Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Дата: 04.12.17 17:45
Прочтений: 27
Комментарии: 1 (0) добавить
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт Стиль Word Фон
В ЗАПАДНЕ ВРЕМЕНИ
— Марочка, у нас закончились пахитосы. Неужели мы должны перейти на сигары или, ещё хуже, сигареты? Или уж совсем безобразно — на папиросы? Мы же не матросы? Я не могу. Мне надо беречь нервы. Марина, ты же знаешь, где их взять, — сказала Изабелла младшей сестре без малейшего упрёка, но с беспокойством в голосе.

Марина, конечно, знала, она знала, что пахитосы уже не купить, но можно купить похожие, и она тщательно скрывала этот факт от сестры, потому что Изя была очень впечатлительна и ранима, она не должна знать, что очень давно курит не пахитосы, а дамские коричневые сигареты.

Расстраивать Изабеллу, старшую сестру, Марина не могла, поэтому делала вид, что с трудом находила пахитосы, которые якобы оптом приобретала в железной чёрной коробке с красными маками у молодого смышлёного «нарочного», по-современному — курьера.

Но Изя не должна знать этого «тэрмина», а именно что Андрей — курьер, а не «нарочный». Андрей был оплачен, предупреждён, строго соблюдал требования Марины, был почтителен и обязан отзываться только на «Андрей Андреевич», хотя однажды Марина по пути из магазина видела этого студента «Андрея Андреевича» гоняющим мяч с обычными дворовыми юношами.

Тем не менее Марина постоянно, и напряжённо в этом постоянстве, тщательно следила за тем, чтобы соблюдались все приличия для того, чтобы Изя ни в коем случае не заподозрила современных обстоятельств жизни, которые могут свести сестру с ума…

Поэтому был нарочный, а не курьер, булочная, а не универсам, мясная лавка, а не рынок.

Изабелла Святославовна не должна знать и слышать жутких слов «бульдозер», «высотка», «колхоз», «советское правительство», «комсомол» и многое подобное из нынешнего лексикона середины шестидесятых годов, времени, чуждого им обеим, к которому Марина смогла приспособиться, а Изя ни в коем случае не должна знать, иначе пошатнувшееся её здоровье и в некоторой степени разум могут привести к трагедии, которой они обе не заслуживали…

Марина нечасто, но выходила из дому, не столько по необходимости, сколько для взаимного отдохновения друг от друга, не испытывая при этом чувства недовольства или досады.

Передышка в дружбе и любви необходима, чтобы собрать силы для дальнейшего общения.

Изя была в меру капризна, но когда чувствовала, что утомляет младшую сестру, «расстроивалась» и тихо плакала, упрекая себя вслух, и басом умоляла о прощении, заламывая руки.

Марина же спешила к больной Изе, утешала её тем, что любая прихоть её доставляет ей удовольствие, что и ей, Марине, этого тоже хотелось, поэтому о прихоти нет и речи, эта покупка необходима им обеим, только нужно переждать время для её осуществления…

Изя быстро «успокоивалась», снова тихо принималась за работу — вышивание очередной подушечки для ног или подлокотников, салфеток, пользуя исключительно мулине самых разнообразных цветов и их оттенков, которые также доставлялись нарочным — Еленой Петровной, ни в коем случае не Леночкой и даже не Леной.

В их доме не было не только телевизора, но даже радио, поскольку Изя избегала знаний современной жизни, хотя давно, в период счастливой молодости, она была умна, образованна и тяготела к малейшим знаниям, особенно в области воспитания и научения, — теперь всё изменилось.

Изя начинала слабо плакать, если всё же приходилось сталкиваться с тем чуждым её понятиям и привычкам, противоречащим её прежним представлениям. Изабелла после перенесённого горя остыла умом, потеряла интерес к наукам, оставив в своём сердце и разуме только память к прошлому и любовную привязанность к сестре…

Сёстры любили друг друга крепко и прочно, всю жизнь не расставались, пережили вместе свою молодость, горе, которое не разделялось по отдельности, было общим, гибельным для обеих.

Возможно, потому, что Марина была моложе сестры на три года, а может быть, Господь дал ей при рождении больше сил, или потому, что Изя от природы была обильнее чувствительна, чем Марина, — но младшая взяла на себя благим долгом заботу о старшей, охрану её душевного и физического благополучия.

