Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: Остросюжетная литература
Форма: Роман
Дата: 13.11.17 11:29
Прочтений: 66
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 2)
Комментарии: 2 (1) добавить
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт Стиль Word Фон
Искатели сокровищ
Братику родненькому посвящаю






Золотая полянка
*
Зеркало ума
*
Избиение младенцев
***

Дорогие читатели!
Художественное произведение, как и человек, может быть здоровеньким и больным. Более того, заразными больными могут быть и полновесный телесериал, и роман разной степени упитанности, и самая тощенькая песенка. Да не упрекнете вы меня в том, что я без надлежащего старания поработал над здоровьем своего весьма скромного во всех других отношениях произведения.
Сердечно благодарный за ваше к нему внимание – автор.

ЗОЛОТАЯ ПОЛЯНКА

Г л а в а I
В СССР ТАК НЕ ШУТЯТ

М о с к в а.

С выстраданной готовностью повторю уже выстраданное нашими предками: не сложить буковки в музыку, призывней для русской души. И в стародавние времена это не удавалось, и теперь, в 1976 году, не получается, и в грядущие эпохи ничего не выйдет из такой затеи. Так и останется это Слово первой музыкой для российского уха.

Время от времени профессиональные патриоты других населенных пунктов пытаются навязать обществу дискуссию на эту тему. Ну, да им, патриотам, такие потуги извинительны. Люди они, по определению, не совсем здоровые. И кроме всех прочих своих профессиональных недугов, они еще и тугоухостью маются. Порой и в какой-нибудь отставшей на пару веков от своего времени деревеньке отчаянный местный патриот вдруг возопит: «Подумаешь – Москва, Москва! А чем Мелкие Навозы хужей Москвы? Вон, хотя бы, сеновалы наши – в Москве таких днем с огнем не сыскать!..» Ему, тугоухому, не расслышать жарких шепотков на тех хваленых сеновалах:

– А не обманешь, Петенька?
– Не боссь, Любушка, не обману. Как чуть обустроюсь в Москве, так сразу и тебя постараюсь вытащить из Мелких Навозов.
– А руки все равно убери! Вот когда вытащишь, тогда и будешь лапать.
– По лимиту пропишут. В общежитии. Временно. В Москве так полагается... Уж и пощекотать тебя нигде нельзя...

И вот прописанный в Москве по лимиту Петька вкалывает разнорабочим в одном из трестов орденоносного Главмосстроя, а Люба ждет от него письмеца заветного. В нем будет ласково прописано: ее возьмут на стройку подсобницей каменщика; носилки для кирпичей раза в два меньше тех, что на колхозной ферме – для навоза; зимой всем выдают валенки и ватные штаны; и Петруха – ну, удалец! – уже договорился с комендантом своего общежития: ее будут пускать туда каждое второе и четвертое воскресенье месяца с 19. 00 до 19. 15. А если и такой прорвы времени им будет не хватать, то в Москве девиц везде можно лапать. Даже на эскалаторе метро.

Что, опять поговаривают, будто лимит вот-вот «закроют»? Люба может навсегда остаться в Мелких Навозах и так никогда и не прокатиться в крепких объятиях Петьки на эскалаторе московского метро? Не плачь, Люба, – враки это! А кто тогда возьмется за те носилки, которые уже сколотили для тебя в Главмосстрое? Вон тот атлетически сложенный юноша-москвич, поспешающий к стройплощадке? Как же, возьмется москвич за носилки. Этот юноша дойдет только до забора стройки. На нем, высунув от усердия язык, он напишет то, что пишут на заборах все московские юноши-физкультурники семидесятых годов XX века: «ЦСКА – кони. «Спартак» – чемпион!» Напишет и легкой спортивной походкой припустит к ближайшему гастроному. Учитывая хорошую физическую подготовку юноши, его обещали взять туда мясником, обеспечив, таким образом, ему одно из самых завидных положений в социалистическом обществе.

Так что, если зовет и манит великий город, если невмоготу вам без него так, что и самые черные, жилонадрывные да грыженаживные работы нисколько не пугают, – в дорогу! Лимиту на временную прописку в столице таких добровольцев суждена... Впрочем, этот порядок могут назвать как-то и по-другому. Но как бы его не назвали, а суждена такому порядку столь же долгая жизнь, сколь и самим черным работам. А черным работам суждена вечность. Да и после вечности надо будет, наверное, убрать кое-какой оставшийся после неё мусорок.

И моего приезда не заметила Москва. Да и не рассчитывал я, что уже на перроне Казанского вокзала будут выстроены ровной шеренгой все его носильщики в специально отутюженных по такому случаю фартуках, и как только я выйду из вагона, они одновременно сорвут со своих буйных головушек форменные картузы и выкрикнут хором сиплыми голосами: «С приездом Вас! Заждалися! Без Вас Москва – как без рук...» Понимал, что ни «Московская правда», ни «Вечерняя Москва» не наберут крупным шрифтом на своих первых полосах: «Вот и ещё один посланец Тмутаракани прибыл месить сапогами грязь в котловане обещающей стать крупнейшей в Европе Курьяновской овощной базы. Ура ему!..»

Москва равнодушно оценила мой добровольческий порыв. И всё-таки...
И всё-таки с этого момента уже неполна была она без меня. Ну а я без неё...

Жизнь может вытащить нас из любых котлованов. И чего там лукавить – на то и рассчитывает всякий стремящийся в столицу провинциал. И ведь сбываются иногда надежды. Некоторым удается быстро и навсегда выбросить измазанные грязью сапоги в мусорный контейнер. А кое-кому и заблистать удается – на сцене, в эфире, на экране... Но куда бы ни занесли потом счастливца успехи, корысть и капризы, как ни прижимайся он поближе к Гринвичу и другим ухоженным меридианам, а без Москвы... А без Москвы он – инвалид сердечный.

Не стало принявшее меня под свои скромные знамена СУ-203 треста Мосстрой-27 просить для выполнения этой работы каких-то матёрых монтажников-высотников. Доверило нашей бригаде. Бригаде Фёдора Павловича Архипова. И ничего – справляемся. Огромные железобетонные фермы перекрытия крыши будущего Дворца культуры Черемушкинского района уже поставлены на свои места. Сейчас они связываются поперечинами – длинными металлическими швеллерами.

Теперь работаем на верхотуре споро, лихо, даже бесшабашно. Порой – без всякой страховки. Рискованная беготня по верхнему поясу фермы – тропинке шириной в ступню на высоте тридцати метров – уже не пугает. Как оказалось, днем сознание очень быстро можно сделать беспечным. Страх берёт свое по ночам. Это его время.

Спускаемся с моим напарником в курилку. Витя Кудрявцев делится своими ощущениями от высоты.

– Работаешь – никакого мандража не чувствуешь. А ночью, только закроешь глаза, – летишь вниз. В первые ночи раз по сто пролетал, пока засыпал.

Я тоже не кокетничал:

– Летишь, а внизу арматурина колом торчит...

Я не курил, но на общие перекуры бригады ходить полагается всем.
В этот раз тема разговора в курилке была задана бригадиром. Как всегда, хмурым и озабоченным:

– В обеденный перерыв сюда приедет руководство из треста. Ценные подарки будут нам вручать.

Фёдор Павлович сказал это таким тоном, будто руководство треста приедет сюда не подарки вручать, а зуботычины раздавать.

Пытаюсь придать разговору более подходящую для курилки легковесность. Предполагаю – что будут собой представлять ценные подарки, приобретенные на скудные средства фонда материального поощрения треста Мосстрой-27:

– Хлопушки для мух...

Другие подхватили:

– Расчёски... Носовые платки... Крем для обуви… Шнурки...

Кое-кто заранее протестовал против такого хилого поощрения:

– За такую опасную работу надо магнитофоны «Яуза» каждому давать!
– И ордена величиной со сковородку!

Я обязал власти к еще более решительным действиям в этом направлении:

– И награждать не здесь, на стройплощадке, – а в Георгиевском зале Кремля. Как награждали Ваню Быкова…

Интрига.

– Ну-ка, расскажи-расскажи, Алик, нам про Ваню Быкова. Кто такой, чем прославился?

– Когда я был мелким политическим провокатором в общаге на улице академика Варги...

– Эх ты! – восторженно перебили меня. – Кто это тебе там политику «шил»?

– Комендантша тамошняя. Раньше я на улице академика Варги обитал. Ну, так вот. Жил-был в том же общежитии Ваня Быков. Работать Ваня – зверь. Он и плотник, и каменщик, и сварщик, и монтажник, и стропаль... И на любом месте – за троих. Не раз по пьяной лавочке предлагал спор, что обязательно станет Героем соцтруда. Кроме такого откровенного восжелания Золотой Звезды, была у него еще одна отличительная особенность. Тёмен был Ваня, как никто. Сколько он темноты и невежества привез с собой в Москву из Мордовии, столько у него и осталось. Ничего из этого добра не растерял в столице. Никуда не ходил, ничего не смотрел, не слушал, не читал. А то, что читал, – почти по слогам. После работы только отлеживался, набирался сил для ещё более ударного труда...

– Ну и правильно делал, что отлёживался... – буркнул всегда усталый Федор Павлович.

– Позволю себе дерзко возразить вам, товарищ бригадир, – неправильно! Надо было как-то обратить внимание Вани Быкова на то, что эти геройские страдания и вопиющая дремучесть никак не красят советского лимитчика. Вот с такой педагогической целью мы в той общаге и состряпали ему приглашение в Георгиевский зал. Накупили грамот, дипломов, свадебных открыток. Отрезали одно, приклеили к другому, украсили третьим... Не приглашение получилось – картинка! И все, что надо, на этой картинке: Кремль, герб, флаг, шрифт... Вверху – исходящий номер церемониально-протокольного отдела Верховного Совета, а внизу – кучерявая подпись его заведующего, товарища Эрзац-Лимонадова. А какой конверт смастерили! Какими дивными сургучными печатями его запечатали! На конверте написали: «Ивану Быкову. Фельдъегерской связью. Строго конфиденциально!» «Фельдъегерем» попросили стать Володю Кузьпелева, которого Ваня никогда раньше не видел. Ни один швейцар ресторана не сможет напустить на себя столько спеси и важности, сколько Володя Кузьпелев. Он тоже творчески подошел к порученному делу. Учел предстоящую взволнованность и вызванную ею частичную слепоту клиента. На обратной стороне повязки дружинника написал: «Старший фельдъегерь. Проход – везде!» Попросил у соседа-погранца его дембельскую фуражку. Отыскал где-то и перекинул через плечо детскую портупею с кобурой и пистолетом. Вахтерша нашего подъезда только молча встала, когда Володя мимо нее проходил.

– Круто! – одобрили мои слушатели амуницию Володи Кузьпелева. – Наших вахтерш не всякое землетрясение со стула поднимет.

Продолжаю:

– Визит «фельдъегеря» организовали так, чтобы в это время в квартире никого, кроме Вани, не было. Вручил Володя Ване пакет и заставил расписаться в его получении на каком-то клочке бумаги. Еще строго приговаривал при этом: «Только разборчивей, пожалуйста, товарищ Быков! Это вам не за валенки расписываться». Ваня все время норовил встать по стойке «Смирно!», а когда Володя уже собирался уходить, шепотом спросил: «Конфиденциально – это как?» Володя поднес к его носу кулак и тоже шепотом пригрозил: «Попробуй только проболтаться кому-нибудь!..»

– Ну а что было написано в том вашем фальшивом приглашении? – поглядывая на часы, поторопил меня Федор Павлович. Ему, кавалеру нескольких трудовых наград, смешочки над самой главной из них казались неуместными.

– А текст «Приглашения» был такой: «Уважаемый товарищ Быков Иван Федулович! В связи с присвоением Вам звания «Герой Социалистического Труда», Вы приглашаетесь в Георгиевский зал Кремля для торжественного вручения Вам Золотой Звезды и Почетной грамоты. Настоятельно рекомендуем постирать носки, выучить Гимн Советского Союза и постричься под «полубокс». Вход в Кремль – через Спасскую башню. Калоши сдать часовому. При встрече на территории Кремля с членами Политбюро следует представляться: «Новоиспеченный Герой Социалистического Труда – Быков. Прибыл для увенчивания лаврами".
Прочитал Ваня приглашение – смотрим, что-то очень уж он засуетился. Часто и надолго из общежития стал отлучаться. Ну, думаем, или текст Гимна где-то в библиотеке зубрит, или самую лучшую парикмахерскую ищет. А ведь не говорит никому ничего – приказ фельдъегеря о соблюдении конфиденциальности выполняет. Но вот как-то приходит довольный и что-то завернутое в газетку под кроватку свою прячет. Подсмотрели. Калоши. Так и пошел в Кремль в назначенное время – с калошами подмышкой.

Федор Павлович молча встает – сигнал, что перекур окончен. Историю наградного похода досказываю уже на ходу.

– Что там было с Ваней Быковым у Спасской башни – тайна великая. А только домой он приплёлся глубокой ночью. Пьяный в дым и без калош. Вот после этой воспитательной акций комендантша мне и сказала: «Вы, Затируха, – мелкий политический провокатор. В СССР так не шутят!» Решила от меня избавиться и добилась моего перевода в бибиревскую общагу. Поближе к границам Москвы. Я, говорит, уверена, что ваш следующий переезд, гражданин Затируха, будет уже за 101-й километр.

Общее мнение: после организации ещё одного подобного глумления над высочайшими правительственными наградами родина поступит со мной еще более жёстко.

Выходим из курилки, снова взбираемся на фермы. Теперь – до обеда.
В начале перерыва на обед бригаду собрали в вагончике начальника участка. Всем ее членам, победителям социалистического соревнования, посвященного ХХV съезду КПСС, были торжественно вручены одинаковые электробритвы, самые дешевенькие из производимых в стране. А также обещаны сегодня, в день получки, еще и скромные денежные премии.

Прежде чем отпустить бригаду на обед, начальник участка спросил, кого Федор Павлович хочет оставить за бригадира на время своего отпуска.

– Затируху... Или Ведяшкина. Пусть бригада голосует.

– Беру самоотвод, – сразу сказал я. – Только два навыка, необходимых каждому советскому строителю, я развил в себе лучше, чем Коля Ведяшкин. Бегать на обед и проверять деньги, не отходя от кассы. Коля должен остаться за бригадира, тут и думать нечего.

Из-за награждения с обедом припозднились. В столовой метродепо «Калужская» стояли уже не тамошние работяги в черных промасленных спецовках, а конторский народ депо. Их меньше, они привыкли к простору, неспешному выбору блюд.
Витя Кудрявцев этого не учел и тут же получил увесистую оплеуху:

– Ну, куда вы лезете! Не успеете что ли! – зло сказала ему стоявшая перед ним у стойки самообслуживания дама, когда он, потянувшись за стаканом кефира, осквернил нечаянным прикосновением своих брезентовых штанов ее юбку. – Лезет!.. Вас вообще не должны были пускать в столовую!

С пролетариями, даже столичными, Витя всегда был готов к любому диспуту на привычном для сторон языке. Но вот свое владение нормативной лексикой оценивал очень скромно и перед конторскими служащими, своими и чужими, тушевался.

Перевожу разговор на себя:

– Должен вас поправить: пускать нас в столовую должны. Об этом у нашего треста есть письменная договоренность с вашим депо.

Отповеди не получилось. Оказывается, она знала об этой договоренности не хуже моего. Не сама ли её составляла или печатала.

– С двенадцати до двенадцати тридцати, – и еще раз брезгливо одернув свою юбку, будто про себя, но внятно добавила:

– Лимита бестолковая!

Даже вновь и вновь становясь победителями соцсоревнования, мы никогда не обижались на «лимитчиков». Да мы и сами себя так называли. Но вот ведь фонетические тонкости – «лимита» почему-то била хлыстом и болезненно задевала нас. Большой знаток родного языка придумал это убойное словцо.
Злость дамы была явно несоразмерна нашим проступкам перед работниками метродепо «Калужская». Хотелось указать ей на это.

Вежливо интересуюсь:

– А вы, сударыня, надо думать, из самых знатных московских фамилий происходите? Не боярынькой ли какой-нибудь в тридцать третьем колене будете?

Дама свой яд никакой показной вежливостью не разбавляла:

– Боярынька не боярынька, а коренная москвичка. В столовую прихожу в свое время, на головы другим людям не лезу, идиотских острот не сочиняю!

Взгляды и шепотки конторских красноречиво подтверждали: «Да, мы, коренные, все делаем как положено, а вот от бестолковой «лимиты» в Москве уже проходу не стало».

– Коренная москвичка, ишь ты!.. – Витя, кажется, намерен был обострить противостояние «лимиты» и «коренных» у котла с рассольником, но я не дал разгореться пожару.

– Не принимай, Витя, близко к сердцу эти нападки. Некоторые товарищи просто еще не знакомы с последними работами ведущих советских социологов. А их исследования убедительно показывают: лимитчики нигде и ни в чем не уступают коренным жителям. Более того, их отличает особая сметка, особая ловкость в работе, особая восприимчивость к историческим указаниям партии и правительства. Поэтому они намного чаще других трудящихся становятся победителями социалистического соревнования и награждаются пепельницами, мыльницами и другими ценными подарками.

«Коренные» дружно хмыкнули. В запале я еще более повысил статус нашего брата:

– Если хорошенько разобраться, Рюрик тоже был лимитчиком…

С аппетитом уплетая жиденький деповский супец, Витя Кудрявцев суммировал свои столичные наблюдения:

– Говорят: «Коренной москвич» – как грудь в орденах показывают.

Я тоже категорически не принимал этого московского расизма:

– Когда «коренной» гордо заявляет: «Я – коренной москвич!», он должен сразу добавлять: «А ты – саранча залетная, которая прилетела в Москву только для того, чтобы обжирать нас». Иначе пафос первой части просто непонятен.

– Наверное, рассчитывают на сообразительность нашу, – предположил Витя. – Сами о второй части догадаемся.

Оказалось, не всегда рассчитывают.

– Рюрик педикулёзный... – негромко, но отчетливо сказала «боярынька», проходя мимо нашего стола на выход из столовой.

Облизывая ложку, Витя сказал:

– Ну, что такое Рюрик, – это я приблизительно знаю. А вот что такое «педикулёзный» Рюрик? Что-то венерическое?

– Хуже, Витя, – огорчил я его. – Педикулёз – это вшивость.

После обеда мы снова работали на ферме рядом.

Пока краном подавали очередной швеллер, Витя спросил:

– А чего ты, Алик, от бригадирства отказался? Большинство было бы за тебя...

– Не хочу никого обманывать, Витя. Не блестящая строительная карьера – настоящая цель моего приезда в Москву. Меня влекут более возвышенные занятия. Например, работа ночным сторожем. Одна из древнейших и почетнейших профессий. Она очень стимулирует творческие способности. Оставляет досуг для глубоких философских размышлений и многогранной общественной деятельности. Если когда-нибудь получу постоянную московскую прописку – сразу уйду в ночные сторожа.

– И с чего начнешь свою общественную деятельность?

– Наметки, с чего начать, есть. Можно начать, например, с бескомпромиссной борьбы за превращение Садового кольца действительно в кольцо садов. А то – одно название. Приезжает человек в Москву, идет к Садовому кольцу полакомиться яблоками и грушами, а что вместо этого получается? Вместо этого, отравленный выхлопными газами, он становится жертвой дорожно-транспортного происшествия с многочисленными сотрясениями и переломами. И хорошо ещё, если это произойдёт рядом с Институтом Склифосовского... А Коля Ведяшкин будет хорошим бригадиром, вот увидишь, Витя. По моим наблюдениям, природа лепит лучших бригадиров по единому шаблону: нос – картошкой, ладонь – лопата и угрюмости в лице – на три похоронных команды. Нос и ладони у Коли – что надо. Угрюмости вот пока маловато, но это дело наживное...

Переодевшись после работы в своей бытовке, всей бригадой вразвалочку отправляемся за получкой и премией. Контора СУ-203 рядом – на Старокалужском шоссе.

– Дни получки чем-то сродни самой весне. Правда, Вася? – спрашиваю у Васи Волка, добродушного увальня, приехавшего в столицу из глухой белорусской деревушки. – Ожидания, томления. К кассе идешь как на свидание. Получка – это праздник души и сердца. А все виды искусств почему-то стыдливо обходят эту тему. Чему и чему только не посвящают свои песни поэты и композиторы, а вот дням получки – ни одной не посвятили. А им не песни, им крупные музыкальные формы надо посвящать. В связи с этим, решил я, Вася, замахнуться на оперу. Хочу посоветоваться с тобой, известным почитателем оперного искусства, – правильно ли я расставляю в ней акценты?

– Давай-давай, Алик, сочиняй, – улыбаясь, одобрил мой замах Вася, заманить которого на оперу можно было только обещанием предоставить ему постоянную московскую прописку уже после ее увертюры.

– Рабочее название оперы: «От получки до получки». Четыре части. Часть первая – «Долги». Жалобно посвистывают свирельки и флейты. За кулисами слышен унизительный звон пустой стеклотары, которую сдает главный герой. Выйдя на сцену, он надрывным тенором пересчитывает медяки на ладони и тут же пытается убедить героиню не уходить от него, впереди – лучшие времена. Она горько плачет колоратурным сопрано... Часть вторая – «Аванс». Оркестр становится многоголосым, музыка – жизнеутверждающей. Главный герой уже не в одних трусах, героиня уже не стремится каждый раз убежать от него на другой конец сцены... Часть третья, кульминация оперы – «Ура – получка!»

