Бахчисараем на табак все время баб набирают.
- Ага, за два с половиной рубля - возразил Зяма, - и по десять часов на солнце. А вечером, если хозяин захочет, то и трахнет забесплатно.
- Точно, - согласился Ванька.
- Бытие определяет сознание, - с умным видом произнес Зяма.
- Ух, ты! – вытаращил на него глаза Ванька. – Сам придумал?
- Зачем? Это из Маркса, - сказал Зяма. – Ты сам-то читаешь то, что нам твой брательник дает?

Иван смутился. Читать брошюрки со слепым текстом, которыми снабжал реалистов его брат, он не особенно любил. Другое дело стрелять, здесь Ванька был мастак.

- Это значит, - продолжал Зяма, не дождавшись ответа, - люди и жизнь вокруг формируют сознание человека. Так что возможность жить в тепле и получать до пяти целковых в день определяет сознание Ринки.
- Врешь! – выпалил Иван.
- Про Маркса?
- Нет, про пять рублей в день.
- Надо мне врать, - обиделся Зяма. – Она сама сказала, когда я... - но тут же спохватился и прикусил язык.
- Значит, она врет, - не унимался Ванька, - был я у них зимой. По два рубля за сеанс брали.
- Ты ходил в бордель? – очки сползли у Зямы на кончик носа.
- Ладно, товарищи, - Эней промеж своих любил называть друзей именно так, - это позже обсудим, а теперь - к делу. Скажи, Зяма, где бутылки взял.
- Ринка вынесла из заведения. Там этого добра немерено. Говорила, что может достать, сколько попросим.
- Ты объяснил ей, зачем они тебе? – строго спросил Эней.
- Конечно.

Иван и Эней застыли с широко раскрытыми глазами.

- Сказал, нужны, чтобы реактивы разводить в отцовской фотолаборатории, - объяснил с ухмылочкой Зяма.
- Ну, ты даешь! - обтер потный лоб Ванька. – Думал, походя, всех заложил.
- За кого меня держишь? - Зяма выпятил тщедушную грудь и двинулся на коренастого Ивана.

Мимо, пибикнув в клаксон и обдав черным выхлопом, проехало открытое авто.

- Адмирала Чухнина повезли, - проводил машину взглядом Зяма. – «Кадиллак» Модель-А. Сила.
- Что с одеждой? – вернул друзей к реальности Эней. – В школьной форме нас могут сразу засечь.
- Пошли в мастерскую, - сказал Зяма. – У отца куча всякого барахла для клиентов. Подберем чего-нибудь.

Отец Зямы держал фотоателье на Таврической улице в получасе ходьбы от училища.

- Пошли, - решительно сказал Эней, и все трое, заговорщически перешептываясь, зашагали вниз по Чесменской.

В ателье с вывеской «Фотография Глинского и сына» зашли со двора, заставленного пустыми бочками и ящиками, располагавшегося по соседству магазина гастрономии Румпа.

- Отец ругается, что весь задний двор засрали, - ухмыляясь, объяснил Зяма, - а по мне, так лучше некуда: все, что захочешь, можно в этом хламе спрятать.

Он достал ключ, осторожно засунул его в замочную скважину и медленно провернул.

- Айн момент, - услышали они голос отца Зямы, войдя в темную прихожую, - вы, мадам, усаживайтесь на стул. Вот так. А вы, милостивый государь, станьте сзади. Чуть-чуть левее. Вот так.

На цыпочках, держась друг за друга, ребята прошли вслед за Зямой в лабораторию, освещенную красной лампой. Из-за чуть отдернутой шторы в съемочную был виден лысоватый Зямин отец, менявший фотографические пластины в аппарате.

- Давайте по-быстрому, - шепнул Зяма. – Раздевайтесь.

Ребята, скинули тужурки, которые Зяма сунул в мешок. Затем вручил Энею матросский бушлат, а Ивану серый пыльник. Сам же вместо куртки надел старый отцовский пиджак.