Сёстры доживали свой век в том же скромном особнячке на задворках Арбата, в котором когда-то, беспамятно давно, проживали они с батюшкой и матушкой, покинувшими на заслуге лет своих дочерей, оставив их на попечение и пригляд старой няньке Пелагее. И хотя Изабелла и Марина и сами были в достаточных годах, тем не менее они, почитая старые порядки, подчинялись пригляду и указаниям нянюшки, даже когда Пелагея стала полуслепа, сгорбилась и шаркала ногами в шерстяных чунях.

Теперь они занимали не весь родительский дом, а всего лишь три крохотные комнатки на нижнем этаже, одна из которых отдана была Лялечке, молоденькой гувернантке, заменившей няню Пелагею.

Но вскоре они остались совсем одни, и обязанности «пригляда» взяла на себя младшая Марина, чему Изя с радостью подчинилась, будучи менее приспособленной к жизни и не имея практического ума, имеющегося у младшей.

Изе требовался уход приходящей горничной, каковую с трудом отыскала Марина. Лялечке (Лиле Степановне) были предъявлены всё с те же требования, как и к нарочному-«курьеру»: следить за речью, не упоминать в разговоре ничего, что могло бы смутить Изабеллу, избегать вульгарности в манерах и даже одеваться наискромнейше, исключительно в длинном платье скромных же тонов.

Сами сёстры одевались по-старинному, учитывая свой престарелый возраст, осуждали вычурность и претенциозность, аккуратно донашивали удобные блузы и платья из тонкого сукна, блестящего атласа, бархата, муара, украшенные роскошной вышивкой, отделанные блёстками, тесьмой, бисером, шёлком. Изабелла же дополнительно закрывала смольные волосы с ярой сединой — домашним капором.

За некоторые неудобства приходящие помощники получали заслуженное жалованье, и, не будучи членами семьи, за хорошую службу помимо жалованья имели одобрение и благодарность.


…Эпоха начала шестидесятых годов, которая пришлась сёстрам на их старость, была лишена той тонкости манер, чувствований, в которой они были воспитаны и взращены, обычаи которой соблюдали вопреки реалиям.

…Они родились в обеспеченной, нравственной семье не самого известного, но популярного адвоката, с рождения окружены заботою и равной к обеим дочерям любовью, однако не без строгости и причинных требований.

Какое-то время семья проживала в любимом Париже, там же дочери получили начальное образование, знали французский и немецкий языки, для чего дополнительно занимались с ними искусные гувернёры, а для проникновенного знания родного, русского, языка приставлена была нянюшка, позванная из господского имения, знающая изустно множество сказок, пословиц, оборотов родной речи.

Пелагея, усаживаясь в глубокое кресло, положив на сиденье мягкую подушечку с вышивкой, перед сном на ночь читала нараспев отроковицам старые сказы и, раскачиваясь в такт рифмованным словам, невольно убаюкивалась сама…

Изя и Марочка, любя Пелагеюшку, заботливо не выдавали её просыпа батюшке, чтобы не возникли угрозы, а только сами тушили лампу или свечу лёгким дыханием, укладывались в постели, перекрестясь сами и перекрестя друг дружку на ночь…

Неудачно, не вовремя вернувшись на родину, в девятнадцатом году, они обнаружили, с удивлением, свой дом бесхозным, незанятым «рабочей властью», однако почти разорённым; особенно переживали за старый ореховый с золотистым старинный рояль, украшавший залу, от которого остались только обломки, щепы, клавиши и струны.

Множество мебели, свидетельствовавшей о прочном социальном и материальном положении хозяина дома, было расхищено или загублено, а ведь их комнаты, кабинет, гостиная и зала были выдержаны в определённом стиле, каковой возможен при больших средствах.

По приезде, обходя родной дом, замечали неутешные хозяева, что уничтожены даже керамические вставки и облицовка ими плоских поверхностей, например столешниц.

Однако чудом сохранилась золочёная бронза, фарфор в виде врезанных медальонов, накладок, инкрустаций с цветочным орнаментом и пасторальными сценами, инкрустация различными породами дерева, костью, перламутром и цветными металлами.

Вернувшись на родину, хозяева уже вскоре стали задумываться об ошибке, произведённой ими: они не предполагали, что окунулись из мира честной и умеренной роскоши в среду грубую, презрительную, недостойную и бескультурную.

Адвокату, бывшему ещё недавно вполне успешному, невозможно было найти работу ввиду тотального уничтожения русской адвокатуры, всего того прогрессивного и полезного, что было заложено в прежних, дореволюционных, реформах.

Адвокатура в том, прежнем, виде не находила себе должного применения.

Однако денежные и другие материальные средства, надёжно берегомые на счетах за пределами родины, давали возможность приличного существования семьи и небольшой прислуги.