– Правильно расставляешь акценты, Алик. Правильно! – одобрил Вася название кульминации оперы.

– Разом ударяет вся оркестровая медь. Хор славит героя. Он сорит деньгами. Героиня, прижимая к пышной груди подаренную им зубную щетку, заливается счастливой соловушкой... Четвертая часть пока условно названа мной так: «Похмелье». Я понимаю, Вася, как это грубое слово режет слух такого тонкого ценителя бельканто, как ты. Но это, повторю, только рабочее название. Итак, четвертая часть. Жалобно стонет одинокая скрипка. Героиня, уходя к баритону, в своей душераздирающей заключительной арии прощает герою всё-всё, даже те три рубля, которые он занял у нее в первой части, да так и не вернул. Герой, беря самые верхние нотки, снимает с себя купленные в получку выходные штаны и несет их за сцену – продавать на барахолке Тишинского рынка... Вася, ты позволишь мне дать главному персонажу оперы твое звонкое имя? Тебя будут петь первые тенора страны. Представляешь афишу у Большого театра: «Действующие лица и исполнители: Вася Волк, сварщик четвертого разряда, – Народный артист СССР Иван Козловский». Согласен?

Вася Волк не успел ответить.

По Старокалужскому шоссе прокладывали коллектор. На дно земляного рва глубиной метра в три укладывали трубы самого главного подземного калибра, которые потом прикрывали железобетонными коробами такой же высоты. Получился тоннель, между стеной которого и стеной самого рва до его засыпки оставался метровый промежуток.

Чего нам было делать крюк – тащиться до устроенного вдали временного деревянного перехода через коллектор. Прыгнуть с края рва на крышу тоннеля, пройти по ней несколько шагов, снова небольшой прыжок на другую сторону рва – и вот она, контора.

Под Васей край рва обвалился. Коротко вскрикнув, он упал вниз. Землей его придавило к железобетонной стене по грудь.

Спрыгиваю рядом и начинаю руками отгребать от него тяжелую сырую землю. Ребята побежали за лопатами.

– Ну как ты? – спрашиваю у Васи, наполовину откопав его.

– Согласен... – под смешки облегчения всех членов бригады ответил главный персонаж оперы «От получки до получки».

Подсаживаю Васю снизу, когда его поднимали наверх.

Меня поднять не успели. Потревоженная земля снова грузно обвалилась. Она повалила меня и накрыла с головой.







Г л а в а II
ВЕЗДЕ ЛЮДИ ЖИВУТ

– ... Это хорошо, Алик. Эта прыть – верный признак того, что дела у тебя пошли на поправку, – снисходительно сказал Виталий Данилович при обходе. – Но все-таки волочиться за женщинами тебе еще рано. Вот когда сможешь на своих двоих дойти от койки до сортира... И в тот же день возвратиться обратно...

Неужто ревнует доктор? «Волочиться»! Лежа на кровати, немощной рукой я пытался лишь слегка приласкать красавицу медсестру. Много ли делов наворочаешь в таком положении?

Шлепающей дырявой тряпкой в нашей палате тете Зое я пообещал пригвоздить администрацию больницы к позорному столбу мирового общественного мнения – за такое черствое отношение к робким росткам больничной любви.

– Первые строчки открытого письма на имя Генерального секретаря ООН у меня уже готовы. «Глубокоуважаемый господин Вальдхайм! Как неоднократно утверждалось с высокой трибуны Генеральной ассамблеи, ничто так не способствует правильному сращению сломанных ребер, как нежные чувства между больными и хорошенькими медсёстрами. А вот руководство больницы № 50 всячески препятствует проведению этих резолюций в жизнь. Позор!..» Надеюсь, Зоя Терентьевна, вы будете в числе первых подписанток этого обличительного документа. Заодно поставим перед Советом Безопасности назревший вопрос о новом ведре и тряпках для вас.

Поставить любой вопрос в устной форме Зоя Терентьевна была готова не только перед господином Вальдхаймом, но даже перед самим товарищем Кругловым, завхозом больницы. Но подписывать никогда ничего не будет.

– У нас что ни подпиши, обязательно или дураком, или предателем окажешься. Зять вон подписал письмо против директора их научного института и теперь не ученым-ихтиологом работает, а грузчиком в рыбном магазине. Днем работает, а вечерами письма пишет, справедливости везде ищет. Позавчера в «Спортивную рыбалку» отправил свою жалобу. Да чем, говорю, тебе эта «Спортивная рыбалка» поможет? Опарышей, что ли, пришлет?

– Нет, не поможет ему наша печать, – согласился я. – Она на одни отписки горазда. Я в этом убедился еще в пятом классе. Решил я тогда отблагодарить родину за свое счастливое детство. И заодно показать – какое ей перепало сокровище в моем лице. Написал политико-фантастический роман, где родина оставляет от мира капитализма лишь груду дымящихся развалин. Роман как роман, не хуже многих. А убитых и раненых в нем было даже больше, чем во всей остальной советской литературе вместе взятой. Как и полагается прогрессивному писателю, отослал свое сочинение в «Новый мир». К моему великому удивлению, «Новый мир» отверг его. Но не сам факт отказа больно уязвил мое авторское самолюбие, а иронично-оскорбительная отписка: «Не рановато ли в двенадцать лет браться за решение таких глобальных проблем?..» Здрасьте! А когда же еще решать глобальные проблемы, как не в молодые годы? В девяносто? В девяносто у человека остаются только свои проблемы – какой у него сегодня будет стул, и не подорожали ли опять ритуальные услуги?

– Да уж, проблем этих всегда слава богу... – в моей конфронтации с «Новым миром» Зоя Терентьевна трусовато не решается встать ни на одну сторону. Упорно добиваюсь от нее определенной гражданской позиции.

– Вся наша печать подкаблучна и полна страхов. Вот поэтому, Зоя Терентьевна, нам с вами и нужна международная трибуна. Тогда наш голос аукнется по всей планете. Тогда наши справедливые требования уже нельзя будет игнорировать. Медсестра Лена будет часами сидеть на краешке моей кровати, а завхоз Круглов лично принесет вам из дома свое лучшее ведро, только бы перестали трепать его имя от Ванкувера до Куала-Лумпура.

– Мне на виду нечего быть, – отмахивается от мировой известности тетя Зоя и, посягая на мое игривое настроение, говорит: – Тебе, Алик, рано еще озорничать. Только-только ведь косточки начинают заживать... А Ленку и без тебя есть кому приголубить.

– Да ну?!.

– Вот тебе и «Да ну!» – так уверенно сказала Зоя Терентьевна, будто не раз уже была свидетельницей воркования двух голубков в кабинете Виталия Даниловича.

– Товарищи, тише, пожалуйста, – вежливо попросил другой пациент нашей четырехместной палаты.

Вася, крупный телом, головой, чертами лица блондин, внимательно читал стенограмму ХХV съезда КПСС. Он был помоложе меня, лет двадцати четырех.

И сейчас, когда все мы лежали в кроватях, было видно, что третий постоялец палаты будет только по плечо Васе. Худенький, осунувшийся, он все время сосредоточенно рисовал что-то в своем альбоме. Представлялся он всем так, будто предлагал какой-то тест: «Моисей Абрамович Рабинович».

Возможно, Моисею Абрамовичу уже было девятнадцать лет, а возможно, и полных восемнадцати еще не было.

Четвертый мужчина, по возрасту годящийся нам троим в отцы, все время лежал молча, сложив на животе руки и почти не открывая глаз. В разговорах он не участвовал. Комментировал только упоминание смерти. Пророчеством: «Все Т а м будем» или вопросом: «Эх, знать бы – что Т а м…»

Были, похоже, у Михаила Карповича предчувствия задаваться таким вопросом. Не в потолок, казалось, с тоской смотрели его глаза, когда он изредка открывал их, – Туда они уже смотрели.

Чаще всего приходили к Васе. Многочисленные Тихомировы были людьми интеллигентными и образованными. Они не уставали повторять, что кальций для костей – как цемент для бетона. Теперь все пациенты палаты № 28 знали, что лучше других продуктов питания аккумулируют в себе кальций петрушка, урюк, вишня, халва, шоколад, сыры... Вася, угощая нас, не принимал никаких отказов. Кальций делился на всех поровну.

Ко мне приходили малосведущие в медицинской химии лимитчики. Взращенные неизбалованной деликатесами провинцией, они была уверены, что больше всего полезных для организма веществ содержится в копченой колбасе и вареной курице. Колбасы и курицы тоже в обязательном порядке шли в палате по рукам.

К Моне изредка приходили два таких же юных, худых и таких же мрачных, как он, художника. Говорили они только шепотом.

Приходила к Моне и его пожилая соседка по коммунальной квартире, Варвара Сергеевна. Приносила ему домашние пельмени, гладила по голове и тихо приговаривала: «Совсем худющий ты стал, Монечка. Так-то одному жить. Вот поехал бы вместе со всеми своими в Израиль, был бы цел и невредим...»

К Михаилу Карповичу никто не приходил. «Не завел никого возле себя – вот никто и не приходит», – коротко и нехотя объяснял он свое одиночество.

Узнав, что я – лимитчик, Вася добродушно спросил:

– Олимпийские объекты приехал возводить, Алик?

– Олимпиада и без меня обойдется, Вася. А вот прослышал я в своем далёком далеке, что есть в Москве Скотопрогонная улица, Первый и Второй Бабьегородские переулки, а также Хухриков, Малый Могильцевский и прочие пережитки топонимики. Да как же так?! Как могут быть в образцовом городе-герое улицы с такими названиями? Может человек, живущий в Староконюшенном переулке, думать о достойной встрече ХХV съезда родной КПСС? Дудки! Он должен думать о хомутах, овсах и попонах... Пора тебе, Затируха, в Москву, постановил я. Сами они никогда не догадаются исправить эти режущие слух строителя коммунизма названия. Мой доклад в Моссовете обещает быть очень конструктивным. В нем я не только обращу внимание отцов города на старорежимные названия, но и предложу диктуемые эпохой новые. Например, Сивцев Вражек хочу переименовать в переулок Постоянной временной прописки. Красиво и актуально, правда?

– Зачем же его переименовывать? – улыбнувшись, сказал Вася. – Сивцев Вражек – очень милое название...

– В переулке с таким названием совершенно невозможно строить коммунизм, – объясняю я свои топонимические наскоки. – В Сивцевом Вражке можно только гороховые кисели хлебать и воздыхать о благословенных временах матушки Елисаветы, когда некоторые местные старожилы еще помнили, что означает это диковинное название... Грустно, Вася, что ты не одобряешь мой предстоящий доклад в Моссовете.

Не отрывая глаз от рисунка, Моня сухо говорит:

– Вот если ты назовешь Сивцев Вражек улицей Продолжительных аплодисментов или проспектом Бурных оваций, тогда товарищ Василий одобрит твой доклад в Моссовете.

– И тогда не одобрю, – спокойно сказал «товарищ Василий». – Коммунизм будет обязательно построен и в Сивцевом Вражке, и даже в Малом Могильцевском переулке.

Не впервые в этой палате защищались от нападок продолжительные аплодисменты, бурные овации и причины, их порождающие. Терпя поражения в атаках на них, Моня переходил на личности. Он вновь и вновь обращал внимание присутствующих на то, как трудна и опасна работа крупных кадровых партработников. Сколько и сколько из них сверзилось со всяких возвышенностей, включая унитазы, любовно прилаживая в коридорах, кабинетах и клозетах своих контор транспаранты: «Решения исторического ХХV съезда КПСС – в жизнь!» Сколько и сколько переломало себе при этом все кости.

И каждый раз Вася, великодушно прощая Монину горячность, спокойно доводил до сведения тех же присутствующих, что он – всего лишь заместитель секретаря небольшой парторганизации; транспарант вешал не в конторском клозете, а на козырьке ее подъезда; упал не с унитаза, а с высокой лестницы; не все кости переломал при этом падении, а только одну ногу.

– Поверь, Моня, я тебе искренне сочувствую. Но корректно ли винить в избиении каждого художника органы, партию, государство? Разве не мог ты столкнуться с обыкновенной шпаной? Или психами, которые патологически не приемлют любой формализм в искусстве...

Я уточнил:

– То бишь, психами, которые патологически приемлют только социалистический реализм...

Вася сразу встал на защиту соцреализма:

– Надо ли, Алик, говорить о нем в столь уничижительном тоне? Я вот тоже никак не могу признать произведением искусства какую-нибудь композицию из помятого ночного горшка, облезлого веника и дохлой крысы...

– Товарищ Василий признает произведением искусства только какую-нибудь композицию из ордена Ленина, голубя мира и полной стенограммы ХХV съезда родной КПСС, – ни на секунду не отрываясь от рисования, сказал Моня.

– Ну вот, обиделся за формализм, – посетовал Вася...

Моня и вправе был обидеться. Легкими путями в своей конфронтации с социалистическим реализмом он не шел и ночных горшков никогда не писал. Ночной горшок, да еще с облезлым веником и дохлой крысой впридачу, – тут сразу понятно, что это не просто отступление от социалистического реализма. Тут уже явной антисоветчиной попахивает. А вот сумей-ка ты привнести такой душок, например, в композицию, главным элементом которой служит кумачовый лозунг – «Вся власть Советам!» По мнению самых компетентных в изобразительном искусстве товарищей, Моне это удавалось. И компетентные товарищи все с большим нажимом ставили на вид эти удачи гражданину Рабиновичу. Гражданин Рабинович товарищеским замечаниям злостно не внимал...

...Никакой официальной рекламы – а немало народу собралось на выставку, самовольно устроенную кучкой художников прямо под открытым небом. Иностранцы были. Делали большие глаза и цокали языками, восхищенные смелостью авторов... Первый раз два подтянутых искусствоведа в штатском мимо Мони прошли – только взглядами обожгли. А после второго просмотра мягко покритиковали сквозь зубы: «Убери свое дерьмо, целее будешь...» Моня эту критику услышать не пожелал. Поздним вечером того же дня она была продолжена в подъезде с вывернутой лампочкой. После ее окончания подняться сам Моня уже не смог.

– Не могу поверить, что такая жестокость была санкционирована властями, – недоумевал Вася. – Ну, порезвились полтора десятка фрондирующих художников перед иностранцами – что за ущерб для сверхдержавы?

– Профилактика, – попытался я объяснить такие критические проработки в темных подъездах. – Всякую заразу в искусстве надо искоренять быстро и решительно. Иначе потом для борьбы с ней никаких искусствоведов не хватит.

– Но ведь так и убить человека можно... – таких проработок в темных подъездах, если они действительно имеют место, Вася не одобрял.

Как только дискуссия достигает предела жизни – Михаил Карпович тут же принимает в ней участие:

– Эх, знать бы – что Т а м? – открывает он тусклые глаза.

– Ничего там нет, Михаил Карпович, – Вася говорил уважительно, но так уверенно, будто этот тезис снова и снова находил подтверждение в прорабатываемых им материалах ХХV съезда.

Михаил Карпович пытался перечить постановлениям съезда:

– А ведь рассказывают же люди: сначала попадаешь в тоннель... В конце его – сияние... Потом тебя встречают твои родственники... Ранее усопшие...

– Галлюцинации, – терпеливо объясняет Вася. – Милосердная природа таким образом скрашивает последние мгновения нашей жизни. Чтобы те, кто все-таки выкарабкался, могли обнадежить живущих вечностью... Гуманно, но не научно. Здесь, на Земле, все наше время. Какая-то память о нас или быстрое забвение. Кто что заслужил... Да зачем вам об этом думать, Михаил Карпович? Выздоравливайте и живите себе еще долго-долго! Скушали бы что-нибудь. Совсем в последние дни не едите...

– Может быть, и галлюцинации, – слабым голосом возражает Михаил Карпович, – а может быть, и нет...

Однажды я решил внести свежие элементы в эту унылую пикировку материализма с идеализмом.

Будто решившись, наконец, нарушить какой-то обет молчания, негромко говорю:

– Тоннель имеется, товарищи. Когда я был Т а м, – выразительно поднимаю палец вверх, – мне довелось проскочить им. Незабываемые ощущения!

Михаил Карпович широко открыл глаза, с трудом повернулся на бок и весь подался ко мне. Моня, не переставая рисовать, улыбнулся уголком губ. Вася оторвался от стенограммы ХХV съезда и с легким сарказмом сказал:

– Ну да, ведь ты, Алик, прошел через реанимацию. Похоже, при таких печальных обстоятельствах божественных откровений никак уж не избежать.

Не обращая внимания на тон Васи, продолжаю:

– Только вылетел из тоннеля, только перебросился парой слов с дядей Тимофеем, – как хвать меня какая-то силища и потащила куда-то. «Не дрейфь, Алексей, – крикнул мне на прощанье дядя Тимофей. – Тебе теперь в Карантин дорога». Так и есть: попадаю я в этот самый Карантин. В партсектор...

– Ты же говорил Виталию Даниловичу, что являешься убежденным монархистом, – перебил меня Вася. – Как же тебя в партсектор угораздило попасть?

– Тут, друзья, я опять должен возвратиться к своей бурной пионерской молодости. Приветствуя открытие районной партконференции, наш 4-й «А» песню о партии там распевал. Солировал я. Вот мне в Карантине это солирование и припомнили. Там тебе все припомнят. И во всем разберутся. Наносное, коросту, шлак – это добро, не поскупятся, в семи скипидарах смоют. А вот то, что и в таких ваннах не смывается, что намертво в душу въелось, – то уж действительно навек твоим останется. С ним тебя из Карантина и отправят к месту постоянной прописки – в Верхнее или Нижнее Хозяйство.

– Как ты сказал? – вытянул морщинистую шею Михаил Карпович.

– В Карантине, на тамошнем жаргоне, именно так обозначают два полюса потустороннего мира – Верхнее и Нижнее хозяйства. Верховенствующую суть Верхнего хозяйства величают Ясный Свет. А босса Нижнего в Карантине называют Хозяином. Шёпотом.

– Нелегко, должно быть, приходится нашему брату-партийцу в Карантине? – улыбнувшись, предположил Вася. Он уже догадывался, что моя бурная пионерская молодость однопартийцами нас не сделала.

– Каких-то особых придирок к рядовым членам я не заметил. Вот партактиву – тому да, несладко приходится. С освобожденными секретарями, маститыми внешнеполитическими обозревателями, политологами, главными редакторами крупнейших газет, заведующими кафедрами научного коммунизма, лекторами со стажем – с теми, кроме стандартных скипидарных ванн, проводят еще какие-то очистительные процедуры. За наглухо закрытыми дверями. Оттуда только стоны и покряхтывания слышатся – наподобие тех, что раздаются из парной, когда банщик с паром сильно переборщит. Но вышеперечисленным товарищам и спецпроцедуры не всегда помогают.

– Значит, участь партактива в Карантине предопределена – там их задерживают только для проформы? – в голосе Васи уже звучит некоторая обида: из моей потусторонней сказки выходило, что основной контингент Нижнего хозяйства – это как раз партактив.

– О предрасположенности можно говорить только для штатных идеологических работников. Да, те сразу отправляются в Нижнее хозяйство. Им в Карантине даже белье не меняют. Ну и с теми, кому никакие спецпроцедуры не помогают, – с ними что прикажете делать? Тогда Карантин становится для них местом последнего свидания с теми их родственниками, которые квартируют в Верхнем хозяйстве. В день отправки очередного этапа в Нижнее хозяйство те прилетают на КПП Карантина. Должен заметить, что большинство этапируемых держатся в такие минуты очень достойно. О снисхождении не просят, кассаций не подают. Да и родственники из Верхнего хозяйства успокаивают их как могут: везде, мол, люди живут... Конечно, как и всюду, и тут случаются порой проявления слабости. Иногда ветерок доносит крики от КПП. Это очередной ренегат клянется прибывшим за ним экспедиторам из Нижнего хозяйства, что у него по сей день на даче, в подвале, на дне кадушки с кислой капустой, в непромокаемом футляре маленький нательный крестик спрятан. Поэтому в Нижнем хозяйстве много мороки будет с его святостью. А служивые ему в ответ: «Не хулиганьте, товарищ. Не заставляйте себя ждать. Хозяин этого не любят. Поцелуйте дедушку – и айда!»

– Пощади, Алик! – с напускной мольбой в голосе просит Вася. – Оставь партактиву хоть маленькую надежду на попадание из Карантина в райские кущи.

Я внял просьбе:

– Нет правил без исключений. По Карантину упорно ходит легенда, что однажды оттуда, после беспрецедентной санобработки, был направлен в Верхнее хозяйство ни кто-нибудь, а кандидат в члены Политбюро. Правда, вскоре после этого Гавриил нашел у себя под подушкой «Манифест коммунистической партии» с припиской: «Прочти и передай другому». Чьих рук это было дело?.. Эх, и большая чистка, говорят, была после этого в Верхнем хозяйстве!..

Моня, окончательно убедившийся в том, что я уже никогда больше не буду петь песен о партии, благодарно улыбнулся мне.

Вася беззлобно резюмировал:

– Да, задиристая получилась карикатура. Правда, Михаил Карпович?