- Зачем у вас столько одежды? – спросил Иван Зяму, когда они тем же путем вышли на улицу.
- У людей разные причуды, - ответил Зяма. – Некоторые любят фотографироваться в чудных нарядах, а то и вообще без всего.
- Как это? – удивился Иван.
- Голыми.
- Гонишь!
- Как-нибудь покажу, - ухмыльнулся Зяма, перекидывая на другое плечо мешок с бутылками, которые специально, чтобы не звенели, завернули в реалистские куртки - сам увидишь. – Вот Ринка недавно приходила.
- Опять она? – воскликнул Иван.
- А что? – удивился Зяма. – За такие картинки шлюхи берут больше, чем за свои обычные услуги.
- Хватит, - строго сказал Эней, когда они, пройдя по Второй Поперечной улице и не встретив никого, кроме спешившего по своим делам стекольщика с деревянным плоским ящиком на плече, вышли на Новослободскую и тут же натолкнулись на скучавшего городового.

Эней невольно сдвинул борта незастегнутого бушлата, под которым он прятал сверток с револьвером. Городовой, усатый дядька в фуражке со сдвинутым на самые глаза козырьком, внимательно следил за ними. Троица в совершенно одинаковых реалистских брюках и ботинках однозначно зацепила его внимание.

- Идите, как ни в чем не бывало, - прошептал Зяма, - я отвлеку его.

Иван и Эней быстрым шагом пересекли неширокую улицу и тут же нырнули в первый попавшийся переулок. Спрятались за углом и, потихоньку выглядывая оттуда, следили за другом.

- Дяденька, пгоститие, пожалуйста, - картаво загнусавил Зяма, - тетку Пелагею, пгачку, ищу. Бельишко татэ велел ей снести в стигку.

Городовой строго смерил парня взглядом.

- Какую такую Пелагею? – спросил он строго.
- Пгачку, - чуть не плача повторил Зяма. – Татэ велел снести, - он похлопал по мешку, - а я заплутал.
- Семенову, что ли? – переминаясь с ноги на ногу и поскрипывая собранными в гармошку на голенищах сапогами, спросил городовой.
- Вот-вот ее, - обрадовался Зяма, - кажись, Семионову.
- Второй переулок, - ткнул пальцем городовой, - беленая мазанка с яблоней у калитки.
- Спасибо, дяденька, - принялся раскланиваться Зяма. – Пгимного благодаген.
- Отец твой, не фотограф ли с Таврической? – вдруг спросил городовой, не сводивший с Зямы подозрительного взгляда.

Зяма опешил и перестал кланяться.
- Он самый.
- То-то, думаю, где я тебя, пацан, видал, - городовой впервые за весь разговор улыбнулся. – Хорошие фотки батя твой делает. Мы с урядником давеча снимались. Замечательные фотки.
- Пгимного благодаген, - опять начал кланяться Зяма. – Я пойду, а то татэ загугается, что пгипозднился.
- Ты, пацан, того, - крикнул ему вслед городовой, - осторожно там. Пес у Пелагеи злющий. Покусать может, - но Зяма уже бежал к Ивану и Энею, подживавшим его в проулке.


2


До Загородной балки добрались без приключений. Свернули с проселочной дороги и прямо по степи, с еще не успевшей выгореть травой, направились в рощицу поодаль. Оттуда до проселочной дороги всего саженей двести, так что за ней можно было отлично наблюдать из-за кустов барбариса перед низкорослыми дичками яблони и груши. Кроме того, за деревьями шел овраг, сплошь заросший колючей ежевикой. Ребята заранее проделали в ней проходы и в случае чего могли легко скрыться в непроходимых зарослях, выход из которых был на другом конце оврага.

В самой рощице находилась поляна.

- Сгоняй, погляди, - скомандовал Эней Ивану, и тот, кивнув, скрылся за кустами барбариса. После того, что случилось с ними в апреле, Эней стал намного осторожнее и предусмотрительнее.