Пока шли раздумывания, государство менялось, вернуться в Париж стало невозможно, среди хаоса и голода почти расточительная жизнь семьи вызывала подозрения, необходимо стало скрывать свои средства, умерить потребности семьи, но надобно было думать и о будущем образовании Изабеллы и Марины, об их дальнейшей участи.

И где прикажете продолжать образование девушкам, знающим иностранные языки, умным, начитанным, достойным?! Не в церковно-приходской же школе?

Деваться было некуда, безысходность, отсутствие государственного дела довело отца семьи до отчаяния, он страшился будущего своих дочерей, жена была обеспокоена его состоянием, и не зря: любимый отец и муж в горячке покинул этот мир, оставив на произвол любимую и дорогую семью.

Когда же в отчаянии за ним последовала и матушка, Изабелле и Марине пришлось самим устроивать свою жизнь, и вовсе не потому, что не было средств к существованию даже безбедному, а лишь для того, чтобы не вызывать подозрений и как-то приспособиться к новым условиям.

Марина ради жертвы для сестры была готова к переменам и устроилась в начальную школу учить младое поколение уму-разуму — но уже в пределах требований новой, советской, власти.

Однако Изе стало плохо только при мысли, что ей придётся находиться в кругу чумазых, неумытых, неряшливых чад без признаков размышления и пытливости ума…

Изабелла не просто брезговала «обвошенными» учениками, она категорически не могла смириться с тем, что прежние балы с оркестром, при свечах, с изысканными кавалерами в белых перчатках; гувернёры с их изящным французским; прислуга в накрахмаленном переднике и чепце; курительная трубка отца, доносившая тонкий запах дорогого табака из кабинета в залу; нежная матушка в платье со французским кружевом, в атласных домашних башмачках — всё исчезло, всё призывало к грубости и жёстким манерам, всё противоречило сути душевного устроения Изабеллы…

…Когда Изабелле исполнилось тридцать и она редко, но ещё выходила в город, на улицу, рассматривала жизнь вокруг себя, слабо ориентируясь в происходящем, замечая вульгарность девушек, позволяющих себе стричь коротко волосы, открыто смеяться без жеманства, держать открытыми, без рукавов, руки и плечи, «словно на балу», позволять юношам касаться их рук и даже! плеч и талии, бредущих маленькой густой группой по улице, — тогда она в испуге возвращалась в дом, зарекаясь видеть «кошмары» неприличного поведения.

Но однажды, когда Изабелла сидела неостывающим летним вечером в тени могучего тополя на скамье, под атласным белым зонтом, её вынудил к знакомству обаятельный, приличный молодой человек, с хорошими манерами, изысканной речью.

После множества прогулок, чтения стихов и од, показав и музыкальные способности, он покорил сердце Изабеллы, так страдающей по прежним манерам ухаживаний, что вскоре она объявила Марочке об этом молодом человеке, которого звали Вениамин Бенедиктович (уже только одно имя свело Изю с ума).

Марина была несказанно рада за сестру, не мешала встречам влюблённых, дозволяла уединяться, выслушивая откровения Изи о благородстве Вениамина, его горячем сердце и благих намерениях, однако что-то смущало Марину, что-то неуловимое, недоказательное, но, наблюдая возвышенные отношения сестры и её суженого, не внушала своих опасений сестре.

И напрасно.

«Возлюбленного» в действительности, как выяснилось, звали неблагородно Осипом, он умел и долго готовился очаровать «дамочку» с одной-единственной целью: обчистить не только квартиру, но и, став, возможно, «супругом», добраться и до счетов сестёр…

Вызнав всё, что ему было нужно, Осип успешно влюбил в себя бедную Изю и, более того, вскоре Изя созналась, рыдая, что у неё будет «отпрыск»…

Марина стойко приняла известие, успокоивала, гладила сестру по головке, ручке, прижимала её к груди и настроила на смирение.

Новая жизнь, которую вскоре Изабелла стала чувствовать в себе, внесла неведанные ранее заботы, хлопоты. Изабелла словно позабыла об «изменнике», он был презрительно прощён, — будущий ребёнок теперь занимал все её помыслы, она отдалась материнству страстно, счастливо; в нетерпении сёстры ждали наследника (наследницу?).

Изготовлено было всё необходимое для младенца, найдена акушерка для домашних родов, из трёх комнаток одна была отдана под детскую с мамушкой-нянькой.