С трудом переваривая услышанное, Михаил Карпович вдруг обиженно говорит:

– Да, им там, в Верхнем хозяйстве, хорошо говорить, что везде люди живут...

Бежали дни. Палата все больше наполнялась весенним солнцем. Все жизнерадостнее посвистывали за окнами преисполненные свадебных намерений птахи. Тетя Зоя, с замиранием сердца слушая мои мрачные саги о репрессиях в Нижнем хозяйстве, говорила: «Свят-свят!..» – и прибирала у нас все тщательнее.
Моня закончил портреты в карандаше всех обитателей нашей палаты.

Внимательно всмотревшись в свой, я не мог не сказать:

– Вот теперь я точно знаю, каким хотел бы видеться окружающим. Вот таким. Если все видят меня так, как видишь ты, Моня, то мне нечего обижаться на матушку-природу. Раньше у меня были к ней кое-какие претензии.

Вася тоже был доволен своим портретом. «Добрый парень», – убежденно сказал бы любой, только взглянув на него. Сразу было видно, что это славное открытое лицо не может быть злым. У него просто отсутствуют приводные мышцы этой гримасы.

– Спасибо, Монечка! – растроганно сказал Вася. – Я буду хранить этот портрет всю жизнь.

Даже на лице Михаила Карповича при взгляде на свой портрет впервые промелькнуло подобие улыбки.

– Орел!..

Угасал Михаил Карпович. Лучшие кусочки, которые мы ему подкладывали, оставались нетронутыми. К нему так и не пришел ни один человек.
Тихо, безо всякого интереса к событиям и людям, лежал Михаил Карпович в своей кровати и только тогда, когда я настраивал принесенный мне лимитчиками ВЭФ-202 на «Немецкую волну», – вот тогда с ним что-то происходило. Не один раз переспросил он фамилию автора книги, которую несколько вечеров подряд читали в далеком Кельне.

– За-рец-кий, – по слогам повторял я. – Что, заинтересовало? Увы, Михаил Карпович, своими впечатлениями об этой книге вам с ее автором уже никак не поделиться. Бывают такие нездоровые причуды у литераторов: корпят-корпят над сочинением, а обнародовать его велят только после своей смерти. Помнится, Марк Твен некоторые свои произведения завещал опубликовать только через сто лет после кончины. При всем уважении к Марку Твену, мы, советские читатели, таких завещаний одобрить никак не можем.

Попытаться хоть чуть развлечь его – что еще могли мы сделать для Михаила Карповича.

Просматривая газеты, говорю:

– А вы не находите, товарищи, что наша медицина как-то очень кисло откликается на исторические предначертания ХХV съезда родной КПСС? Растут надои молока, увеличивается выплавка чугуна и стали, больше заготавливается хвойного кругляка и щетины, а медицина как бы отстранилась от всеобщего энтузиазма. Где сводки Информбюро о битвах с глистой и холерными вибрионами? Где послесъездовская сшибка мнений о путях борьбы с косолапостью и облысением советского человека?..

– Где рапорты с мест об искоренении поноса на 120 процентов? – подхватывает Моня.

– Где... – вращая глазами по сторонам и прищелкивая пальцами в поисках нужного слова, Вася тоже пытается вступить в заданную игру, но я, дабы не потерять вдохновения, эгоистически не дожидаюсь его прихода к другому:

– Предлагаю написать и повесить в нашей образцовой палате лозунг дня: «Медик, кальций – не панацея. Шире внедряй в организм больного калийные и фосфатные удобрения! Крепи кость трансурановыми элементами!» Нарисует лозунг дня Моня, а повесит его на видном месте, конечно, Вася. С его огромным опытом по развешиванию транспарантов...

В этот момент Михаил Карпович как-то очень нехорошо захрипел и отчаянно замотал головой.

– Что такое, Карпыч? Что, старина, плохо тебе? – всполошились мы. – Позвать врача?

– Никого не зовите. Слушайте меня внимательно и не перебивайте... Моня, приготовь бумагу и карандаш. Пусть хоть у вас останется память обо мне. Успеть бы только...

Успел.

Потом мы позвали медработников.

До следующего дня старый шофер не дожил.


Г л а в а III
НА КОНТРОЛЕ ЦК

– Разрешите, товарищ генерал?

– Проходите, Владимир Кузьмич.

В кабинет генерала КГБ Лунина входит майор Посин.

– Садитесь, закуривайте... Как вы, наверное, догадываетесь, Владимир Кузьмич, вызвал я вас не для пожелания счастливого отпуска. Увы, все сюрпризы и неожиданности в графики наших отпусков не заложишь. Понимаю, что эта немудрёная сентенция будет слабым утешением для вашей супруга, но...

Генерал Лунин развел руками, давая понять, что как раз эта немудреная сентенция и будет единственным утешением для супруги майора Посина.

– Понимаю, товарищ генерал.

– Владимир Кузьмич, что вы слышали о «Красном алмазе»?

– Нечто похожее на мифы и легенды о Янтарной комнате доводилось слышать.

– Верно, есть у Янтарной комнаты и сокровищ «Красного алмаза» общее. Это общее – тайна исчезновения. Но есть, как вы, должно быть, заметили, и существенное отличие. Мифы и легенды о Янтарной комнате сочиняются и муссируются всеми, кому ни лень. Догадкам, предположениям нет числа. Литература о ней – это, теперь, пожалуй, уже самостоятельный предмет для исследований.

– Да, нетрудно заметить, Янтарная комната – не запретная тема.

– И понятно, почему, Владимир Кузьмич, Янтарная комната – тема не запретная. Ее вывезли немцы. Они похитили наше национальное культурное достояние. Как ни поверни – грабеж. Поэтому естественно желание многих и многих энтузиастов у нас и за рубежом помочь нам в ее поисках – хотя бы еще одной порцией самых фантастических догадок и предположений. А вот к исчезновению сокровищ «Красного алмаза» иноземные завоеватели прямо не причастны. Но не только это заставляло никогда не афишировать их пропажу, да и само их существование в природе.

– Что же они собой представляли, товарищ генерал?

– Сокровища «Красного алмаза» представляли собой собрание уникальных по своей художественной ценности драгоценных ювелирных изделий, составной частью каждого из которых были крупные бриллианты... Вы, Владимир Кузьмич, конечно, понимаете, почему после революции возникла необходимость в создании такого отдела при ВЧК? – генерал Лунин пытливо посмотрел на майора Посина.

Да, майор Посин понимал – почему тогда возникла такая необходимость.
Каждой великой революции – свой великий грабеж. Кого грабить – революцией названы. Кому – тут первыми и самыми способными станут те, кому при любом режиме грабить – на роду написано. И вот уже у многих красных командиров и командирчиков завелись заветные шкатулки, а то и сундучки, в которых сверкают ласкающие глаз вещички. Верные ординарцы и во сне их из рук не выпускают. И в тылу узаконенная революцией экспроприация способствует появлению у многих ответственных за нее товарищей таких заветных кубышек. Вот тут паханам революции и пришлось показать – кто в разграбленном доме хозяин.
«Сдать! Всё!» – строго отстучали телеграфы по всем направлениям революции. Пустить в показательный распыл дюжину-другую мелких красноштанных атаманов, не поспешающих выполнять приказ Центра и норовящих расховать содержимое своих кубышек по чердакам и подвалам. Все драгоценности ныне и впредь сдавать уполномоченным созданного при ВЧК отдела «Красный алмаз».

…– Вот и потекли отовсюду драгоценности в этот отдел, – продолжал генерал Лунин. – Там с ними работали высочайшие профессионалы. Они ни в чем не уступали своим коллегам из «Антиквариата», конторы, которая работала с ценностями Оружейной палата. Да и знал ли кто в этой почтенной конторе о возникновении тайной сокровищницы и масштабах работы в ней.

– А в чем была суть этой работы, товарищ генерал? – спросил майор Посин.

– Говоря попросту – в сортировке. Шедевры оставлялись в хранилище «Красного алмаза», а остальные драгоценности... Что происходило с остальными – это вопрос. Не исключено, что эти, менее ценные, бриллианты пошли в тридцатые годы на бурильные установки, когда государству остро не хватало промышленных алмазов. Возможно, часть из них была продана за границу. Для финансирования ускоренной индустриализации страны все средства были хороши.

– А как в отделе поступали с теми изделиями, которые признавались шедеврами ювелирного искусства?

– Никак – если можно так сказать. Со дня поступления и до таинственной пропажи все эти уникумы оставались в хранилище «Красного алмаза», в Фуркасовском переулке. Можно предположить, что за все время существования отдела наверху так и не было решено – что же делать со всем этим великолепием. И это затруднение, Владимир Кузьмич, понять можно. Как, действительно, следовало поступить с ними? Использовать уникальные бриллианты для промышленных целей? Распиливать и в таком виде продавать за границу? Но ведь все это – предметы огромной материальной, художественной, исторической ценности. Уродовать их было бы варварством.

– А почему, товарищ генерал, нельзя было выставить их на зарубежные аукционы?

– Этому, надо полагать, мешала революционная форма изъятия их у бывших владельцев. Многие из этих драгоценных шедевров, переходящих из поколения в поколение, значились в соответствующих каталогах. Каждому такому лоту могла сопутствовать истерика какой-нибудь экс-графинюшки, узнавшей фамильную реликвию. И мародерство большевиков опять стало бы главной темой буржуазной печати.

– А почему тогда эти драгоценные изделия не экспонировались в наших музеях, уж коли так велика была их историческая и художественная ценность? – спросил майор Посин.

– Число музеев, где могут экспонироваться такие уникумы, очень ограничено. А достойных экспонатов и без того достаточно. Например, в той же Оружейной палате даже не все яйца Фаберже выставляются. Некоторые эвакуированные туда из Петрограда еще в 1914 году драгоценные изделия из сокровищницы императора и по сей день остаются упакованными в ящики и сундуки.

– Да, запасники наших главных музеев будут, наверное, побогаче их открытых экспозиций.

– Ну, самое достойное, конечно, выставляется. Хотя бы в порядке очередности. Но вот как можно было выставлять вещички «Красного алмаза»? Сколько недоговоренности было бы в такой экспозиции. Чего скрывать, ведь порой с тел без суда и следствия казнённых людей снимались те вещички.

– Возможно, товарищ генерал, наверху было решено выждать какое-то время, чтобы подзабылось происхождение этих драгоценностей? А уж потом как-то с пользой распорядиться ими.

– Очень может быть, Владимир Кузьмич. Как говорят летчики-испытатели – когда не знаешь, что делать, не делай ничего. Со временем сокровища «Красного алмаза» только бы прибавили в цене. Так или иначе, а пролежали они без движения до самой войны.

– Как я понимаю, товарищ генерал, в 1941 году их должны были эвакуировать из Москвы?

– Вот мы, Владимир Кузьмич, и подходим к тайне их исчезновения. Да, «Красный алмаз» эвакуировал свои сокровища. Для удобства транспортировки было решено отправлять только одно, так сказать, место. По специальному заказу на заводе «Серп и молот» был срочно изготовлен из стальных листов ящик-сейф. К нему приварили восемь ручек. Только восемь достаточно крепких мужчин могли переносить этот стальной короб с упакованными в нем драгоценностями. 16 октября 1941 года его погрузили в автофургон, выкрашенный как санитарная машина, и вывезли из хранилища в Фуркасовском переулке. Только «старший» машины знал – куда ехать. Но до места назначения фургон не доехал. И вот уже тридцать пять лет о сокровищах «Красного алмаза» не было ни слуху, ни духу.

– А куда должна была доехать машина?

– Всего-то до Казанского вокзала. Там для необычного груза был приготовлен спецвагон, который должен был довезти его до Куйбышева, запасной столицы.

– А люди, которые сопровождали груз, – что стало с ними?

– В Фуркасовский переулок возвратилась и машина, и все люди, которые были на ней. Кроме одного человека. «Старшего» машины – капитана Климова. Заместителя начальника караульной службы «Красного алмаза».

– А кто были остальные люди?

– Сержант-водитель и восемь солдат из того же караула.

– Их, конечно, допрашивали. И что они показали?

– Все они показали одно и то же. Из Фуркасовского переулка выехали на улицу Кирова и поехали до Садового кольца. А вот здесь, вместо того, чтобы ехать прямо, к площади трех вокзалов, о чем, повторяю, знал только Климов, – вместо этого они свернули к Колхозной площади. Там повернули еще раз – и до Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Чуть западнее ее находится улица Хованская. В то время там стояли заброшенные гаражи эвакуированной автобазы. Въехали туда. Климов распорядился снять с машины ящик с драгоценностями. Скоро туда же подъехала другая машина. Климов приказал своему водителю с солдатами возвращаться в Фуркасовский переулок. Маршрут следования туда назначил им такой, который требовал раза в три больше времени, чем прямой путь. Сам остался.

– Климов, товарищ генерал, как-то объяснил подчиненным эти маневры?

– Для солдат его объяснение прозвучало вполне убедительно. Они не должны знать пункта назначения драгоценного груза. А на следующем транспорте не будут знать, какой груз они везут.

– Значит, сокровища «Красного алмаза» продолжили куда-то свой путь с улицы Хованской?

– И путь не очень далекий, Владимир Кузьмич. Хоть и кружной дорогой возвращались солдаты Климова в Фуркасовский переулок, а все равно – не так уж много времени давал он себе на то, чтобы драгоценности были надлежащим образом спрятаны, пока их не хватятся.

– Значит, по горячим следам не нашли ни пропажи, ни Климова?

– Климова нашли через два дня.

– Вот как!

– В числе прочих под наблюдение сразу была взята некая Кира Тоцкая, актриса одного из театров, любовница Климова. Тоцкая привела наблюдение в Малый Екатерининский переулок. Там, в одной из квартир, ее ждал Климов. А вот тут сотрудники сработали топорно – он успел застрелить и ее, и себя.

– Признал вину... А что за человек был Климов, товарищ генерал?

– Проверенный, что называется. Ничего подозрительного в происхождении, характере, привычках.

– Чем же тогда можно объяснить его поступок?

– Владимир Кузьмич, а вы знаете, что это были за дни в Москве – середина октября сорок первого?

– Ощущалась некоторая растерянность?

– Чего уж тут иносказания употреблять. Была самая настоящая паника. И она охватила не только гражданское население. Многие, очень многие были уверены, что взятие Москвы немцами – это событие уже не дней, а ближайших часов.

– И кое-кто не упускал случая подготовить себе безбедное существование при новом порядке, ловя рыбку в мутной воде?

– Да, преступление Климова надо, вероятно, объяснить его пораженческим настроением и теми личными качествами, которые никакими анкетами и проверками не выявишь.

– Товарищ генерал, но ведь к тому времени, когда вышли на Климова, драгоценности уже могли быть распределены между похитителями?

– Такое поспешное растаскивание драгоценностей сильно бы увеличило шансы быстро обнаружить их и похитителей. У Климова и Тоцкой не нашли ни одной вещи из тех, что были в пропавшем ящике-сейфе. Сокровища надежно спрятать, а самим до прихода немцев затаиться – так должны были поступить похитители. Но даже не эти соображения заставляют думать, что сейф ни тогда, ни после не распотрошили. Тридцать пять лет прошло с тех пор, а ни один из тех предметов не выплыл ни у нас, ни за рубежом. Ни один из огромного их количества! Такие уникальные драгоценные изделия сразу были бы замечены... Можно с уверенностью говорить, Владимир Кузьмич, что все сокровища «Красного алмаза» до сегодняшнего дня находятся там, где и были схоронены в 1941 году. Все в том же ящике-сейфе, добросовестно сработанном на «Серпе и молоте».

– Товарищ генерал, но ведь теоретически можно допустить, что тайна захоронения сокровищ «Красного алмаза» – это тайна одного капитана Климова. Люди на том, втором, транспорте действительно могли не знать, какой груз их подрядили подвезти. Они могли сделать это за какое-то приличное вознаграждение и вполне удовлетвориться этим. Возможно, у Климова не было ни одного сознательного помощника?

– Да, Владимир Кузьмич, все эти тридцать пять лет не было никаких оснований предполагать что-то другое. Но, оказывается, сознательный помощник у Климова был. И это стало известно только теперь.

– Эх ты! – с мальчишеским азартом воскликнул майор Посин. – И кто же это?

– Зарецкий Виктор Семенович. В послевоенное время – гражданин ФРГ.

– И как это стало известно?

– Недавно на Западе вышла книга его воспоминаний. Трудное, голодное детство, репрессированные родственники, бездарные полководцы, плен – известный набор мемуаров всех перебежчиков. Но среди литературных лютиков-цветочков господина Зарецкого есть глава, которая сразу обратила на себя наше внимание. Она называется – «Кровавый алмаз». Есть в ней домыслы, догадки, заимствования, но в целом Зарецкий со знанием дела рассказывает об истории возникновения отдела, его целях и задачах. Встречаются детали, о которых автору мог поведать только работник «Красного алмаза». И вот в этой главе Зарецкий открытым текстом заявляет, что в 1941 году поспособствовал оставить большевиков с носом – укрыть от них насилием и мародерством добытые ими сокровища.

– И как он это объясняет?

– Разумеется, он участвовал в этой акции исключительно из высоких гуманных соображений. После поражения коммунистов все эти драгоценности должны быть возвращены их законным владельцам или их наследникам. В этой рискованной операции он участвовал с еще одним русским патриотом, работником отдела, который вскоре погиб, но не выдал тайны.

– Еще один «патриот» – Климов. А как они снюхались?

– Зарецкий – земляк и одногодок Климова. В одном классе учились. После школы их пути разошлись. Но вот в то время, о котором мы говорим, эти пути, как теперь можно понять, опять пересеклись. В октябре 1941 года автобат, в котором служил военинженер 2-го ранга Зарецкий, дислоцировался в Мытищах. Машины батальона каждый день ездили в Москву.

– Да, товарищ генерал, вот это зацепка! Теперь нам известен второй участник похищения...

– Известен Владимир Кузьмич, но уже недоступен. Книга издана посмертно. Такова была воля автора.

– Вот те на! Опасался, что достанем?

– Что ж, в его положении этого можно было ожидать. Теперь, из могилы господин Зарецкий злорадно утверждает, что большевикам эти сокровища никогда не достанутся.

– И он, товарищ генерал, как будто не ошибается? Опять потеряны все следы?

– И все-таки он, похоже, ошибается. Дал нам господин Зарецкий кое-какие следы пропавших сокровищ «Красного алмаза»... Давайте, Владимир Кузьмич, попробуем реконструировать те далекие события. У Климова – пораженческое настроение. Встреченный в Москве землячок вполне разделяет его. В послевоенной жизни лучше быть богатенькими. Судьба дает им такой шанс. Климов находит возможность сообщить Зарецкому о времени отправки сокровищ в эвакуацию. Договорились о месте перегрузки. Из заброшенных гаражей на Хованской улице драгоценности вывозит уже машина военинженера Зарецкого. С его же солдатами на ней.

–… Которые не знают – что находится в этом стальном ящике...

– Им, например, сказано, что в нем какие-то важные документы, которые в связи с угрозой захвата Москвы надо спрятать на время в надежном месте. Что могло быть подозрительного в этом, когда эвакуировали и прятали все, что не должно попасть в руки врага. Погрузили – поехали. Командиры знают – куда... Теперь Владимир Кузьмич, вы понимаете – почему откладывается ваш отпуск и что вам предстоит сделать?

– Найти кого-нибудь из тех солдат Зарецкого?

– Если даже Климов и Зарецкий сами участвовали в перетаскивании ящика, то и тогда им должны были помогать не меньше шести солдат. А, скорее всего, они не должны были обнаруживать личного интереса к сейфу, и солдат-грузчиков было больше.

– А когда, товарищ генерал, Зарецкий попал или сдался в плен?

– В ноябре, под Волоколамском.

– Сразу в бега не ушел, чтобы не выдать себя?

– Да, тогда в поисках связи между его исчезновением и последней поездкой в Москву быстро бы вышли на тех солдат... Трудно будет, Владимир Кузьмич, найти теперь кого-нибудь из них. Трудно. И все-таки, как ни велики были потери в войне, а такой шанс есть. Его надо использовать. И дело это никак нельзя откладывать в долгий ящик. Только что книгу Зарецкого закончила смаковать «Немецкая волна». Глава «Кровавый алмаз», лишний раз напоминающая о бесчеловечной жестокости большевиков, разумеется, шла в эфире без всяких сокращений. Не секрет, что эти передачи у нас слушают. Возникает, Владимир Кузьмич, щекотливый вопрос: как поступит человек, который поймет из нее – что он прятал со своим командиром Зарецким в 1941 году? Который сообразит, что эти несметные богатства могут до сих пор находиться в том самом месте. Обязательно ли он поспешит к нам?

– А не темной ноченькой – к тому месту...

– То-то и оно. Так что без лишней суеты, но поспешать нам надо. Если сокровищам «Красного алмаза» суждено быть найденными, то найдены они должны быть нами... Еще одно важное обстоятельство, Владимир Кузьмич. Книга Зарецкого, напоминая о происхождении драгоценностей, придает этому делу политический оттенок. Оно сразу поставлено на контроль ЦК…


Г л а в а IV
ШТАТНОЕ РАСПИСАНИЕ

Концертный зал имени Чайковского предлагал почтенной публике классическую музыку. «Котлетная» на другой стороне улицы Горького – «биточки мясные».