Тогда, в первый по-весеннему теплый день, они, громко переговариваясь и потеряв всякую бдительность от предвкушения стрельбы, выкатились на поляну безо всякой предварительной разведки и натолкнулись на парочку, облюбовавшую их место.

Дамочка с задранными юбками cтояла на четвереньках, а плечистый мужик в котелке и со спущенными брюками пристроился сзади и пыхтел, удерживая красными лапищами, ее внушительный зад. Недалеко от парочки на расстеленном одеяле стояла корзинка для пикника, початая бутылка вина и еда в развернутой вощеной бумаге. Эней, снаряжавший на ходу барабан револьвера, резко остановился, точно наткнулся на невидимую стену. Его взгляд уперся в красноватый след от резинки сползшего чулка на пухлой ляжке постанывающей дамочки.

Ванька и Зяма, появившиеся следом, замерли с открытыми ртами.

- Пошли отсюда, - шепнул Зяма и стал пятиться в кусты.

Как раз в этот момент мужик оглянулся и увидел их. Лицо его, красное и потное от натуги, вдруг приняло совершенно зверское выражение. Он подскочил с колен, второпях натягивая исподнее и брюки, замычал, словно бык, и, подхватив валявшуюся рядом трость, с яростным воплем бросился на мальчишек. Те, не сговариваясь, метнулись в кусты и пустились наутек. Остановились только на дороге, увидев, что за ними никто больше не бежит.

- Ты видел его рожу? – спрашивал, переводя дыхание, Зяма. – Зверь дикий!
- А трость? – тяжело дышал Ванька. – Точно убил бы.
- Какие мы идиоты, - схватился за голову Эней. – У нас же оружие.

Он щелчком закрыл, все еще переломленную раму револьвера и, взяв оружие на изготовку, двинулся назад.

- Постой, - схватил его за плечо Зяма. – Ну их ко всем чертям.
- Нет, - сбросил руку приятеля Эней. – Зачем тогда нам револьвер, если мы его применить боимся.

Он взвел курок и осторожно прокрался к поляне. Спроси его теперь, стрелял бы он, если бы мужик с тростью вышел навстречу, Эней бы ответил со всей ясностью: «Да, стрелял бы». Но на поляне никого не было, и лишь разбросанные остатки еды да дамский платочек, оброненный при поспешном бегстве, напоминали о случившемся.

- Никого, - доложил вернувшийся из разведки Ванька. – Двигаем.

Поляна была саженей десять в длину и почти столько же в ширину. В ее дальнем углу располагалось три вросших в землю валуна. На них-то ребята и разместили пустые бутылки вместо мишеней. Бросили жребий, кому стрелять первому, а кому наблюдать за дорогой.

Первый выстрел сделал Иван. Он не смог удержать тяжелый револьвер на одной линии. Ствол сильно дернулся, и пуля, срезая ветки, ушла вверх.

- Держи двумя руками, - велел Эней, взяв «Смит-Вессон» из рук Ивана. – Вот так.

Одной за другой пулями Эней разнес вдребезги все три бутылки.

- Понял?

Иван кивнул и сделал еще три выстрела, два из которых были точными. Эней тоже выстрелил еще раз и точно попал в цель.

- Классно у тебя выходит, - сказал Иван. – Словно ты больше нас стреляешь.

Эней пожал плечами. Не рассказывать же приятелям о том, что достал армейский учебник по стрельбе из револьвера, штудировал его каждый день и, пользуясь, гантелями младшего брата Гектора, тренировал мышцы рук.

- Смени Зяму, - велел он вместо этого Ивану.

Cвидетельство о публикации 539842 © Горбунов В. 12.12.17 09:12
Комментарии к произведению: 1 (4)
Число просмотров: 50
Средняя оценка: 0 (всего голосов: 0)
Выставить оценку произведению:

Считаете ли вы это произведение произведением дня?
Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу?
Да, купил бы:
Введите код с картинки (для анонимных пользователей):


Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":


Введите код с картинки (для анонимных пользователей):