Роды были тяжёлые, Марина молилась всю ночь, стоя на коленях перед иконой Божией Матери, акушерка справилась, крик новорождённого не вызвал улыбки счастья у новоявленной матери Изабеллы, так она была измождена, лишилась сил и сознания.

…Новорождённого наследника сёстры в согласии нарекли Казимиром, прощения вымолили в церкви за незаконнорождённого, батюшка отпустил «грех», ведь каждое чадо — это Божья воля, крестили, благословили в мир…

…Казя проявил себя уже с младенчества смышлёным, ласковым «дитяткой» — так ласково обращалась к ребёнку его мамушка-нянька.

Изабелла оправилась, похудела, зрелая молодость брала своё, она посвежела, — материнство пошло ей на пользу.

Три женщины любовно равно опекали малыша, радовались первому гулению, улыбке, первому шажку; Изя млела, таяла от нежности к сыну, особенно когда малыш тянул ручки, прося ласки.

…Пришло время, когда кормление и прогулки становились важными, но уже второстепенными: Казику начинали читать книжки, каковые доставала Марина, поскольку в прежней, ещё отцовской, библиотеке книг почти не осталось, тем более для детского чтения.

Одежду шила своя, приглашённая мастерица, обувь приходилось покупать опять же Марине, пугали не расходы, их предостаточно, а сами модели детских туфель (Изя не признавала слово «башмаки»).

Шёл день за днём, месяц за месяцем, ребёнок рос, вместе с ним — заботы о нём же, и детский пытливый ум осваивал ближнее окружение, а затем — двор, улицу и город, который и мать, и тётушка вынуждены были демонстрировать Казе, — деваться некуда, ему здесь расти и жить…

Но Казик не вносил в дом вульгарной речи, в том числе своих ровесников, манеры от рождения его и воспитания были приличны, чем несомненно радовали Изабеллу и Марину.

Казик — умер.

От болезни, едва достигнув пяти лет.

Изабелла не заламывала руки, не выла, как баба, в голос, даже не плакала. Она просто отупела, бессознательно перебирала детскую одежду, гладила одеяльце, зачем-то сама мыла фарфоровые и серебряные блюда и игрушки, употребляемые Казиком, и наконец рухнула в обморок.

Сознание её было помрачено, приходящий доктор не на шутку встревожился, цокал языком, качал головой, и Марина, быстрее оправившись от горя, теперь не отходила от сестры, ловя каждое её слово, сказанное в бреду, её неровное дыхание…

Доктор не настаивал на помещении страдающей в больницу, понимая, что такого ухода, как дома, ей не будет обеспечено. Марина награждала доктора за старание фамильным перстнем, кольцом, правильно считая, что эти вещи более ценны доктору, чем советские рубли, — только спасите!!

Неизвестно: доктор ли спас или молодой организм «взял своё», — но Изя оправилась, начала вставать, ходить по дому, однако об улыбке в доме забыли, Марина заметила несомненные психические расстройства Изи, но упорно боролась и за её жизнь, и за её душевное равновесие.

И добилась. Только теперь нужно было тщательно оберегать сестру от внешних влияний, поэтому все приходящие были ознакомлены с требованиями Марины: соблюдать приличия для того, чтобы Изабелла ни в коем случае не заподозрила современных обстоятельств жизни…


…С тех пор прошло тридцать лет, ровно-спокойная жизнь ничем не выделяла сестёр крепкими привычками, стойкими убеждениями.

Слава богу, слом Арбата не коснулся особнячка, в котором сёстры доживали свой век. Бурная жизнь, кипевшая за пределами их маленького мирка, не интересовала, не беспокоила сестёр, они благополучно жили на «отшибе времени».

Марочке, однако, приходилось сталкиваться с внешним миром, особенно когда в их жизнь пытались «влезть» соседи, меняющиеся поколениями, однако все, кто занимали бывшие сестринские комнаты и залу, давно решили, что «старухи тронулись умом, что с них взять, грешно обижать старость» и т.д.

Не зная ничего о происхождении «древних старушенций», они, однако, даже предлагали иногда свою помощь — купить ли чего, врача ли вызвать (у сестёр не было личного телефона).

Марина, не впуская в комнаты добровольных помощников, иногда не отказывалась от лёгкой помощи, но поражала своими «не от мира сего» речью и манерами. «Спасибо вам, голубчик», «премного благодарна», «не обеспокою ли я вас чрезмерной просьбою?» — эти стародавние выражения не вызывали ироничной насмешки, но подозрения в состоятельности ума — да.