Первые же звуки великолепного оркестра убеждали гостя филармонии в самом высоком неземном происхождении душ – композитора, исполнителей да и его, такой простецкой с виду, рядовой слушательской души.

Предвзято осматривая, осторожно обнюхивая, робко дегустируя биточек, клиент «Котлетной» с каждым мгновением становился все более свирепым атеистом, не верящим ни в какие высшие персоналии. А себя считал и вовсе никчемным существом, раз ему пытаются скормить такое блюдо.

– Из чего они их делают? – с интересом спросил Вася, разглядывая кусочек на конце своей вилки.

Из всей нашей компании я чаще других пользовался услугами общепита.

– «Мясо» для котлет и биточков, как правило, готовят так: ингридиенты, каблуки списанных солдатских сапог и копыта крупного рогатого скота, прокручивают мощными электромясорубками, добавляют опилок, смачивают водой из-под крана, перемешивают – и получившуюся субстанцию подвешивают над котлом, в котором варится первосортная говядина для персонала. Через три-четыре минуты сырье для котлет и биточков готово.

– «Мясо» для диетпитания над котлом только проносят, – добавил Моня. – Чтобы не стало слишком жирным…

Ради конспирации мы встретились в «Котлетной» у метро «Маяковская».

Я вытащил из кармана схему Москвы с ближайшими пригородами и разложил ее на столе.

– Итак, друзья, наш приход сюда означает, что все мы по-прежнему согласны осуществить нашу экспедицию. Сомнений и шатаний нет?

– Как товарищ Василий? – развел руками Моня. – Позволяет ли ему партийный устав участвовать в таком сомнительном мероприятии? Не должен ли он, как честный коммунист, прежде поставить в известность свою партячейку, горком и вообще все международное коммунистическое движение?

– Не буду лукавить, – спокойно сказал Вася, – знай я, что где-то точно находится сундук с драгоценностями, я бы, пожалуй, поставил в известность упомянутые Моней организации. А так... Успокойся, Моня, я не пойду в горком. Выпей стакан холодного компота за мой счет.

Я подвел черту под сомнениями и шатаниями:

– Мы можем и должны поступить естественно и просто. Не станем информировать о нашей поисковой кампании ни широкую общественность, ни закрытое бюро горкома. А результаты, так сказать, вскрытия покажут – как нам дальше быть. Откроем наш совет в котлетных Филях…

Мы склонились над схемой.

– Вот она, деревня Челобитьево, – показал я. – От нее нам плясать. И Мытищи совсем недалеко, и мое Бибирево рядом. С одной стороны, праздношатающаяся публика станет, вероятно, докучать любопытством. С другой – всегда недолго будет слетать куда-нибудь за «Геркулесом» или «Килькой в томатном соусе»…

Сверяясь с Мониным рисунком, я крестиком отметил на схеме место предстоящей нам работы.

– Надо бы звездочкой, – заметил Моня. – Среди нас есть партийные...

– Еще холодного компотику, Монечка, – похлопал по плечу маленького задиру невозмутимый Вася.

…Выяснилось, что прикупать имущество для экспедиции почти не придется. Основной вклад в ее оснащение – палатку, спальные мешки, примус «Шмель», даже 9-кратный бинокль – готов был сделать Вася, все поколения дружной семьи которого были заядлыми туристами.

Я не преминул заметить:

– Моня, не забудь напомнить: как только будет готова книга приказов по экспедиции, первым в ней должен стать приказ о каком-то серьезном моральном поощрении Васи.

Обговорили все технические детали экспедиции.

Моне было строго-настрого наказано взять с собой все его художнические причиндалы. Ему будет выделено время для творчества. Мы с Васей не позволим пылиться в бездействии одной из самых многообещающих кистей страны.

Выступить решили после майских праздников. Я и Вася оформляем отпуска, а Моне, пока еще свободному во всех смыслах художнику, ничего оформлять не надо.

Я рекомендовал:

– Для родных и знакомых: экскурсия наша – сугубо оздоровительная. После долгой лежки в больничных кроватях соскучились по природе. Хотим припомнить – как поют дрозды, как там травка зеленеет и солнышко блестит…

Мы вышли из «Котлетной» и прошлись по улице Горького. Как особенно хорош и светел мир после больницы! Как много обещает он. Судьба предлагает нам приключение? Что ж, мы не отвернемся от ее предложения.

... – Ну что – она? – хором спросили мы с Васей у Мони, когда ступили на полянку.

– Она! – уверенно сказал Моня, в последний раз всматриваясь в план и пометки, сделанные им в больничной палате со слов Михаила Карповича.

Мы огляделись.

Славная была полянка. Уютная, полная тепла и света. Птичья мелюзга, перебивая друг друга, уже торопилась посплетничать о своих новых соседях.

– Тогда разбиваем наш лагерь, друзья, – предложил я. – Прошу отметить в дневнике экспедиции день, час и минуты, когда мы ступили на эту многообещающую землю. Перелопатим ее – и любой из нас сможет стать достойной парой для дочурок Морганов, Ротшильдов и всех прочих рокфеллеров...

Под тактичным руководством Васи разбили палатку. Не стали портить лесной воздух бензиновым «Шмелем», развели аккуратный костерок. Поставили греть в котелке принесенную с собой на первое время воду. Вытащили из рюкзаков пакетные супы и каши, наконец-то освоенные неповоротливой пищевой промышленностью СССР на радость всем странствующим.

«ВЭФ-202» исправно поставлял информацию о кипучей трудовой жизни страны.

– Замечаете, – говорю я, кроша лучок для супа, – здесь, на природе, даже известие о том, как откликнулись на исторические предначертания ХХV съезда курские свекловоды, воспринимается как-то особенно торжественно и серьезно. Хочется ликовать и аплодировать. Хочется тут же засеять всю нашу полянку свеклой.

– А почему, Алик, это известие надо воспринимать иначе? – тут же встал на защиту предначертаний и внимающим им свекловодам Вася. – Люди искренне верят, что всесоюзные форумы коммунистов собираются не для того, чтобы переливать из пустого в порожнее. Верят, что его решения – это не чья-то блажь, а научно выверенная программа. И выполнить ее можно только добросовестным трудом всех и каждого.

– Как говорит! Нет, вы только послушайте – как говорит!– восхитился Моня. – Вот она – школа закрытых партсобраний. Что ни тирада – брильянт чистейшей воды. Надо бы эту тираду о добросовестном труде увековечить в дневнике экспедиции. Сделать ее эпиграфом. Сразу под «Пролетариями всех стран, соединяйтесь!»

Я тоже не удержался откомментировать Васину тираду:

– По-моему, у форумов коммунистов сержантское представление о добросовестном труде. С повелительным наклонением применительно к труду эти форумы перебарщивают. А для пролетариев всех стран такое наклонение – как рыбий жир для здоровья: говорят, что полезно, а принимать не хочется.

Несмотря на всё Васино великодушие, я не стал больше противопоставлять пролетариат и вызвавшуюся быть его единственным поводырем организацию. Для разрядки обстановки рассказал несколько анекдотов, в которых не было ни форумов, ни их исторических предначертаний, ни сыновьи внимающих этим предначертаниям масс. И только труд в той или иной форме неизменно присутствовал в каждом из анекдотов. Без труда, умственного и физического, и от любовницы своевременно не сиганёшь куда-нибудь, когда к ней муж неожиданно возвращается.

…Жидкий супчик аппетитно дымился в алюминиевых мисках. Простой черный хлеб приволья был намного вкуснее любого больничного пирога, даже с халвой вприкуску.

– Для землекопов пакетные супы и каши будут пустоватым харчем, – обтирая изнутри миску кусочком хлеба, оценивал первый обед экспедиции Вася.

Я ободрял коллектив:

– Ничего-ничего! Когда совсем подведет животы, станем собирать съедобные коренья и личинки. Одна только что выкопанная личинка не уступит по калорийности ни одной общепитовской котлете. О свежести я уж и не говорю.

Пообедали. Разделись. Кинули на траву-мураву захваченное мной со своего койко-места в общежитии покрывало и легли на него рядышком, с наслаждением подставив белые спины уже вовсю лупившему майскому солнцу.

– А давайте заглянем вперед, – предложил я. – Предположим, нам подфартит – найдем мы эти драгоценности. Тогда перед нами встанет совсем непростой вопрос: а как поступить с ними?

– Этот вопрос надо задавить в самом зародыше, – мрачно произнес Моня. – Иначе мы ничего не найдем.

– Ты, Вася, тоже склонен к суевериям?

– Вопрос этот давно имеет вполне цивилизованное, законное решение. Найдем – заявляем о кладе. Тому, кто нашел клад, по закону причитается двадцать пять процентов его стоимости. Выходит, каждому из нас – по восемь с хвостиком...

– Держи карман! И хвостика никому не отдаст твоя родная KПCC. Bce хапнет! – не сомневался Моня. – Ее бы за грабеж давно судить надо, а не премировать целыми сундуками драгоценностей.

– Началось... – Вася с неохотой вступал в очередную полемику с Моней. – Ну почему – грабеж? Драгоценности – это все-таки излишества. Они были изъяты у имущих слоев населения...

– Для твоих коммуняк и единственная коза на десять человек может быть излишеством. Только и могут, что изымать!

– Не надо, Моня, утрировать и преувеличивать.

– Не надо, товарищ Василий, бандюганов-большевичков выгораживать!

– Партия давно отмежевалась от всякого экстремизма...

– Отмежевалась! – передразнил Моня. – Само выражение это плюгавое говорит, что ни фига не отмежевалась твоя партия!

– Не надо придираться к выражениям. В партийных документах можно найти и другие. Все они убедительно доказывают: партия решительно и навсегда покончила со старым.

Тут и я не удержался:

– Ой ли, Вася? Убедительно – это по-другому. Это когда партия – босая, расхристанная, с непокрытой головой – будет лет сто без устали бродить по всей стране, заглядывать в самые дремучие ее уголки и, заметив там хоть одну живую душу, снова и снова падать на колени, рвать на себе волосы, царапать лицо и жалобно вопить: «Простите, люди добрые! Простите меня, окаянную! Попила я вашей кровушки, поизвела народу. Тридцать три чумы со всеми холерами впридачу столько не изведут...» Прав Моня: слабеньким языком кается партия перед своими подданными. Танцор за отдавленную даме ногу и то больше себя виноватит. Не отмежевывается от своей неуклюжести…

Мои антипартийные высказывания Вася воспринимал более болезненно, поэтому я тут же добавил:

– Однако, я твердо уверен, Моня, что партийная прослойка нашей экспедиции – это лучшая частица партии. Это ее надежда, ее реформаторское будущее. Прошу занести этот тезис в дневник экспедиции красной строкой!

«Реформаторское будущее партии» криво улыбнулось.

Лежа посередине, я обнял своих товарищей за плечи:

– А давай, ребятки, истратим хотя бы по восемь с хвостиком процентов, а? Если господина Зарецкого не подводила память, то это будет величина, соразмерная бюджету какой-нибудь автономной республики. Ради такого куша и всю ту республику перекопать – не велик труд. Как распорядиться таким богатством? Такие задачки только на первый взгляд просты. Тут должен быть широкий кругозор... Как бы поступил со своей долей ты, Моня?

Моня, по-прежнему, был против дележа шкуры неубитого медведя. Но упорно подстрекаемый мной к экстравагантным поступкам, широким жестам, мотовству и расточительству, он нашел-таки применение своему будущему богатству. Приобрел у государства часть его территории. Заброшенную, отдаленную, ни травинки на ней зеленой, ни былинки живой, и климат – не приведи господь. Плохонькую, бросовую территорию уступило государство Моне. Но в купчей на нее отдельным параграфом, самым крупным шрифтом и красным цветом было записано: теперь государству своими сапожищами на эту территорию – ни-ни! Вдоль высоких заборов и у шлагбаума КПП будут понатыканы предупреждения: «Вход государству строго запрещен! У караула – боевые патроны! Сторожевые волкодавы натасканы на партийные зады!..»

– И превратишь эту территорию в заповедник воинствующего антикоммунизма? – невесело ухмыльнувшись, предположил Вася.

– Да уж, не обессудьте. Если там у кого-нибудь под подушкой обнаружится «Манифест», то, будьте добры, – чтобы через полчаса и духа вашего не было на этой территории! И «Манифестик» не забудьте с собой прихватить.

– И провонявшую им наволочку от подушки... – у Васи не возникло никаких симпатий к Мониной территории.

– Иметь свою краюху землицы – хорошая задумка, – согласился я. – Инстинкт всего живого и здорового. Но вот ограждать ее колючей проволокой... В карауле моего уголка земли стоял бы народ нестроевой, добродушный. В берданках – соль да щетина. В заборах – дыры. Пропускной режим – одно название. А паролем для прохода стали бы такие слова: «Летать хочу, дяденьки».

– Буквально? – поинтересовался содержанием пароля Вася.

– Хочешь буквально – валяй, летай буквально. Но желание летать моему караулу будет наказано понимать куда шире. Эпиграфом «Памятки вахтеру» будет напоминание о том, как трудно отращиваются крылья у человека и как много желающих подрезать их ему как зоопарковскому фазану... Добро пожаловать любой, кто рвется в какие-то высоты, а его не пущают. Заходи всякий, кому хочется сказать что-то свое, а сказать не дают. Где угодно – в изобразительном искусстве, музицировании, скрещивании пород и сортов, да хоть бы и в дрессировке тарантулов... Представляете, друзья: вот подходит такой к шлагбауму – голодный, холодный, гол как сокол. И только подмышкой у него – бережно завернутая в последнюю рубаху картина, пьеса или портативный термоядерный реактор, всеми отвергаемые. Подходит, носом шмыгает, с ноги на ногу переминается, боится обременить собой, неудобным. Моим караульным дедам-морозам по инструкции будет положено первым делом погладить бедолагу по голове и ласково сказать: «Да ты не робей, милок, проходи. Здесь у нас все такие, битые-перебитые». Потом они наложат гостю полтазика блинов со сметаной, нальют ему полведерка сладкого какао, попросят принять ванну и проводят нового постояльца до его мягкой кроватки в одноместном номере со всеми удобствами.

Вася улыбнулся:

– Тогда, Алик, у тебя получится некая анархическая слободка, из которой ты сам скоро сбежишь.

– Через дыры в заборе… – подсказал Моня самый удобный вариант бегства.

– Зато в этой слободке «Посейдон» не сгорит! – назидательно сказал я.

– Что такое «Посейдон»? Когда эта беда с ним приключилась? – участливо спросил Вася.

– Это когда я был безответственным прожектером. В Н-ском порту работал, докером. Я тогда все время в море смотрел. Несколько нас, таких восторженных зрителей, подобралось там. На ближние горизонты насмотрелись – захотелось дальше заглянуть. Сколотили посудинку на совесть, оснастили её как полагается и назвали «Посейдоном». Наметили на земном шаре места для обязательного посещения. Первым делом – Мадагаскар... Ну а те, кому по долгу службы положено все замечать, заметили и наше несанкционированное заглядывание за горизонт. Вызывают нас в партком порта. «Ну и куда собрались плыть, товарищи?» – «Вокруг света». – «С таким-то экипажем?» – «А чем он плох? Все мы умеем плавать, пользоваться компасом и не пользоваться чужими слабостями». – «Но ведь среди вас даже кандидата в члены партии нет ни одного...» – «Магеллан даже комсомольцем не был». – «Магеллану не надо было представлять за морями-океанами первую в мире страну победившего социализма». – «Мы обязуемся заходить только в такие глухие места, где об этой победе еще ничего не знают...» Сожгли наш «Посейдон»... Неустановленные лица... А вообще-то ваши замечания, друзья, надо будет учесть. Пожалуй, я оставлю в своем автономном хуторе укромный уголок для избушки и пары грядок с картошкой. Туда без приглашения неприлично будет заходить даже умельцу, только что собравшему вечный двигатель. Пусть сначала бежит на испытательный полигон. Там для демонстрации таких диковинок будет все, что надо: укрытия и подзорные трубы для зрителей, йод, бинты и костыли – для изобретателей... А вот как ты, Вася, распорядишься своим достатком?

– Не знаю... Многим хотелось бы помочь. Сколько вокруг малоимущих, обездоленных, инвалидов, надломленных жизнью людей... Или взять больницы. Если бы не их нищета и убогость, люди выздоравливали бы в три раза быстрей... Много еще нужды вокруг. А попросит не каждый. И такого найти, и такому помочь... А суверенной территории мне не надо. Добро везде можно делать...

Вася вдруг покраснел, заподозрив, что его меморандум о распоряжении своим будущим богатством перегружен пафосом. Он опасливо покосился на Моню, ожидая, что это ему тут же аукнется. Но Моня тоже мог быть великодушным. Он только посмотрел на меня и улыбнулся.

Согнав со своего плеча засидевшееся там насекомое, я сказал:

– Вот так – непризнанные гении и малоимущие граждане уже выстраиваются в очередь к нам за признанием и пособием, а у нас еще даже штатное расписание не составлено. Давайте распределим должности. Надеюсь, мои более молодые товарищи не станут возражать, если я буду назначен старшим землекопом экспедиции? Уважьте мои почтенные годы. Да и знакомо мне это ремесло, как всякому лимитчику на стройке.

– Твои более молодые товарищи не станут возражать, Алик, если ты займешь более подобающую твоему жизненному опыту должность – начальника нашей экспедиции, – подчеркнуто уважительно сказал Вася. – Правда, Моня? Надеемся, ты будешь снисходителен к нам, простым чернорабочим?

Моня покорно склонил голову в знак согласия и смирения.

– Горжусь, друзья, оказанным мне доверием! В таком случае я, по знакомству, устрою и вас на руководящие должности. Моня назначается художественным руководителем экспедиции. Обязанность – этюды, наброски, рисунки, отображающие слаженную работу коллектива. Чем больше зарисовок – тем лучше. Тем убедительней получится итоговое полотно, которое я уже вижу в Третьяковской галерее. Оно будет называться... Как Моня, будет называться итоговое полотно?

– «Фиаско», – худрук экспедиции упорно считал все разговоры об итогах преждевременными.

– Упаднический замысел категорически отвергается! Подумай. Вася утверждается комиссаром экспедиции. Твой удел, Вася, – политико-воспитательная работа. Внимательное прослушивание радиопередач с карандашом в руке. Выклянчивание у туристов газет и журналов. Регулярные политинформации. Ни в коем случае не допускать в коллективе упадка духа. Для поддержания его на должном уровне позволительны даже такие драконовские меры, как цитирование классиков марксизма-ленинизма... А теперь предлагаю посвятить оставшееся до отбоя время осмотру наших владений.

…Владения были хороши. Зелены, тенисты, душисты. Совсем неподалеку протекал чистенький ручей. В нем, после небольшого порожка, образовался водоем, который уже не всякая курица отважилась бы перейти вброд. Вода для экспедиции была.

…Журчал ручей, шелестел лист, умаявшаяся за день птаха проводила свою вечернюю перекличку. Звуки вокруг были только первобытные. Москва казалась где-то далеко-далеко.

Перед тем, как лечь спать, покрутили ручку радиоприемника на коротких волнах – какие там заведомо ложные измышления передают сегодня состоящие на службе империализма западные радиоголоса?

Дружно, мощно выли глушилки. Казалось, на Лондон, Кельн и Вашингтон разом обрушилась небывалая вьюга, и кто-то там, обреченный как радист «Титаника», передает в эфир свой последний привет.

…– Алик, а почему первым делом – именно Мадагаскар? – устраиваясь в спальном мешке, Вася вдруг вспомнил намеченный для беспартийной команды «Посейдона» маршрут.

Я объяснил:

– Основным курсом для «Посейдона» была выбрана тайна. Покрутив глобус, мы нашли единицу для ее измерения – Мадагаскар. Один «мадагаскар» тайны – очень большая величина. Так, например, выражаясь языком политинформаций, тайны в Англии, Франции и Западной Германии вместе взятых – всего три сотых «мадагаскара», или три «сантимадагаскара»... Спокойной ночи!

– Спокойной ночи! – хором ответили худрук и комиссар.


Г л а в а V
ТРУДОВЫЕ БУДНИ

Утром позавтракали и сразу взяли в руки лопаты.

– Где прикажете начать копать, товарищ начальник экспедиции? – вытянувшись во весь свой гвардейский рост, спросил Вася.

– Да, это вопрос, – почесал я затылок. – Михаил Карпович оставался в машине на дороге и не видел – где на полянке закапывают сокровища.

– Начать следует с ближней к дороге стороны, – предложил Моня. – Чего ради им было тащиться на другую?

– Давайте поступим так, – отстаивал я свой авторитет начальника. – Копнем в том самом месте, где мы ступили на эту полянку.

– А потом? Где будут следующие контрольные ямы? – справедливо вопрошал Вася.

– Да, нам необходимо выработать систему, – признал я. – Разведочные скважины должны быть пробурены так, чтобы и мимо драгоценного сундука не проскочить, и лишнего не копать. Задача на смекалку.

– Надо было захватить с собой «Занимательную математику», – сказал Моня. – Там есть похожие задачки.

– Размеры ящика в плане нам примерно известны – два метра на семьдесят сантиметров, – вслух прикидывал я. – Значит, одна контрольная яма должна отстоять от другой... Интересно, а кто должен был позаботиться о занимательной литературе, если не худрук экспедиции? Кстати, ты, Моня, и в школу последним из нас ходил. Вот и решай задачку – как нам копать? Справишься – тебе будет присвоено высокое звание: Главный Аналитик экспедиции.

Пока Моня оправдывал оказанное ему доверие, мы с Васей еще раз осмотрели фронт работ.

– Вон какую площадь нам придется часто-часто пробурить, прежде чем ударит фонтан драгоценностей, – обвел я рукой полянку от края до края.

– Ты предполагаешь, что фонтан ударит только тогда, когда мы всю ее перекопаем?

– Это было бы справедливо. Сокровища всех видов должны добываться в поте лица.

– А на какую глубину будем копать? – Васю не пугали предстоящие трудности, и настроен он был по-деловому.

– Метра, чтобы достать до верхней крышки, думаю, должно хватить. Закапывали ведь ненадолго... А вообще-то кабинету министров давно пора установить соответствующий ГОСТ: драгоценные сундуки такой-то вместимости закапываются на такую-то глубину. А то мне, как начальнику экспедиции, неловко перед вами – не завышаю ли я нормы земляных работ?

Моня очень грамотно разметил центры наших первых разведочных ям.

– Уродовать полянку не будем. Поэтому дерн каждый раз аккуратно откладываем в сторону, а после обратной засыпки ямы водворяем его на место, – инструктировал я. – Комиссару через определенные промежутки времени запевать песни о труде и весне. Коллективу – дружно подхватывать. Худруку оперативно отобразить в альбоме экспедиции первую мозоль. Ей должен быть посвящен недолгий митинг. За дело, друзья!

С шутками-прибаутками, с подначиваниями, с анекдотами к месту и не очень, – мы в охотку, стараясь не отставать друг от друга, начали копать свои ямы.

Первым отрапортовал Вася:

– По-моему, у меня уже есть метр...

Подойдя, мы с Моней ревниво смерили глазами глубину его ямы.

– Здесь больше, – признал Моня и, пожалуй, впервые посмотрел на Васю почти уважительно.

– Пусть эта глубина станет эталонной, – педагогично решил я. – Сделаем на черенках наших лопат соответствующие отметки. Потом, когда будет построен музей экспедиции, Васина лопата станет самым главным его экспонатом. Густо посыпанная бриллиантовой крошкой, она будет лежать в хрустальном футляре на самом видном месте. Здесь экскурсовод, утерев слезу умиления, будет переходить на особенно приподнятый тон: «Эта историческая лопата, товарищи, принадлежала комиссару экспедиции Василию Васильевичу Тихомирову. Беспределен перечень богоугодных деяний Василия Васильевича! Что, например, стало с патронируемыми им больницами – дворцы да и только! Дворцы, в которых даже «утки» являются подлинным произведением искусства. Дворцы, в которых больных с переломами кормят теперь швейцарским сыром, бельгийским шоколадом и отборным узбекским урюком...»

– «Отборные красавицы-медсестры, – уточнял Моня. – С рук...»

– «А взять наших инвалидов, – продолжил я хвалебную песнь экскурсовода. – Ведь теперь на пожертвования товарища Тихомирова каждому советскому безногому гражданину совершенно бесплатно вытачивается индивидуального размера нога из красного дерева...»

– «А каждому советскому безголовому гражданину – стандартного размера голова из дубового дерева...» – продолжил перечень богоугодных Васиных деяний Моня.

– Кстати, – вспомнил я важное обстоятельство. – Постно как-то приступать к богоугодным работам без соответствующего ритуала. Надо было хоть дьячка из ближайшей церквушки сюда пригласить, что ли. Походил бы он тут, кадилом помахал, святцы, посвященные кладоискательству, пропел...

– Наш политрук не допустит сюда попа, – уверенно сказал Моня. – Ритуал должен быть коммунистическим. Товарищ Василий обязан был подготовить для закладки в первую яму капсулу с посланием потомкам: «Здесь, под бдительным политическим руководством комиссара кладоискательской экспедиции товарища Тихомирова…» Как-то так.

Светское руководство экспедиции не оставило без внимания отсутствие исторического послания:

– Во искупление этой промашки, давай-ка, Вася, сюда металлический рубль, – потребовал я. – Видел-видел я его у тебя.

– Моего материального и финансового вклада в экспедицию все еще недостаточно?

– Это, Вася, не вульгарный финансовый вклад. Это – бескровное ритуальное жертвоприношение. Ведь твои партийные принципы не позволят нам положить на этот алтарь барана, так ведь?

– Эти комиссарские предрассудки не позволят нам даже курицу положить на этот алтарь, не то что барана. А он еще ворчит! – строго посмотрел на ворчуна Моня.

– Ну, если это ритуальное жертвоприношение... – Вася уже с готовностью протягивал мне монету.

– Итак, друзья, мы жертвуем этот полновесный рубль богам кладоискательства с пожеланиями... Какие пожелания будут тут уместны?

Потерявший свой полновесный рубль Вася резонно предложил:

– Вернись сторицей!

– Штамп, ну да ладно, – согласился я. – Проверенный штамп лучше сомнительных экспромтов.

– Вот только нулей у «сторицы» маловато, – тоже резонно заметил Моня. – Надо бы добавить пригоршню-другую.

Рубль был торжественно зарыт в нашей первой контрольной яме.

Следующие рылись и закапывались уже буднично, без всякой помпы. Работа, несмотря на ее цель, на удивление быстро становилась рутинной.


…Зевака. Любое мало-мальски живое дело властно притягивает его к себе. Дело непонятное – пуще всего.

Зевака простоватый, непосредственный подойдет сразу. Зевака деликатный, стеснительный может несколько раз пройти мимо, борясь со своей природой. Но она свое все равно возьмет. И вот уже он тоже несмело подходит, откашливается, снимает шляпу и вежливо спрашивает: «Простите, а что это вы здесь делаете?»

…– Это уже третий человек, который нас спрашивает: «А чего это вы здесь копаете?» – подытожил я число туристов-зевак. – Экспромты даются все трудней. Нам надо определиться. Экспедиции нужен легальный статус. У нас должны быть высокие, не вызывающие никаких подозрений цели. Считаю, что работа по связям с общественностью должна быть организована комиссаром. Нам, Вася, выражаясь языком разведчиков, нужна «легенда».

– Может быть, нам выдавать себя за археологов? – неуверенно предложил ответственный за работу с праздношатающейся общественностью.

– И что мы ищем? Помпею? Геркуланум? – ехидно спросил я. – Что мы знаем об археологии? Формы раскопок там, вероятно, другие. Шанцевый инструмент более деликатный...

– Ну, давайте тогда искать полезные ископаемые, – все также вяло готовил легенду Вася. – Бурый уголь, например. Он в Подмосковье встречается часто.

– Или золото и бриллианты, – глумливо поддакнул Моня. – Они в Подмосковье встречаются редко.

– Когда я был юннатом, – вспомнил я, – то больше всего хотел возиться со львами и носорогами. Но руководительница нашего кружка, Евдокия Семеновна несколько занятий подряд начинала одинаково: «Сегодня, ребята, мы продолжим наблюдать – как удивительно целесообразно устроила природа простого дождевого червя». В знак протеста против такого однообразия я покинул ряды юных червоведов. Но латинское прозвище дождевых червей помню до сих пор – «олигохеты». Может быть, поставить задачей экспедиции массовую заготовку подопытных олигохетов для всех юннатов Москвы и Подмосковья?

Археологическое лобби экспедиции получило возможность уязвить начальника.

– А зачем этим заниматься взрослым мужикам? Тем юннатам, которые еще не дезертировали из своих кружков, интереснее, наверное, самим добывать подопытный материал.

Посовещавшись, решили поставить официальной задачей экспедиции изучение образа жизни мелких полевых зверюшек, чью налаженную жизнь в верхних слоях земли мы могли потревожить. Авось, общественность не будет очень строга к самозваным зоологам.

Случай проверить убедительность легенды не заставил себя ждать.

Зевака был из деликатных и долго маячил среди деревьев, будто бы сосредоточенный в каких-то своих изысканиях. Но Моня сразу раскусил его породу и даже предложил спор на одну выкопанную за него яму, что зевака все-таки подойдет. Ни я, ни комиссар не стали спорить с нашим глазастым худруком.

…– Скажите, пожалуйста, а что это вы здесь копаете? Смотрю – копаете и копаете...

– Зоологическая партия. Полевые работы, – отвечал, как условились, Вася.

– А-аа... Вон оно что... А я смотрю – копают и копают... Что-то изучаете?

– Предметом зоологии является изучение животного мира… – Вася работал с общественностью вяло, без огонька.

– Вон как... Млекопитающими интересуетесь или... Как их... Членистоногими? – хочет примазаться к зоологии зевака.

– По преимуществу – млекопитающими… – комиссар оглядывается на нас с Моней, давая понять, что развернутая дискуссия с общественностью должна вестись совместно.

Прихожу ему на помощь:

– Если нам, товарищ, попадется под руку интересное членистоногое – мы им тоже не побрезгуем.

– И его съедим, – негромко сказал свое слово в зоологии Моня.

– Наука все переварит, – уточнил я. – Надеемся, мы не помешали вам собирать ваш гербарий?

Видя, что он мешает полевым работам зоологов, зевака сначала задом, а потом боком стал отходить, приговаривая:

– А я уж сколько времени за вами наблюдаю. Чего это, думаю, они все копают и копают?..

– Не топайте, пожалуйста, так сильно, – просит его Моня. – А то вы нам тут всех олигохетов перепугаете.

– И они откажутся размножаться. Евдокии Семеновне Курбатовой это может очень не понравиться! – подгонял я зеваку.

Тот, напуганный возможными преследованиями со стороны таинственной Евдокии Семеновны Курбатовой, едва ли не на цыпочках, пошел прочь. Но долго еще можно было видеть его поодаль, среди деревьев, подглядывающего.

– В свете новых обстоятельств, предлагаю вновь вернуться к штатному расписанию, – предложил я за обедом. – Каждому из нас придется взять на себя по совместительству новые обязанности. Надеюсь, молодая научная поросль не станет возражать против моего назначения на должность старшего зоолога экспедиции? Каждый из вас и в этом случае не останется без теплого местечка. Оба будете моими первыми заместителями. Один – по классу млекопитающих, другой – по членистоногим. В порядке ротации…


Как начальник экспедиции, я одним из первых своих приказов установил послеобеденный «тихий час». Без такого отдыха трудно было после долгой больничной лежки копать землю целый день.

После дремы приходилось взбадривать своих товарищей.

– Ты не находишь, Моня, что в среде землекопов и зоологов очень слабо ощущается работа нашего парткома? До сих пор – ни одного политзанятия. Ни одной лекции о международном положении. У туристов изымается в основном бульварное чтиво и кроссворды. А это ли нам сейчас надо? Почему вдохновляющая идея экспедиции все еще не оформлена в боевой лозунг типа– «Выплавим!», «Вырастим!», «Надоим!»? Почему у нас отсутствуют всякие признаки социалистического предприятия? У нашей полянки, как у какого-нибудь подпольного цеха, до сих пор даже названия нет. Позор!

Предложенные Васей названия – «Солнечная», «Зеленая», «Душистая» – были отклонены под возмущенные восклицания: «А время сейчас какое на дворе?!», «Парторг тоже называется!», «Бери пример с курских свекловодов!»
Двумя голосами против одного, Васиного, который не позволял себе и в кулачок над святынями ухмыльнуться, – для полянки был одобрен официальный титул, предложенный Моней: «Поляна имени исторического ХХV съезда родной КПСС». В обиходе было позволено сокращать его до «полянки имени ХХV съезда».

А вот согласовать боевой лозунг экспедиции никак не удавалось. Предложенные мной его начало и конец: «Засыпем в закрома родины не менее... ...драгоценных камней и металлов!» – этот хорошо зарекомендовавший себя штамп возражений ни у кого не вызывал. Но вот чем измерять засыпаемое в закрома родины – вёдрами, наперстками или отдельными, не самыми крупными молекулами, – вот тут и двух одинаковых мнений не было. Поэтому с написанием боевого транспаранта для будущего драгоценного обоза к закромам родины решено было не торопиться.

…Как-то перед сном Вася, реабилитируя себя за пущенную на самотек политико-воспитательную работу, предложил увеличить интенсивность поисковых работ. Раньше начинать, позже заканчивать, отменить «тихий час». Обещал поддержать по линии парткома все призывы к проведению особо ударных кладоискательских смен.
Но у беспартийных масс экспедиции было очень прохладное отношение к потогонной системе труда. Парткому долго пришлось бы ждать от них ходоков с призывом к ударным сменам.

– Как же проводить с вами политико-воспитательную работу, если вы даже ради сокровищ не желаете переработать? – то ли в шутку, то ли всерьез сетовал комиссар.

– Любой труд должен быть в радость, а не в тягость, – объяснял я нашу с Моней антипартийную ленцу. – А со всякими призывами можно и в лужу сесть. Вот и со мной такое случалось. Я тогда даже умудрился стать посмешищем для всего советского народа...

– Какой размах! – перебил меня обиженный неприятием своих начинаний и предложений Вася. – Конечно, уж если быть посмешищем – так сразу для всего советского народа!

Я миролюбиво продолжал:

– Грузчиком я тогда работал. На Н-ском рыбокомбинате. И вот как-то раз, набравши побольше воздуха в молодецкую грудь, громогласно выступил с почином – провести в честь дня рождения Владимира Ильича Ленина коммунистический субботник. И прошу, мол, считать мой почин не каким-нибудь местническим, а почином всесоюзного масштаба – со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Ты что, выступил со своим почином еще до призыва «Москвы-Сортировочной»? – удивленно спросил Моня.

– В том-то все и дело! По моим прикидкам, я опередил «Москву–Сортировочную» на месяц и поэтому требовал признать в этот раз инициатором всесоюзного почина меня, Затируху, а не знаменитое депо. Редактором многотиражки комбината была Наденька Малышева. Ах, Наденька!.. Ну да это уже другая песня. Так вот, Надя смело опубликовала мои притязания и даже сопроводила их своими сочувственными комментариями.

Приглашает меня к себе парторг комбината. Как это понимать, товарищ Затируха? А так и понимать, товарищ парторг. В этом году я первым выступил с этой инициативой. Прошу распространить ее по всем партийным и государственным каналам. Уверен, что широкие массы трудящихся поддержат мой призыв. Парторг хмурится: мы, товарищ Затируха, не имеем такого права – выступать с инициативами всесоюзного масштаба. Мы можем лишь подхватывать их. И подхватывать у нас уже намечено кому. После того, как центральные газеты опубликуют призыв «Москвы-Сортировочной», – у нас на комбинате его призовет поддержать бригада Синцова из коптильного цеха. Я возражаю: инициатива, товарищ парторг, если она не липовая, может исходить только от конкретного человека. По определению. По какому такому, спрашивает, определению? По определению понятия, товарищ парторг. Инициатива – это, в первую очередь, мысль. А у мысли всегда есть автор. Она, как ребенок, не может быть рождена сразу всей бригадой Синцова, коптильным цехом и даже трижды орденоносным депо... Побился-побился парторг со мной и предлагает: ну, хорошо, товарищ Затируха, хотите, вы будете утверждены в числе подхватывающих вместе с бригадой Синцова? Формально переведем туда вас на это время... Спасибо, говорю, но я хочу быть утвержден как единственный законный автор почина. На следующий день за мной прямо на комбинат приезжают из райкома партии. Аккуратно доставляют туда, приветливо встречают, крепко жмут руку. Рады-рады, товарищ Затируха, что полку сознательных строителей коммунизма прибыло. Но вот ваша инициатива... Она никак не вписывается в давно утвержденный ритуал всесоюзного коммунистического субботника. Вы прекрасно знаете, что скоро с этим почином выступит депо «Москва-Сортировочная»... А я опять за свое: какой может быть ритуал, товарищи, у инициативы? Инициатива – это порыв! Как может быть закреплено право на него? Почему моему выстраданному почину ставят палки в колеса? Почему не дают ему большой всесоюзной дороги? Райкомовцы на меня подозрительно щурятся: да, говорят, такое и в голову до этого никому не приходило. Вы что, товарищ Затируха, хотите стать посмешищем для всего советского народа? Вы хоть представляете себе комизм положения, если в «Правде» вместо привычного мощного призыва «Москвы-Сортировочной» будет помещен ваш, извините за прямоту, жалкий писк? То-то повеселите народ... Прошу, говорю, прощения, товарищи, за дерзкие комментарии. Во-первых, «никому до этого не приходило в голову» – это не обязательно патология. Во-вторых, советский народ веселит, скорее, нынешнее положение дел с субботником. Как, если бы, например, на всех свадьбах кричать «Горько!» дозволено было только специально назначенным партией орденоносным товарищам. Инициатива не может быть привилегией кого-то. Вот поэтому считаю больше недопустимым поддерживать культ «Москвы-Сортировочной». Это может помешать ей правильно сортировать. Хочу знать мнение на этот счет Политбюро и лично Генерального секретаря. Готов начать общесоюзную дискуссию по этому вопросу на страницах «Правды». Тут уж райкомовцы смотрят на меня почти испуганно. Перешептываются между собой, потом говорят: у нас намечено, что в районном масштабе призыв «Москвы-Сортировочной» первыми подхватят колхоз имени Калинина и автобаза № 3. Хотя это и не принято, но, возможно, мы включим вас в этот список как представителя молодежи. Вы удовлетворены или по-прежнему будете шуметь и пытаться перебежать дорогу «Москве–Сортировочной»? Я твердо заявил о своем крайнем неудовлетворении. Тогда, говорят райкомовцы, придется прорабатывать ваш вопрос в следующей инстанции. Отгадайте, товарищи кладоискатели, что это оказалась за инстанция?

– Обком, – не сомневался Вася.

– Дурдом? – вопросом на вопрос ответил Моня.

– Почти. Принесли мне под расписку повесточку к районному психиатру. Вежливый, обходительный, внимательно в глаза смотрит. Скажите, пожалуйста, товарищ Затируха, как давно у вас возникло это желание – покалякать о том, о сем с Генеральным секретарем нашей партии?.. В какое время суток это желание особенно обостряется?.. Приобретает ли оно порой характер наваждения?.. Бывает ли это наваждение настолько сильным, что приводит к бессоннице и потере аппетита?.. Мысленно дискутируя с кем-нибудь на страницах «Правды», начинаете иногда делать это вслух?.. Голос при этом повышаете?.. Материтесь?.. Хочется иногда тюкнуть утюжком или даже топориком по голове своих воображаемых оппонентов?..

Э-ээ, думаю, влип ты, 3атируха! Наговорил во всех инстанциях. На параноидальную шизофрению едва ли хватит, а вот на манию средней упитанности наберется достаточно. Пора давать задний ход. Я торжественно заявил районному Фрейду, что ныне, присно и во веки веков не стану домогаться аудиенции Генерального секретаря и сейчас же по завершении психбеседы дам в орденоносное депо телеграмму: «Ваша взяла. Субботник уступаю. С коммунистическим приветом – Затируха».

– Неужели отпустил? – спросил Моня.

– С профессиональным сожалением. Как охотник, упустивший подранка... Так что, друзья, если захотите как-нибудь подискутировать с папой римским об абортах или с японским императором – о харакири, не советую. С небожителями лучше не связываться.

... – Прощу прощения, товарищи. Я вот смотрю-смотрю... Что это вы здесь делаете? Все копаете и копаете...

– Зоологи мы. Полевые работы, – уже привычно переходил в контрнаступление против зеваки Вася.

– Вот как! – оживился тот. – И в каком конкретно направлении вы работаете? Я вот, представьте себе, тоже зоолог. Очень рад знакомству!

А вот мы были совсем не рады. Надо же – нарвались на «коллегу». Похоже, он навязывает нам профессиональный диспут. Какие цели он при этом преследует? Такие же каннибальские, как и в любом другом научном диспуте – когда по его завершении профессиональная элита восхищенно цокает языками: «Да, знатно отделал Геннадий Леонидович этого Петрухина! Теперь Петрухин в кристаллографии (паталогоанатомии, водолазном деле, кролиководстве) – пустое место...»

– Основное направление нашей работы – мелкие млекопитающие, – героически продолжил профессиональный разговор парторг экспедиции.

– Вероятно, вы исследуете местные популяции грызунов?

Быстро краснеющий Вася воспользовался подсказкой:

– Да, местные популяция грызунов – очень благодатный материал для исследовательской работы.

Зевака-специалист загорался интересом:

– Недавно возвратился из Калмыкии. Какой простор для научно-исследовательской работы! Увы, в противочумном отношении регион оставляет желать много лучшего. А что вы хотите – тушканчики, суслики, полевые мыши – полный набор переносчиков... А на каких грызунах акцентируете свое внимание вы?

Вася сник.

Я, как и положено старшему зоологу, первым припомнил зверюшку, не названную свалившимся на наши головы специалистом.

– Основные объекты наших исследований – кроты.

– Есть интересные наблюдения?

– Подчас просто неожиданные. Собран уникальный материал для нашей совместной монографии: «Кроты ближнего Подмосковья – экстерьер, повадки, отличительные признаки».