...Шло время — пусто-ненасыщенное ничем у сестёр и — бурное, стремительное вне пределов их комнаток в особняке (по-нынешнему «музейная хибара»).

Там, за окнами, бегали троллейбусы и машины в невиданном количестве; люди смеялись, работали, посещали театры, выставки; там осваивали космос, там по красной ковровой дорожке шёл Гагарин с улыбкой мира; расширялось метро; завершались партийные съезды («Всё для человека, всё во имя человека»); сыпалось зерно в закрома Родины; научные открытия потрясали мир; пионерские лагеря, комсомольские стройки, сеть поликлиник, санатории в Крыму, огромные удои молока в совхозе «Красный пролетарий», новые достижения советского народа в области науки, техники и культуры — сотни новых явлений, понятий, слов, чуждых двум сёстрам, так же, как мир был чужд к ним.

Однажды Марина, направляясь в магазин, случайно услышала несколько высказываний в её адрес. А услышав, замерла на месте, и вовсе не потому, что не хотела выдавать своё близкое присутствие, а потому, что внутри неё, в душе, что-то сломалось из-за подслушанных фраз, что-то открылось ей, увиделось ею со стороны, — она сильно побледнела, и на лице её появилась страшная улыбка, будто застывшая на лице покойника…

— Слышь, Люсь, тебе эту Марину не жалко?

— Ну жалко, конечно, всю жизнь в прислугах у своей сестры.

— А странно всё-таки, сколько живём вместе, вроде не дурочка эта Марина Святославовна, как её сестра, а туда же — всё в клетках своих сидят, как в западне…

— Ну да, как две мышки. Без толку жизнь прожигают, ни детей, ни внуков.

— Ну да. Мне больше всего Марину жалко, она-то не сумасшедшая, как эта Изабелла. Охота ей жизнь на сестру тратить?

…Марина сделала открытие — не о себе, в с е б е…

Она вернулась в комнату, твёрдая в своём решении и намерении.

Изабелла вязала, сидя в любимом глубоком мягком кресле, слегка похрипывая в тяжёлом дыхании (у неё была астма).

Марина словно впервые увидела сестру и всё ещё со страшной улыбкой, которую не догадалась спрятать, подошла к Изе, наблюдая за мелькающими спицами.

— Марочка, я опять хриплю… Прости, дорогая, — и собралась поплакать в батистовый платочек.

— Тебе нужно выпить лекарство. Я принесу.

— Ну если ты считаешь, моя дорогая.

Марина принесла чашку и лекарство:

— Выпей, Изя. Только вначале приляг, моя хорошая. Вот так. Возьми, запей, — и подала ей таблетки…

Изабелла прилегла, Марина заботливо накрыла сестру большим кашемировым платком.

— Марочка, милая, я подремлю немного, ладно? Ты не будешь сердиться?

— Нет, Изя. Подремли. А я, пока ты засыпаешь, расскажу тебе… Я расскажу тебе то, чего ты не знаешь, а я узнала только что. Это про нас с тобой. Ты спи, спи. Тебе особенно надо много спать. А я — моложе тебя, Изя, мне спать много не надо.

Ты помнишь наших батюшку и матушку? Мы с тобой их очень любили, а они — нас. Но зачем? Зачем они нас образовывали, воспитывали? Ради чего, Изя? Что мы с тобой сделали? Мы напрасно прожили жизнь, мы даже Казика не уберегли от внешнего мира. А может, к лучшему, что он умер?

Изабелла молчала.

— Ну если бы Казик не умер, то он бы тоже не смог жить в этом чужом для нас мире. Мы его погубили бы… Он бы не смог приспособиться, а я… а я бы смогла. Но из-за тебя я стала серой мышью в западне старого мира, а ведь я видела людей, они все такие весёлые, Изя, они ж и в ы е. Ты меня пока ещё слышишь?

Изабелла молчала. Она крепко заснула.

— Я очень любила тебя — и этим погубила с е б я. Я была слепа, а сейчас я прозрела. Но я ещё могу пожить, хотя бы немного, ты не будешь против? — Марина смотрела не на бледное, неживое лицо сестры, а в окно, за которым шумела жизнь.

— Ты — против — не будешь… — разделяя слова, утвердила Марина и не ждала ответа, гладя остывающую руку Изабеллы и её белое расслабленное лицо…
Cвидетельство о публикации 539331 © Ирина Голубева 04.12.17 17:45
Число просмотров: 27
Средняя оценка: 0 (всего голосов: 0)
Выставить оценку произведению:
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 428
Из них Авторов: 28
Из них В чате: 0