Сам бы я, пожалуй, насторожился, услышав про «экстерьер» и «повадки».
Специалисту резануло слух другое:

– Даже отличительные признаки! Я хорошо знаком с профессором Лобачевым. Он таких признаков никогда не находил. И вообще не считает Подмосковье перспективным в этом отношении исследовательским полигоном. А ведь профессор Лобачев – наш крупнейший специалист по кротам. Светило Московского университета!

– И напрасно не считает, – не убоялся я университетского авторитета. – У нас есть все основания полагать, что младшим научным сотрудником товарищем Тихомировым открыт новый подвид кротов, который нигде больше на земном шаре не встречается.

Услышав о своем открытии, «младший научный сотрудник» стал отходить в сторонку от разгорающейся профессиональной дискуссии.

Наш оппонент сделал большие глаза:

– Кроты-эндемики Подмосковья! Быть этого не может. Еще в одной из своих статей двадцатилетней давности профессор Лобачев, вы уж простите меня за прямоту, высмеивал дилетантские попытки отыскать таковых.

– Мы никогда не разделяли столь категорического утверждения профессора Лобачева и, как оказалось, были правы.

– У вас есть какие-то доказательства вашего открытия?

– Да, у этого крота есть яркие отличительные признаки, которые дают нам все основания выделить его в новый подвид.

– Какие же это признаки? – не унимался специалист.

– Например, его удивительная агрессивность. Мы бы даже сказали – кровожадность, – я щедро наделял крота-эндемика Подмосковья своими сиюминутными чувствами. – Как только он замечает, что вдали показалась шайка полевых мышей...

– Ваш удивительный крот так хорошо видит? – с сомнением прищурился «коллега», которого черти так некстати принесли из Калмыкии на полянку имени ХХV съезда. Он даже опасливо отошел от нас на один шаг.

Я понял свою оплошность, но отступать было поздно.

– Да-да, если этот крот видит, что к его ареалу подбираются полевые мыши, он приходит в ярость. Не поздоровится и более крупной дичи. На наших глазах один крот растерзал суслика в три раза крупнее его самого.

– А потом – и всю его ближайшую родню, – пришел мне на помощь Моня.

Хороший знакомый профессора Лобачева, прижимая руки почему-то к карманам, отступал все дальше.

Я подстегнул его отступление:

– Однажды мы наблюдали погоню одного молодого крота за тремя матерыми тушканчиками сразу.

– Он догнал и сожрал всех трех, – подвёл итог той погони Моня.

– Их обглоданные косточки и сейчас лежат на месте побоища. Хотите убедиться? – я был уверен, что после такого зоологического триллера «коллега» и шагу больше не рискнёт сделать по нашей полянке.

…Когда зоолог ретировался, мы проанализировали научную дискуссию. Вася чувствовал себя виноватым за бегство с нее. Моня находил, что дискуссия, несмотря на некоторые шероховатости, проведена достойно. Я оценивал ее как грубый шарж.

– Серьезной научной конфронтации нам не выдержать. Профессора Лобачева наша монография не убедит.

– Может, нам тогда лучше отступиться от зоологии? Давайте искать руду... Какие-нибудь редкоземельные элементы? – гнул свое Вася.

– Если даже мы выберем для поисков самый редкий из всех редкоземельных элементов, нелегкая обязательно принесет сюда его крупного знатока, – не сомневался я теперь.

– Или его хорошего знакомого, – согласился Моня. – Закон подлости.

– Нам бы отыскать такую науку, – мечтательно произнес я, – в которой еще нет крупных специалистов, которая еще не обросла университетами, профессорами, монографиями... Очень молоденькой должна быть эта наука. Как география на ее ранней зорьке. Когда Земля полеживала себе на спинах китов, слонов да черепах, и не было еще ни одного дипломированного специалиста-географа, который мог бы грубо шугануть этих славных животных... Моня, ты, как худрук, должен объявить по экспедиции творческий конкурс. Конкурс на поиски такой науки – науки без догм и авторитетов, науки-младенца.

– Объявляю! – тут же торжественно провозгласил худрук и, строго взглянув на комиссара, добавил: – Пусть некоторые товарищи не заблуждаются – общественно-политические науки жюри конкурса даже рассматривать не станет.

– Ну, как же, как же, сегодня ты еще не ругал советскую власть, – проворчал Вася.

Представляемые жюри конкурса предложения признавались малоудачными. В зоологических беседах с туристами по-прежнему приходилось бряцать очень сомнительной терминологией. Потом сами пытались в ней разобраться.

– Вася, – спрашивал я «младшего научного сотрудника», – а что ты понимаешь под «ассимиляцией» открытых тобой кротов. Как проще объяснить это зевакам без университетского образования?

Вася только молча разводил руками – мол, не он заварил всю эту зоологическую кашу, не ему ее и расхлебывать.

Самое простое и понятное для зевак объяснение ассимиляции предложил Моня:

– Наши кроты где только не шляются.

На том и порешили.

С зеваками – не зоологами мы расправлялись теперь довольно быстро. И все-таки хотелось отыскать такую науку, которую ни мы не могли бы опорочить, ни она нас скомпрометировать.


Г л а в а VI
ЭТО ВАМ НЕ «СВАДЬБА ФИГАРО»

В театре можно с большим или меньшим успехом найти замену исполнителю любой роли – Чацкого, Хлестакова, Кабанихи, Синей птицы, Онегина, Буратино, Подколесина; всякого из многочисленной шайки царей, королей, их неверных жен и коварных придворных... Если хорошенько поскрести по театральным сусекам, то при нужде, и всем «трем толстякам» с «тремя сестрами» впридачу можно отыскать замену. Кстати говоря, в истории театра сколько угодно случаев, когда как раз авральные замены дарили привередливой театральной общественности новых кумиров.
Сведет вдруг у престарелого Гамлета поясницу – ему не то, что гоголем по замку шастать, а не разогнуться, – ну и вводит режиссер в спектакль юного Н., загодя объясняя грядущий провал этой трагической необходимостью. А представление идет на «ура», юнца превозносят и критика, и театральная общественность, и не желают они отныне видеть на этой сцене в образе задиристого датского принца никого другого. У Гамлета-ветеранушки от ревнивого потрясения вместе с остеохондрозом начисто исчезают и остальные его семнадцать зарегистрированных в поликлинике болезней – ан нет, дослуживать в бессмертной трагедии ему теперь придется разве что тенью тятеньки главного героя.

Любого можно заменить в театре. И только у исполнителя роли Владимира Ильича Ленина нет замены.

Исполнители всесоюзного масштаба – наперечет. Их знает вся страна. Они и слава – неразделимые понятия. И в провинции актеры, играющие роль Ленина, не прозябают. Там они – на равной ноге с ее первыми лицами. Они пользуются правами и привилегиями высшей региональной номенклатуры. Симпатии и антипатии местных Ильичей в периферийных междоусобицах – не последний аргумент. Куда сподручней прижать к ногтю своих оппонентов, если можно заявить: «Ленин – с нами».

Приближался юбилейный год. Год 60-летия Октября. Искусство все гуще сдабривалось революционной тематикой. Чтобы не допустить в трактовке образа вождя отсебятины, все провинциальные Ильичи были призваны на семинар в Москву.

... Генриетта Николаевна, работник отдела культуры ЦК КПСС, дело свое знала. У слушателей порой складывалось впечатление, что 60 лет назад Владимир Ильич лично попросил ее: «Генриетта Николаевна, голубушка, не сочтите за труд, расскажите обо мне грядущим поколениям. А то ведь другие так переврут...»

–... Слабым он не был, не был и особенно сильным. Ходил быстро. При ходьбе не покачивался и руками особенно не размахивал. На ногах был очень тверд. Излюбленный жест – движение правой рукой во время речи вперед и вправо... Записали товарищи?

– Скажите, пожалуйста, Генриетта Николаевна, – поднял руку один из Ильичей-семинаристов, – а как товарищ Ленин сердился?

– Когда волновался – бледнел. Таких жестов, как битье кулаком по столу или грожение пальцем, никогда не было...

Потом актеры попросили Генриетту Николаевну разъяснить – как на лице Владимира Ильича должна быть отражена работа мысли. Очень уж все режиссеры напирают на эту «работу мысли».

– Да, преобладающим его состоянием была напряженная сосредоточенность, – терпеливо объясняла Генриетта Николаевна. – Но это вовсе не значит, что актеру надо из кожи вон лезть, чтобы добиться такой стабильности. Каждому конкретному эпизоду сцены надо уметь найти соответствующую внешнюю форму образа. Мимика и жестикуляция Владимира Ильича были очень выразительны. Умел хохотать до слез. Отбрасывался назад при хохоте... Не так известно, – понизила голос Генриетта Николаевна, будто решила поделиться тайной за семью печатями, – но ведь товарищ Ленин любил насвистывать и напевать. Репертуар: «Нас венчали не в церкви», «Замучен тяжелой неволей», «Смело, товарищи, в ногу», «День настал веселый мая»...

– Простите, Генриетта Николаевна, а как пишется «в ногу» – вместе или раздельно?

– Раздельно... Товарищи, а где опять Рогульский? – спросила Генриетта Николаевна, всматриваясь в группу своих слушателей.

Все как один Ильичи опустили головы.

– Вы ведь все вместе живете в гостинице «Москва». Что с ним, почему его опять нет?

Никто не решался ответить.

…По улице Горького шел Ленин.

Одет он был так же, как 25 мая 1919 года, когда с группой командиров обходил фронт войск Всевобуча на Красной площади, и когда фотографу удалось так верно передать динамику этой устремленной в будущее поступи. Только в этот раз он шел без пальто, да и галстук у него был как-то лихо перекинут через плечо. А во всем остальном – тот самый Ленин. Доведись кому-нибудь из тех командиров 19-го года приметить его сейчас, – тотчас бы признал командир своего вождя. Только чуток подивился бы: что-то очень уж заносит Ильича из стороны в сторону. «Умаялся, поди, день-деньской о мировой революции думая, – объяснил бы это для себя ветеран войск Всевобуча. – Да и годков уж сколько теперь набежало Владимиру Ильичу, вот и не держат его ноженьки...»

Приветствуя прохожих, Владимир Ильич вежливо прикладывался рукой к козырьку своей кепчонки. Иногда он останавливался и, заложив большой палец за жилетку, спрашивал у кого-нибудь: «А что, товарищ, лошадь у вас есть?» Прохожие сконфуженно хихикали – Ильич недоумевал. Так ни разу не услышав ответа на свой простой вопрос, он дошел до памятника Юрию Долгорукому.

Здесь большая группа гостей столицы попросила его сфотографироваться с ними. Он не чинился и занял место в центре компании. И здесь спрашивал про лошадь. И у мастера-фотографа, любезно согласившись на его предложение сняться отдельно.

Некоторые уже сообразили, что этот странный гражданин раз за разом повторяет реплику Ленина из пьесы «Человек с ружьем», будто ожидая, что кто-то ответит ему за Шадрина. Но зачем это? Кто-то проверяет знание населением революционной драматургии, и все снимается скрытой камерой? Едва ли. Как бы ни была удалена эта камера, а на отснятом материале все равно будет хорошо видно, что Владимир Ильич пьян как сапожник.

Заметив на середине улицы Горького, у ее поворота на улицу Станкевича, дежурящего там милиционера, Ленин нетвердой походкой направился к нему. Завизжали тормоза машин. Милиционер зло засвистел. Ильича это не остановило. Подойдя к офицеру, он все с тем же живейшим интересом, не забыв картинно заложить большой палец за жилетку, спросил: «А что, батенька, лошадь у вас есть?»

Профессиональное обоняние гаишника было жестоко оскорблено. Наметанный глаз сразу определил, что гражданин не просто пьян в стельку, а едва ли ни в состоянии белой горячки пребывает. «А корова?» – норовя покрутить пуговицу капитанского мундира, допытывался неугомонный Ильич. Офицер-гаишник не поддержал пьяного разговора даже с вождем. Он исполнил свой долг: вызвал по рации спецмедслужбу. А до ее приезда толпа зевак могла видеть, как на самой середине главной улицы столицы товарищ Ленин чего-то настойчиво добивается от милиционера, а тот юлит и валяет ваньку.

Через полчаса начальник вытрезвителя докладывал дежурному по городу:
– Товарищ полковник, у нас тут... Не знаю прямо, как и сказать... К нам тут Ленин попал...

– Кто к вам попал?! Нанюхался что ли от своей клиентуры?

– А черт его знает, кто он на самом деле? Лыка не вяжет. Только про какую-то лошадь и корову все время спрашивает... Товарищ полковник, верите: ну Ленин и Ленин! Эх и похож! Вот это похож так похож! И подходить к нему боязно. Еле успокоили. Пришлось сказать, что лошади и коровы есть у каждого работника вытрезвителя.

– Документы какие-нибудь при нем имеются?

– Только визитка гостиницы «Москва»...

Так печально – вытрезвителем и последующим выдворением к месту постоянной прописки в Барнаул – закончилось для актера Алтайского Краевого театра Драмы Ивана Емельяновича Рогульского его пребывание в столице. И не дано было ему выучить слова и мелодию песни «Нас венчали не в церкви». Так и не узнал он, как правильно пишется «в ногу».

Впрочем, тут надо было думать не о том, что из репертуара вождя напевать и насвистывать на сцене, а о том, как бы вовсе с нее не поперли. Позорное времяпровождение в столице сделало очень проблематичным продолжение актерской карьеры Ивана Емельяновича. А ведь какой она могла быть!

Природа по какой-то своей таинственной потребности (или проказы ради?) создает порой таких точных двойников известным лицам, что только диву даешься. Она, конечно, иногда и для простого человека вылепит некое его подобие – но уже не с таким тщанием, уже спустя рукава, уже как-то совсем по-человечески халтурно: «Ладно, и так сойдёт…»

Вот идешь ты, чисто выбритый, в свежей белой сорочке, в библиотеку за «Опытами» Монтеня, и вдруг из стайки собравшихся у пивного ларька опухших, смрадных выпивох раздается радостный крик в твою сторону: «Ё моё – Ляка! Иди, иди-ка сюда, угости кента пивком...» Ты прибавляешь шагу, а непризнанный тобой кент говорит обиженно собутыльникам: «Зазнался гад! А ведь одну зону мы с ним топтали. У него это уже вторая ходка была. И снова – за совращение малолеток... Погоди, а может, и не Ляка это, а? У Ляки морда как будто пошире была...»

Иван Емельянович Рогульский был, как говорится, вылитый Ленин.

Выбери у каждого из тех московских Ильичей-семинаристов его самую убедительную ленинскую черту да вылепи из собранного добра нового актера, – так и ему было бы далеко до той похожести. Рост, стать, голос, строение черепа и черты лица – нигде не убавить, не прибавить. Даже потребность простирать руку во время оживленного разговора вперед и вправо Иван Емельянович унаследовал от маменьки с папенькой, а не режиссерской муштрой нажил.

И все это богатство ушло в песок. Жена Ивана Емельяновича выражалась резче: «Другой бы с такой рожей уже сто раз Народным артистом был!..»

Страна не знала актера Рогульского. Кинематограф сторонился его. Центральные театры не приглашали.

Была-была на то веская причина.

Как чудесно совпадали у вождя и актера внешние данные, так со временем все более усугублялось одно существенное отличие.

Достоверно известно, что Владимир Ильич не отмечал известным российским макаром ни удачную охоту на зайцев в Шушенском, ни выход из печати «Детской болезни «левизны» в коммунизме», ни победу над бундовцами на Поронинской конференции. Даже самые злые языки нигде не найдут подтверждения тому, что Ильич после взятия Зимнего дворца на радостях крепко поддал и до утра пел с товарищами «День настал веселый мая».

Иван Емельянович Рогульский не только все с большим жаром отмечал каждую следующую годовщину взятия Зимнего, но с нарастающей изобретательностью выискивал в календаре и жизни другие события, достойные доброй пьянки. А таких событий жизнь и календарь дарят предостаточно.

Актер Алтайского Краевого театра Драмы Иван Емельянович Рогульский пил.

...В кабинете начальника краевого управления культуры атмосфера, близкая к траурной. Траур на лице самой Екатерины Андреевны Коркиной, горькая печаль в глазах трех краевых культработников рангом пониже. «На ковре» в кабинете Екатерины Андреевны – режиссер драмтеатра Борис Петрович Романюк. За дверью, в коридоре, сидят актеры театра Рогульский и Мальков.

– Прославились, нечего сказать, – подытожила похождения Ивана Емельяновича в Москве Екатерина Андреевна. – Вот к чему приводит попустительство. Дай вовремя в театре этому Рогульскому от ворот поворот, не нажили бы такого позора. Алкоголик в роли Ленина – стыд и срам!

«Стыд и срам!» – подтверждало красноречивое молчание свиты Екатерины Андреевны.

– Раньше держался... – оправдывал свое попустительство Борис Петрович.

– Не падал во время представления со сцены в зрительный зал – это вы называете «держался»? – хмыкнула Екатерина Андреевна. – Очень мило... Впрочем, ладно. Все мы виноваты. Все мы влипли в историю. И всем вместе надо теперь искать выход из нее.

На лицах молчаливой культкоманды Екатерины Андреевны сразу отразилось виноватое: «Чего уж там – все мы вляпались в неприятную историю. Теперь надо всем засучить рукава и как-то выпутываться из нее».

– Что будем делать, Борис Петрович? Что делать, если задача для нас с вами не меняется – в юбилейном году ленинской теме в репертуаре театра быть! И быть не суррогатной, не для галочки, а яркой и убедительной.

Тут же три строгих взгляда исподлобья предупредили режиссера: «Смотри, прохвост, суррогата мы не потерпим!»

– Придется теперь утверждать в крайкоме партии другого актера, – как о неизбежной канители сказал Борис Петрович.

– Значит, вы теперь рекомендуете на роль Владимира Ильича Ленина Малькова?

– Малькова. Больше некого.

– Полагаете, что справится?

– Мальков – крепкий актер.

–И алиментщик впридачу... – показала свою осведомленность Екатерина Андреевна.

– Кто без греха...

– Ну, знаете, Борис Петрович! Опять вы за свое. Опять всепрощение, да? (Культсоратники Екатерины Андреевны насупились: «Ты что же это, сукин сын, – опять за старое!»). Не на роль какого-нибудь ловеласа рекомендуете человека. Неужели в труппе нельзя подобрать актера, в моральных качествах которого можно не сомневаться?

– Можно. И не одного, – скучно согласился Борис Петрович. – Только тогда у нас с вами не живой Ленин получится, а ходячий манекен.

– Уж вы теперь от своего выбора не отступитесь... Ну а этот Мальков, не к ночи будь сказано, – не злоупотребляет?

– Он в этой области умеренных позиций придерживается.

– Знаем мы ваши актерские «умеренные позиции», – горько усмехнулась Екатерина Андреевна. («Знаем мы вас, алкашей, как облупленных!» – дружно скривились трое). – А развелся он почему?

– Жена ему столько рогов понавесила, что не разводиться было бы уже совсем неприлично.

– Вот как...

Увешанный рогами актер почему-то сразу вызвал у Екатерины Андреевны сочувствие к нему. Она сама подошла к двери кабинета и пригласила Малькова войти.

…– Садитесь, пожалуйста. Нас, товарищ Мальков, ожидает не простой год. Год 60-летия Великого Октября. Вся страна готовится к этой знаменательной дате. Все, от мала до велика, стремятся встретить ее какими-то новыми достижениями – на производстве, в науке, искусстве... Есть, как вы знаете, и у вашего театра хорошая задумка: поставить к славному юбилею классику драматургической ленинианы – пьесу Погодина «Человек с ружьем». Вы, товарищ Мальков, конечно, понимаете, что краеугольным камнем успеха или провала спектакля станет исполнение роли Владимира Ильича Ленина. Как вы сами считаете – по плечу вам эта задача?

Совсем плохо в искусстве с мерительным инструментом. Все успехи и провалы – на глазок. Скольким и скольким уполномоченным назначать эти успехи надо угодить. Оно и так тяжело, а с краеугольным камнем на шее...

Мальков неуверенно пожал плечами.

Нерешительность была истолкована как скромность, и Екатерина Андреевна участливо спросила:

– Какую из своих прошлых актерских работ вы сами считаете наиболее удавшейся?

– Фигаро, – ответил за артиста режиссер. – И публика не зевала, и рецензии были благожелательными.

– Фигаро? – озабоченно переспросила Екатерина Андреевна.

На какое-то время руководитель краевого управления культуры задумалась, и на лицах трех ее подчиненных появилось то растерянное выражение, которое появляется у ребенка, потерявшего вдруг из вида опекавшего его взрослого.

– Надеюсь, Борис Петрович, вы понимаете, что «Человек с ружьем» – это не «Свадьба Фигаро»? – после паузы обратилась к режиссеру Екатерина Андреевна. – А то в своих режиссерских новациях вы порой очень смело смешиваете жанры. Хочется верить, что вы не превратите революционную пьесу в легкомысленный мюзикл со стриптизом, канканом и прочими низкопробными трюками. (Лица настроенных на нужную волну хористов тут же приобрели осмысленное выражение: «Смотри у нас, трюкач!»)

– Нет у меня нигде ни стриптиза, ни канкана, – надулся Борис Петрович.

– А в четвертом акте «Горячего асфальта» что у вас было, если не самые настоящие стриптиз и канкан. Помнится, у автора пьесы и намека на них не было... – Екатерина Андреевна хорошо знала о многочисленных извращениях исходного драматургического материала режиссером Романюком.

Уязвленный режиссер стал защищать свои извращения:

– Понимаю, вы говорите про танец асфальтоукладчиц. А что мне было делать? В четвертом акте этой пьесы, которую нам так настойчиво рекомендовало управление культуры, текст был еще более убогий, чем в первых трех. Как без живого, веселого танца можно было передать радость женщин-тружениц по случаю досрочного окончания укладки асфальта на площади Парижской коммуны?

Ехидную реплику режиссера Екатерина Андреевна приняла близко к сердцу. Получалось, что они тут, в управлении, чуть ли не сами сочиняют убогие тексты рекомендуемых театру пьес, а лично она – их самые бездарные четвертые акты. Да еще препятствует хоть какому-то их «оживляжу».

– Даже самый убогий текст вовсе не обязывает ваших «тружениц» раздеваться до бюстгальтеров и так высоко задирать ноги... Вы уж, Борис Петрович сделайте одолжение, пойдите, пожалуйста, навстречу нашему косному управлению культуры: пусть зритель вашего театра увидит в Смольном штаб революции, а не ночной вертеп. Танцевать там не надо. Даже в шинелях…

Екатерина Андреевна повернулась к Малькову:

– Я, товарищ Мальков, вовсе не хочу сказать, что роль Фигаро как-то компрометирует актера. И в «Человеке с ружьем» от исполнителя главной роли тоже требуется недюжинная живость. Но это – живость совершенно другого рода. Там, – она показала рукой направо, туда, где резвились пустенькие комедии, водевили и мюзиклы, – там ужимки, розыгрыши, бытовое комикование. Здесь, – она показала налево, откуда сразу будто бы послышался чеканный шаг красногвардейского патруля по ночному Петрограду, – здесь кипучая энергия вождя революции! Там, – рука направо, – по большому счету, все слова на потребу жаждущей развлечения публике. Здесь, – рука налево, – каждое слово отзовется в истории всего человечества громким эхом. Там – насмешка над прошлым. Здесь – гимн будущему...

Дисциплинированно провожающие каждый раз руку Екатерины Андреевны глаза ее молчаливого хора вначале дружно подтверждали: «Да-да, там насмешка, а здесь – гимн...» Но это энергичное интеллектуальное упражнение скоро вконец измотало хористов. На их лицах опять появилось беспомощное ребяческое выражение – то, которое появляется у воспитанных детишек, когда их спрашивают, кого они больше любят – маму или папу?

И, действительно, странное дело: чем горячее Екатерина Андреевна убеждала присутствующих в том, что живость Фигаро и Ленина – материи из разных опер, тем более крепло у тех убеждение, что в мировой драматургии нет более близких по духу персонажей, чем севильский цирюльник и первый председатель Совнаркома. И не поимев успеха в исполнении роли первого, на роль второго нечего и замахиваться.

Екатерина Андреевна почувствовала смятение умов у соратников и скомкала свой театроведческий экспромт. Но было еще немало многозначительных слов и взглядов, прежде чем она сказала:

– Будем просить крайком партии утвердить вас на роль Владимира Ильича Ленина. Надеемся, товарищ Мальков, она станет самой заветной вехой вашего творческого пути.

Вставая со своих мест, так и не проронившие ни единого слова культколлеги Екатерины Андреевны обменялись красноречивыми взглядами: «Эх, и наломали бы они без нас дров в искусстве!»

Ивана Емельяновича Рогульского в кабинет так и не пригласили.

…Майор Посин вошел в зрительный зал театра. Шла репетиция. Он не стал мешать и до ее перерыва присел в кресло.

Л е н и н. Лошадь есть?

Ш а д р и н. Цела.

Л е н и н. Корова?

Ш а д р и н. Пала.

«Не верю, – отмечал про себя Посин. – Шадрин рыхл и неубедителен. Зритель сразу заподозрит, что у солдатика, наверное, и коровёнка цела, да только не хочет он перед Ильичом кулачиной показаться... И Ленин какой-то... Верткий, суетливый. Уж так угодливо, так льстиво заглядывает в глаза собеседнику, будто это не вождь с простым мужиком беседует, а Хлестаков у Тяпкина-Ляпкина взаймы просит...»

Л е н и н. Советская власть чужих земель захватывать не собирается, но если царские генералы захотят посадить в России помещиков и капиталистов, то... как вы думаете? Вы сами как думаете?

Ш а д р и н. Тогда пойдем воевать.

Режиссера такой Шадрин тоже не убеждает, и он кричит из-за своего стола перед сценой: «Шадрин, сделайте нажим на «пойдем». Уверенней, энергичней всю эту фразу. А то можно подумать, что Шадрин Ленину только зубы заговаривает, а сам уже решил дезертировать».

Шадрин повторил свою реплику так, чтобы царские генералы и капиталисты не тешили себя пустой надеждой на его скорое дезертирство из рядов Красной армии.

В перерыве репетиции выяснилось, что актеру Рогульскому дали-таки поворот от театральных ворот. Товарищу майору придется ехать к нему домой. Что тоже едва ли принесет быстрый положительный результат. Рогульский какой уж день пьет, отставку отмечает.

…Опухший, плотно окутанный алкогольными миазмами Иван Емельянович не понимал вопросов Посина. Вперившись в майора диким взглядом, он только бессмысленно мычал. Московскому гостю пришлось прибегнуть к специфическим медицинским услугам, чтобы вывести отставного актера из припадочного состояния.

...– Рогульский, товарищ генерал, горький пьяница, но человек бесхитростный, искренний. Военинженера Зарецкого как будто припоминает, но вот в той поездке с ним, которая нас интересует, он не участвовал.

– Значит, по словам Рогульского, некоторые однополчане каждый год девятого мая встречаются в Москве? Жаль-жаль, что мы упустили такой выгодный момент. А сам он почему в этот раз не поехал?

– В запое был.

– Тогда, Владимир Кузьмич, попытаемся извлечь пользу из этих встреч хотя бы постфактум. У Рогульского имеются адреса тех его однополчан, которые участвуют в майских свиданиях?

– Я их переписал, товарищ генерал.

– Вот и надо нам в первую очередь поговорить с участниками этих ветеранских посиделок в Москве. Может быть, в компании, за стопочкой, кто-то что-то и припоминал...


Г л а в а VII
ЕСТЬ ТАКАЯ НАУКА

Что за таинственный такой механизм у мыслительного процесса. Как чудесно и неожиданно прорастают брошенные в пытливый ум семена, о которых порой и сами сеятели уже изрядно подзабыли.

…Выкопав свою очередную яму, Моня, вместо уже привычного «и здесь пусто», вдруг сказал:

– Есть!

Мы с Васей уже порывались посмотреть, что он там откопал, но Моня продолжил:

– Есть такая наука. Она называется уфология.

УФО. Unidentified Flying Object. Неопознанные Летающие Объекты. Вот эти объекты и являются предметом молодой науки уфологии.

Впрочем, за науку ее почитают пока немногие. А наука официальная вовсе не признает уфологию и со своих высоких академических трибун предает анафеме ее упрямых приверженцев. Уфологи утверждают, что им глубоко начхать на эту академическую анафему, но в душе, конечно, обижаются.

«Это было оптическое явление, порожденное встречей двух атмосферных фронтов», – утверждает заведующий атмосферными фронтами, гордо выпячивая грудь, сплошь увешанную высшими метеорологическими наградами. «Как бы ни так! – с трудом складывает замерзшими пальцами фигу получивший сполна за время своих наблюдений от обоих фронтов местный уфолог. – Это было НЛО».

Аксиома уфологии – наш брат во Вселенной не один. Она признается всеми уфологами. В остальном молодая наука – снежная целина, и каждый уфолог идет по ней туда и так далеко, как сам того пожелает.

После непродолжительного обмена мнениями все мы согласились, что уфология – это как раз то, что нам нужно. Ни МГУ, ни Оксфорд, ни Гарвард не пестуют кадры этой науки. Поэтому среди широких масс зевак теперь не будет ни одного человека, от которого можно ожидать профессионального чванства и подвоха. А в уфологии мы и сами с усами.

Несколько усомнился в этом только комиссар экспедиции.

…– Наверное, надо все-таки хоть что-то знать о процессах в атмосферной кухне?

Я был убежден в обратном:

– Напротив, такое принюхивание к атмосферной кухне может только исказить свежесть уфологического восприятия. Все непонятное в атмосфере настоящий уфолог должен смело истолковывать как НЛО и только как НЛО... Итак, друзья, отныне наша полянка облюбована неопознанными летающими объектами. А мы, уфологи-любители, в свою очередь пытаемся разобраться – что это за явление такое. Уфологический инструментарий у нас имеется? Имеется. В бинокль мы наблюдаем маневры НЛО, а лопаты у нас – для взятия проб грунта в местах их посадок. Надо будет в ближайшую городскую вылазку накупить полиэтиленовых пакетов. Будем укладывать туда «пробы грунта» и демонстрировать их любопытным.

С этого дня экспедицию решено было считать уфологической.

– Какое сегодня число? – спросил я. – 15 мая? Отныне и впредь широко отмечать этот день как День уфолога. Распоряжения о числе орудий и количестве залпов праздничного салюта будут даны дополнительно. Да здравствуют советские уфологи! Ура, товарищи!

На полянке имени ХХV съезда КПСС впервые в истории великой страны прозвучала здравица в честь советских уфологов.

…Перед сном, когда устраивались в спальных мешках, я предложил более детально разработать нашу уфологическую легенду.

– Создавать ее мы должны под девизом: «Наш неопознанный объект...

– ... самый неопознанный в мире», – закончил девиз Моня.

– Гм-м... Я-то хотел продолжить: «... нам его и познать», но твое предложение, Моня, пожалуй, лучше подойдет нам. Чем больше тумана – тем больше возможностей для маневра в уфологических беседах с гостями нашей полянки.
Устроившись поудобней в своем спальном мешке, я начал творить легенду:

– Однажды дивной майской ночью... Когда все стоящие на учете в Академии наук звезды заняли на небосклоне положенные им места... Когда тушканчики и полевые мыши по-соседски желали друг другу спокойной ночи и просили сусликов не так сильно храпеть…

– Когда хищные кроты, открытые младшим научным сотрудникам товарищем Тихомировым, лязгая зубами, опять метнулись в соседний колхоз резать овец... – продолжил уфологическую поэму Моня.

– Когда... – комиссар защелкал пальцами в поисках ответной оплеухи худруку, но поиски сильно затянулись, и продолжил опять я:

– ... В небе вдруг появился ярко светящийся объект. Быстро увеличиваясь в размерах, он стремительно приближался к Поляне имени исторического ХХV съезда родной КПСС, как будто это место чем-то притягивало его...

– Понятно – чем, – объяснил курс НЛО Моня. – Их парторг посеял где-то на Юпитере «Манифест коммунистической партии» и хотел одолжить его у нашего.

– Не предвосхищай, Моня, – попросил я. – ... И тут мы начинаем понимать, что это – огромный летательный аппарат дискообразной формы... Внезапно, вопреки всем законам динамики, НЛО мгновенно останавливается и неподвижно зависает в полуметре над полянкой. Смутная тревога нарастает в душе комиссара экспедиции. Проглотив ставшую вдруг вязкой слюну, он тихо вопрошает: «Неужели это – ОНИ?»

– Почему это, Алик, тревога возникает именно у меня? – добродушно ворчит Вася.

– Потому что к этому, Вася, тебя обязывает твоё особое положение в экспедиции. Комиссару положено больше всех тревожиться за личный состав.

– Не ропщи, товарищ Василий. В качестве пароля ты сразу начни читать им доклад об итогах ХХV съезда. Вдруг это действительно будут твои однопартийцы, и тогда никакого межпланетного конфликта не возникнет, – поучал комиссара Моня.

Я продолжил сочинение нашей уфологической легенды:

– Итак, комиссар с нарастающей тревогой шепчет: «Товарищи, да неужели это – ОНИ?» «ОНИ-ОНИ, – непроизвольно прижимаясь к широкой комиссарской груди, тихо отвечают остальные члены экспедиции. – ОНИ, комиссарушка, больше некому...» В этот момент в боку сверкающего всеми красками гиганта бесшумно раздвинулись двери, и в них показались... Внимание, товарищи! Исторический момент советской уфологии! Что мы видим? Какие ОНИ? Как себя ведут?

– А я думаю, – зевнул Вася, – лучше, если наши НЛО полностью будут автоматами. Для простоты.

– Тоже мне НЛО! – с ходу отверг я всякие автоматы. – НЛО – так с полным экипажем. Включая нескольких хорошеньких стюардесс.

– Которые сразу начнут строить глазки нашему комиссару, – с удовольствием подхватил лирическую линию уфологической легенды Моня.

– А почему бы им не строить глазки тебе? – вяло огрызнулся Вася.

– Потому что ты у нас, Вася, – самый видный, – высказал я истинную правду.

– А также самый идеологически правильный и морально устойчивый, – дополняет причины выбора стюардесс НЛО Моня. – Соблазнить одного парторга во всех мирах считается куда почетней, чем десяток беспартийных.

– Может быть, Вася, ты думаешь, что барышни с НЛО будут похожи на ящериц или осьминогов? – успокаивал я комиссара. – Ничуть не бывало: все как одна – ясноглазые, веселые, загорелые, с прекрасными фигурами...

– И все до одной – комсомолки, регулярно платящие членские взносы, – добавлял фигуристым барышням НЛО положительных качеств Моня.

И все-таки в окончательной редакции уфологической легенды хорошенькие стюардессы НЛО оставались за кадром, не вводя в соблазн комиссара нашей экспедиции.

Распределили новые обязанности. Коллеги великодушно даровали мне самый высокий титул – Главный Теоретик Уфологии. Выбившись в такие большие чины, я, как всегда, обещал пристроить на теплые уфологические должностишки и своих товарищей.

Перемена экспедицией легенды прекрасно оправдывала себя. Как и следовало ожидать, среди туристов не было ни маститых университетских профессоров уфологии, ни робких студентов уфологических техникумов, ни их надоедливых знакомых. Прочь закостенелую зоологию! Никто не принесет теперь из МГУ заспиртованного крота и не станет с пеной у рта доказывать, что он ничем не отличается от крота-эндемика полянки имени ХХV съезда. Научная конфронтация нам теперь была не страшна. Поиск сокровищ прекрасно сочетался с уфологией: места для взятия «проб аномального грунта» в точности совпадали с кладоискательскими шурфами.

…– Я вот смотрю – вы все копаете и копаете...

– Уфологическая экспедиция. Места посадок НЛО. Аномальная зона. Берем пробы грунта для последующего лабораторного сравнения местного и фонового излучения. Отступите, пожалуйста, подальше, товарищ! Вы можете нарушить энергетику зоны.

И зевака покорно отступал, преисполненный уважения к аномальной зоне, уфологической экспедиции и пробам грунта.

...– Вот теперь я спокоен, – с аппетитом уплетал я горячий обеденный супчик. – Теперь нам, уфологам-любителям, никто серьезно не помешает. Теперь мы обязательно откопаем свои сокровища.

– Если они есть... – по обыкновению охлаждал мой кладоискательский пыл Моня.

Я по обыкновению игнорировал все сомнения в этом.

–...Теперь мы откопаем свои сокровища, не отвлекаясь на всякие высоконаучные диспуты... Я считаю, товарищи, что пора уже набрасывать тезисы для торжественной дневниковой записи. Что, если начинаться она будет так: «День Х, час Y, разведъяма номер Z. Тихо звякнуло железо о железо. Раздался испуганный возглас: «Есть!» На Поляне имени исторического ХХV съезда родной КПСС стало оглушительно тихо. Еще не веря в свою удачу, члены экспедиции, обнявши друг друга за натруженные плечи, склонились над зияющим провалом ямы. Капельки горячего пота, падающие с их одухотворенных лиц, разъедали ржавчину на крышке драгоценного сундука...» Вася, Моня, ну-ка, включайтесь в творческий процесс! Какие еще живописные детали следует добавить в историческую дневниковую запись?

– «Алчно сверкнули глаза комиссара...» – тут же добавил живописную деталь в грядущую дневниковую запись Моня.

– Еще посмотрим – у кого они сверкнут более алчно… – Вася хоть и косвенным образом, но соглашался с тем, что день Х, час Y и разведъяма номер Z обязательно найдут свое место в истории советского кладоискательства.

Тезисы для торжественной дневниковой записи были подготовлены. Оставалось только вставить туда Х, Y и Z.

…И в этот раз запахи скромного экспедиционного обеда привлекли внимание стаи бродячих псов, избравших эти места своей загородной резиденцией. Собаки улеглись у кромки леса, с жадностью принюхиваясь к простеньким ароматам пакетных харчишек. Это продолжалось недолго. Вожак, понимая, что такое времяпровождение только расслабляет подчиненных, поднял стаю и увел ее от миражей – праведными собачьими трудами хлеб свой насущный добывать.
Но в этот раз убежали не все. Один пес остался. И остался, как оказалось, с очень серьезными намерениями.

В начале своего пути к нашей палатке он только все сильней вилял хвостом. Потом виляние перешло на все его тело. Последние метры он прополз на брюхе. Выражение его морды было понятно любому: «Сами видели, в какую подозрительную компанию занесла меня судьба. А разве таково мое предназначение? Разве не достоин я лучшей доли?.. Всегда с большим интересом присматривался к вашей экспедиции. Вполне сочувствую ее высоким целям. Возьмите меня к себе, пожалуйста! Надеюсь оказаться полезным работником. Все задатки для этого у меня имеются...»

Вожак еще раз оглянулся и призывно гавкнул. Не помогло. Видать, намерения дезертира были серьезными и продуманными.

– В парне есть что-то от ризеншнауцера, а? – неуверенно оценивал я подозрительную породу гостя.

– А, по-моему, в его сотворении больше замешана кавказская овчарка, – предположил Вася.

– А, по-моему, в его сотворении больше всех замешан пьяный в дымину хирург-ветеринар, – присоединился к кинологическим исследованиям Моня. – Понапришивал друг к другу части от разных собак – вот и получилось черти что.

– Не всегда разбойником был, ошейник вон есть, – я заметил в густой шерсти пса ремешок.

– Выбрасывают хозяева собак на улицу, вот они и дичают, – сочувствуя гостю, сказал Вася.

– Этот больше дичать не желает. Что будем делать? Поставим на довольствие? – задал я вопрос коллективу.

– А геркулесовую кашу будешь есть? – ласково спросил Вася.

Верно оценив благожелательные интонации, кобелек снова завилял всем телом и тихо заскулил. Это было расценено как согласие на все, и я вынес решение:

– Записать в дневнике экспедиции: «Пришел пес. Рекомендации отсутствуют, но собеседование выдержал успешно. Зачислен в штат экспедиции уфологом-наблюдателем, по совместительству – ночным сторожем. Кличка...» Как назовем нашего нового товарища?

Невыразительные Васины Джек и Полкан не получали поддержки коллектива. Но, учитывая его бурные идеологические протесты, Партизаном нового члена экспедиции решено было звать только временно – до того, как в уфологическом лексиконе подберем для него что-нибудь не так режущее комиссарский слух. Сам Партизан свою кличку принял безропотно и с первых минут стал откликаться на нее так, будто тоже прекрасно понимал: временное – это навсегда.

…Всего несколько дней прошло после учреждения Дня уфолога, а слухи об НЛО и аномальной зоне расползлись далеко окрест. На поляне имени ХХV съезда стали появляться люди, желающие выразить свои симпатии уфологии и свое искреннее почтение – уфологам. К нашему удивлению, пробами аномального грунта заинтересовалась даже мытищинская пресса.

«Свои, Бобик, свои!» – солидным голосом уговаривал Партизана пропустить его в аномальную зону юный корреспондент «Мытищинского комсомольца». Он был вежлив, но напорист. Уходил с полянки не с пустыми руками.

– А напечатаете? – спросил я, кивая на исписанные страницы в блокноте журналиста.

– Вообще-то такие материалы – НЛО, экстрасенсы, аномалии – так же труднопроходимы, как всякие упоминания о катастрофах, проституции или массовом падеже скота на родных просторах. Но у нас же Уткин редактор! Слышали? – юнец-писака сказал об Уткине так, как сказал бы о своем полководце суворовский солдат. – Дуй, говорит, Витюха, посмотри, что там за Чудо-Юдо в лесу объявилось? Давненько мы цензуру-матушку не дразнили…

Моня, как и было условлено еще в котлетных Филях, освобождался от зоологических, а потом уфологических работ раньше других.
Официально причину такого освобождения я озвучивал так: «Откопаем или нет драгоценный сундук – это еще бабка надвое сказала. Но без нетленных ценностей мы отсюда не уйдем. У нас будет полотно Моисея Абрамовича Рабиновича».

Моня, тоже понимая, что за Васей и мной, как землекопами, ему не угнаться, старался оправдать официальную версию освобождения.

Вася, осторожно заглядывая через плечо Мони, с удовлетворением убеждался, что хоть это полотно не станет вызовом советской власти и потому не обяжет его в очередной раз выступить в ее защиту.

Оказывается, кистью и красками Моня мог не только бодаться с государством. Сейчас он писал пейзаж. Простой и трогательный. Он писал нашу полянку.

– Молодец, Моня! – атлет Вася бережно обнимал Моню за худенькие плечи. – Правда, Алик, хорошо получается?

– Посмотрим, что получится в итоге, – я старался высказываться сдержанно, как заботливый педагог. – Восторга с мурашками по коже пока не чувствую. Восторг с мурашками по коже – вот реакция здорового организма на любое выдающееся произведение искусства.

…Перед отбоем уфолог-наблюдатель, он же ночной сторож, обегал вверенную ему аномальную территорию, пару раз гавкал на только ему известных злоумышленников, с чувством выполненного долга заходил в нашу палатку, ложился у входа и, казалось, тоже с большим интересом слушал на сон грядущий, что там передает «Би-Би-Си», – всегда готовый толково отозваться на вопрос: «А вот что на этот счет думаешь ты, Партизан?»

Хилые зарубежные радиоволны, сталкиваясь с мощным заслоном отечественных глушилок, с жалобным воем откатывались обратно. «... Галич... Галичу...» – нелегко было разобрать, что пытаются рассказать своим русскоязычным слушателям работники старейшего питомника радиоуток.

– Наши высшие литературные органы нигде не оставят поэта без намордника. Не цензура – так глушилки, – я высоко оценивал многогранную деятельность наших высших литературных органов.

– Вот и зря! – убежденно сказал Вася. – Не будь такого к ним внимания, многих так называемых поэтов никто бы и не знал. Пусть себе выговариваются – и сразу всем станет ясно, какие они на самом деле поэты.

– Как же можно выговариваться, если слово – влево, слово – вправо от магистральной линии – и ты прикрепляешься к органам как туберкулезник к тубдиспансеру...

– Вот я и говорю: зачем глушилки, намордники и всякие там диспансеры? Ни к чему такая опека. Она-то и порождает дутые авторитеты. Рассердился на советскую власть в рифму – вот уже и поэт. А если это получается с пеной у рта – значит, великий. Не эти признаки определяют настоящего поэта. И не зарубежным радиоголосам решать, кто у нас поэт, а кто нет.

– Это должны решать исторические пленумы ЦК КПСС по дальнейшему развитию хорея, анапеста и амфибрахия, – высказал догадку Моня.

– Это должен решать народ, – спокойно сказал Вася. – Читатели.

– Вот-вот, – сразу согласился я. – Народ – он разберется. Когда я был поэтом-отщепенцем...

– О-оо! – хором воскликнули комиссар и худрук экспедиции.

– Какое богатое и поучительное бытие у нашего уважаемого руководителя, да, Моня? – с почтением сказал Вася.

– Что-то я не припоминаю такого поэта-отщепенца – Затируху, – подозрительно прищурился дока по отщепенцам всех мастей.

– Я, друзья мои, был поэтом-отщепенцем очень невысокого полета. Моя сомнительная известность была городской, не более того. А город Н., в котором я тогда жил... Много ли известности можно нажить в городе Н.? Продолжу с вашего разрешения… Задумал я однажды поэму сотворить – «Сын горкома». Написал первую ее часть. Она называлась – «Детство Пети». И вот какие страсти-мордасти в ней происходили.

Как-то раз на ступенях горкома партии находят младенца. Совсем голенький, он был завернут в переходящее Красное знамя, накануне украденное в роддоме. Никаких примет – чей он, откуда – при нем не было. И только маленькая записочка была приколота к знамени женской шпилькой для волос. В ней торопливым почерком, со множеством ошибок, было написано... Рифмы уже не помню, передам в изложении: «Цыганка нагадала, что Петька пойдет по стопам своего непутевого отца. Что станет он таким же прожженным вором и картежником. Не бывать этому! Оставляю его вам, товарищи, в уверенности, что он вырастет настоящим большевиком-ленинцем».

Доложили о подкидыше первому секретарю горкома. Выслушал первый, смахнул со щеки скупую секретарскую слезу и твердо сказал: «Вырастим! Назло судьбе и предсказаниям вырастим Петьку настоящим советским человеком! Поставить найденыша на полное партийное довольствие».

Вот и стал, таким образом, Петька сыном горкома. И началась с тех пор ежедневная борьба двух начал – судьбы-злодейки и партнакачки.

– Супротив наследственности ни одной партнакачке не устоять, – заранее предсказывал результат этой борьбы Моня.

– Ну, не скажи! – тут же встал на защиту партнакачки Вася. – Если правильно, тактично поставить воспитательную работу, если быть упорным и последовательным...

Как обычно, ни один из них не уступил своей позиции. Продолжить изложение «Детства Пети» я смог только после очередной перебранки худрука и комиссара.

– Не буду, друзья, утомлять вас всеми перипетиями моего творения. Упомяну только вот что: за время своего пребывания в детсаде Петька своровал и продал барыгам намного больше крупы и сахара, чем даже заведующая детсадовской столовой. А играть с ним в «свару» на деньги отказывался даже дворник детсада, потому что у сына горкома в горшке всегда был припрятан козырный туз...
Сочинил я эту часть своей поэмки и призадумался: что делать? Выдерживать ее в столе, пока пишутся другие части? Так бы и надо поступить. Нет же, авторская гордыня и тщеславие нашептывают: «Выпусти-ка своего Петьку в народ. Как он примет твоего героя?» Поддался я этому искушению. Самиздатом напечатал десятка два экземпляров – и в народ их.

Понятное дело, наступил день, когда меня вызывают «куда положено». Прихожу. Интеллигентный дяденька в штатском. В руках у него мое творение, на лице – печаль. «Неужели, товарищ Затируха, вы в самом деле считаете, что вирши, которые вышли из-под вашего бойкого пера, можно назвать настоящей поэзией?» «Вирши» он произнес таким тоном, каким врач говорит невежде-пациенту о мерзкой глисте, которую тот принимает за целительную пиявку. «Однако, моя поэмка читается и, насколько я знаю, даже находит отклик», – дерзко отвечаю я. «Сортирная писанина тоже читается и тоже находит отклик, – назидательно говорит он. – Вопрос: кем и у кого? Народ, гражданин Затируха, такую, с позволения сказать, поэзию, как ваша, и на дух не примет!»

Теперь я понимаю, что это была наживка, и я клюнул на нее. Народ, говорю, у нас не дурак, он разберется. Дай только ему трибуну – он еще похлеще меня выскажется. «Пожалуйста, дадим. Устроить народное обсуждение вашей поэмы?» – спрашивает он меня. «Устройте! – заносчиво отвечаю я. – Вот только, прошу прощения за капризы, – народ этот будет от станка и орала или сплошь бойцы невидимого фронта?» – «Будет самая что ни на есть рабочая косточка», – заверяет он меня.

– Какие либеральные нравы царили в городе Н, – завистливо сказал Моня. – Вместо закрытого военного трибунала – открытое народное обсуждение...

– Далеко не каждый город Н. имеет своего поэта-отщепенца, – объяснял я этот либерализм. – Такую диковинку и поберечь можно до поры до времени. Чтобы при удобном случае на его примере показать, как невыгодно быть поэтом-отщепенцем в обществе развитого социализма…Ладно, готовлюсь к обсуждению Петьки моего. Горло полоскаю, руки потираю в предвкушении того, как полетят перья от литературоведов в штатском после нашего с народом натиска.

Обсуждение моей поэмки состоялось на заводе резинотехнических изделий. В пересменку. Что это было за помещение – не разобрал. Помню только – за стеной что-то так сильно чавкало, будто вот-вот взорвется.

Смотрю – передо мной простые утомленные лица. Ну, думаю, родненькие вы мои, я вас в обиду не дам. Пусть речи ваши будут корявенькие, пусть перед каждой фразой вы будете минут пять выковыривать из носа засохшую там резину, – ничего, вместе мы сдюжим. Вы мне только полмыслишки, полстрочки, полсловечка из себя выжмите, – а уж я их подхвачу и такой снежный ком литературных обличений из них накатаю – любо-дорого смотреть будет. Мы покажем кое-кому кузькину мать.

Открывал обсуждение Роман Берковский. Член Союза писателей, руководитель городского литобъединения «Высота». В заварушках такого рода Роман был как Пересвет в Куликовской битве – страху напускал на литературных пигмеев и пачкунов... Отгремел Рома такую здравицу в мою честь – слово народу.

Вот, смотрю, первая моя читательница тянет вверх натруженную руку. Мысленно я и сам перекрестился и ее осенил: «Смелей сестренка!»

«Скажите, пожалуйста, гражданин поэт, а такие понятия, как мама, родной дом, отчизна – они имеют для вас хоть какую-то святость, или вы готовы все облить своими зловонными поэтическими помоями?»

У меня дух перехватило от неожиданности. Слова сказать не могу. А меня уже другой спрашивает: «А можно поинтересоваться – за сколько мисок чечевичной похлебки вы смогли бы родину продать?»

Да где же вы, товарищи дорогие, спрашиваю я их, обнаружили в моей поэмке хоть полвзгляда косого в сторону мамы и родины? Выньте из своих широких штанин мою книжицу, покажите – где эта строка, страница эта?..

Девочка в беленьком фартучке, в пионерском галстуке тянет ручонку с первого ряда и с дрожью в голосе спрашивает: «Вы, кажется, задались целью посеять в душах нашего подрастающего поколения ядовитые семена неверия в основополагающий тезис нашей идеологии – «Народ и партия – едины»? Напрасные потуги!» И даже всплакнула от избытка чувств.

Деточка, спрашиваю я страдалицу, а ты сама хоть одну буковку в стишках бяки-поэта прочитала? И сама, отвечает, не читала, и детям своим закажет, и внукам-правнукам... Здесь Роман с пионеркиной речью перемудрил. Слишком усложнил и ядовитых семян с потугами напрасно в нее подсыпал. Рано еще пионерке материться.

Так, думаю, понятно. Это были забойщики, запевалы предвзятого обсуждения. Их науськивали. Таких не должно быть много. Где же единомышленники? Лихорадочно листают на коленях мою поэмку, чтобы точными цитатами из нее разогнать в зале злую предубежденность?..

И вот, наконец, увидел я книжицу. И где – в самом президиуме читательница с нетерпением поднимает ее вверх, слова просит. Ну-тка, моя хорошая, заступись!

«У меня в руках, товарищи, – звонко крикнула она, – материалы исторического Октябрьского пленума ЦК КПСС. Какие волнующие перспективы развертывают его решения перед нашим народным хозяйством в целом и резинотехнической отраслью – в частности! И как же прискорбно наблюдать в это судьбоносное время, что на здоровом теле нашего общества, нашего советского общества, нет-нет, да и вскочит прыщ, подобный фланирующему сейчас перед нами псевдопоэту Затирухе. Но пусть не надеются всякие затирухи и другие прихвостни чуждой нам идеологии, что у нашего народа не найдется дезинфицирующих средств для избавления от них. Еще как найдутся такие средства!»

«Сударыня-сударыня! – протягивал я к ней руки, пока она не села. – А вы когда-нибудь читали?..» Она фыркнула так, будто я спросил, случались ли у нее венерические заболевания.

Да, чувствую, умело подставили меня с этим народом. Что с ним? Может быть, завод не выполнил квартальный план по выпуску болотных сапог, их лишили премии и они срывают злость на ни в чем не повинном поэте? Откуда такая агрессивность? Какие выпады против народного хозяйства в целом и резинотехнической отрасли в частности обнаружили они в моей махонькой поэмке? Как они необъективны.

А обстановка в пропахшей резиной аудитории все накалялась.

«Тут пашешь-пашешь, разную дрянь нюхаешь-нюхаешь, а эти!..»

«Ты попробуй-ка две смены подряд в конце месяца отмантурить – посмотрим, как тебе захочется после этого стишки писать!»

«Вырядился как жених! Стань хоть на полчасика к вулканизатору в нашем третьем цехе. Увидишь, какого цвета станет твоя белая рубашечка!»

«И рожа!..» – под дружный смех «рабочей косточки» добавил кто-то.

Наконец случилось то, на что и рассчитывал мой литературный куратор в штатском. Раздался крик: «Сажать надо таких вредителей без суда и следствия, вот и все! Нечего с ними нянчиться!»

И так дружно был подхвачен этот призыв, что, смотрю, и Берковскому стало неуютно. Тут ведь, под горячую руку, всем присутствующим литераторам могут накостылять по шее.

«Товарищи! – крикнул я. – Братишки и сестренки! Уважаемые любители поэзии. Прошу полминуты внимания. Прежде чем меня без суда и следствия погонят туда, куда и Макар телят не гонял, дозвольте, по традиции, высказать последнее желание. Поднимите, пожалуйста, руки те, у кого есть родственники – пусть седьмая вода на киселе, – которые знакомы – пусть даже шапочно – с человеком, который видел – пусть хоть издалека – мои стишата...»

Тут «рабочая косточка» снова зашикала, затопала ногами, снова потребовала для меня бессрочных каторжных работ...

Я замолчал, опуская заключительную часть народного обсуждения «Детства Пети» и детали моего поспешного бегства от рабочего класса.

– Ну и как, закончил ты потом свой пасквиль на советскую молодежь? – участливо спросил Моня.

– Нет. Так и киснет во мне эта тема. Только, как говаривал коллега Пушкин, потянется рука к перу, перо – к бумаге, так сразу возникает опаска: а ну как опять будет назначено читательское обсуждение у мартеновской печи или в шахте? Успею ли я и оттуда унести ноги?.. Прав комиссар: народ не каждого поэтом назовет. Трудно ему угодить. Особенно, когда он уголёк, резину или стружку из носа и ушей выковыривает... Спокойной ночи, друзья!


Г л а в а VIII
«Р А 3 Н О Е»

В кабинет редактора «Мытищинского комсомольца» решительно входит солидный мужчина, брезгливо бросает на редакторский стол недавний номер газеты и возмущенно спрашивает:

– Что это, товарищ Уткин, вы себе позволяете?

У редактора «Комсомольца» не впервые требуют сатисфакции. Он спокойно раскрывает газету и просматривает возмутивший посетителя материал.

– И что же вас так задело, товарищ Колосов?

– Вы что, сами не видите, что меня задело? «Не надо обладать каким-то обостренным обонянием, чтобы почувствовать: в хозяйстве товарища Колосова с некоторых пор попахивает неблаговидными делишками...» – наизусть цитирует задевший его пассаж товарищ Колосов. – Кто вам, товарищ Уткин, позволил нюхать – чем у меня в хозяйстве попахивает?

– Работа у нас такая, товарищ Колосов, – принюхиваться, где чем попахивает.

– Принюхивайтесь по комсомольской линии. А у меня комсомольской организации нет! – товарищ Колосов сказал это так, как будто он намеренно не заводил в своем хозяйстве комсомольскую организацию – чтобы шустрилы из «Мытищинского комсомольца» никогда к нему не заглядывали. – Вот и не суйте свои носы туда, куда вам не положено их совать. Чтобы не прищемили их вам.

– Только туда и суем, куда еще можно, – заверил его Уткин. – Нам, товарищ Колосов, дороги наши носы. Ведь это – профессиональные органы журналистов.

Товарищ Колосов и сам понимал, что его упреки в рискованном обращении с профессиональными органами в «Комсомольце» едва ли состоятельны. Его место под мытищинским солнцем в редакции знают, пожалуй, даже вернее его самого. Как и положение всех других сколько-нибудь заметных городских фигур. Да, журналисты «Комсомольца» частенько ходили по кромке дозволенного, но за нее старались не заступать; дразнили иногда тех, кого дразнить не принято, но только тех из них, кого еще все-таки можно подразнить; печатали порой то, за что по головке не погладят, но только то, за что из журналистики турнут едва ли.

Пофыркав для приличия еще немного, товарищ Колосов уже не так сердито говорит:

– Обнюхивайте, пожалуйста, тех, товарищ Уткин, кого положено обнюхивать комсомольской печати.

– А вы, товарищ Колосов, пожалуйста, не пахните, и никто тогда вас не будет обнюхивать, – спокойно возражает Уткин, уверенный что за это несанкционированное обнюхивание товарища Колосова его никто серьезно не взгреет. Да и как иначе поддерживать репутацию возмутителей спокойствия, если время от времени не нарушать писанные и неписанные запреты.

В это время требовательно зазвонил телефон. Редактора срочно вызывали на совещание в горком партии. Они вместе вышли из редакторского кабинета, на ходу завершая дискуссию о мере дозволенного комсомольской печати: «...Вы, пожалуйста, не нюхайте». – «А вы, пожалуйста, не пахните...»

К приходу Уткина на совещание там уже перешли к «Разному». Свое выступление заканчивал городской санитарный врач.

– ... В бассейнах Рейна и Миссисипи даже в их худшие времена техногенное загрязнение едва ли достигало наших сегодняшних значений. Так, содержание тяжелых солей металлов и мышьяковистых соединений превышает у нас предельно допустимые концентрации в десятки раз. И смог наш тоже погуще ихнего будет. К примеру, сернистого ангидрида в нашем, если его так можно назвать, воздухе...

– Стоп-стоп, Валерий Петрович! Довольно твоих страшилок, – перебил санитарного врача секретарь горкома партии Захар Михайлович Курьянов. – Дай тебе волю – уж ты отыщешь всякой заразы...

Секретарь говорил таким тоном, будто Валерий Петрович сам тайком подмешивал в мытищинские поверхностные воды мышьяковистые соединения, напускал ночами в городскую атмосферу сернистого ангидрида, а потом громче всех кричал: «Караул!»

– ... И почему надо обязательно кивать на Рейн и Миссисипи? Почему не взять для сравнения Баргузин или Сырдарью?

– Сведения об экологических проблемах Сырдарьи и Баргузина носят закрытый характер! – с вызовом ответил Валерий Петрович.

– Я их не закрывал, – недовольно сказал Захар Михайлович. – Все, спасибо. Не будем раньше других противогазы надевать.

Покончив с недолгим обсуждением экологических проблем, секретарь горкома снова заглянул в «Разное»:

– Так, следующий пункт – дело товарища Быстрых. Пожалуйста, кто у нас докладчик по этому вопросу.

На трибуну поднялся начальник городского спорткомитета.

– Дело, товарищи, вкратце, вот в чем. В Москве вдруг решили проверить, как сдавались у нас нормы ГТО на самом деле? Нет ли в нашей отчетности... э-ээ...

– Вранья, – подсказал Захар Михайлович.

–Вот-вот, – угодливо улыбнулся начальник спорткомитета. – Проверять будут протоколы Научно-исследовательского института искусственного волокна. Методом тыка выбрали в этих протоколах пять человек и строго предупредили нас, чтобы те не улизнули куда-нибудь во время проверки. Через неделю комиссия из центра на стадионе будет сличать их действительные результаты в беговых и прыжковых дисциплинах с протокольными... Четверо из них... Очень сомневаюсь, что и они подтвердят те результаты, которые им поставил в протоколах Уханов. Ну да это ладно, это еще можно будет как-то объяснять. Но вот результаты товарища Быстрых...

– Что, с ними Уханов особенно переврал? – строго спросил Захар Михайлович. – А почему вы его не контролируете?

– Сколько уж раз его предупреждал: «Уханов, не можешь приписывать – не берись!» – оправдывался и попутно объяснял, почему он занимает в спорте более высокое положение, чем Уханов, начальник городского спорткомитета. – Берет платежные ведомости предприятия или учреждения, переписывает оттуда фамилии и ставит напротив каждой результат, как говорится, от фонаря…

Кто-то из присутствующих на совещании предложил:

– А если товарища Быстрых на эту неделю освободить от работы, потренировать как следует, – может быть, он тогда и подтвердит свои протокольные результаты?

– И тогда не подтвердит, – глухо и печально сказал начальник спорткомитета. – К сожалению, у товарища Быстрых... Тут такое дело – у товарища Быстрых нет одной нижней конечности. А вторую, как вы понимаете, тренируй – не тренируй... Уханов в прыжках в длину с разбега поставил ему в протоколе пять метров двадцать сантиметров. Тут и на двух-то ногах не каждый на такой результат разбежится...

После общей молчаливой паузы соболезнования – то ли товарищу Быстрых, то ли Мытищам, которые он так подвел потерей одной из своих нижних конечностей, – кто-то из товарищей в президиуме, насупившись, спросил:

– Ну и какими неприятностями грозит нам грядущее разоблачение?

– Возможно аннулирование не только институтских протоколов, но и всей городской отчетности по ГТО, – с понятной грустью ответил начальник спорткомитета. – Оргвыводы. Наверное, и фельетон в центральной прессе не заставит себя ждать – вон какая благодатная тема для зубоскалов...

По утомленному лицу Захара Михайловича можно было догадаться, что комплекс ГТО, как и многое-многое другое, придуман праздными умами только для того, чтобы прибавить седин с морщинами и без того перегруженным сверх всякой меры руководящим партийным работникам; что Уханов – ленивая свинья, пригревшаяся на тепленьком местечке; что начальник городского спорткомитета – трусливый прохиндей, готовый утопить любого, лишь бы самому остаться на плаву; что фельетон в центральной прессе куда неприятней аннулирования, потери, сожжения или утопления всей и за все времена городской спортотчетности, включая дырявые мишени первых «ворошиловских стрелков» Мытищ.

– Заведующая горздравом здесь? – оглядел он присутствующих и, не найдя ее, наклонился к помощнику: «Надо обеспечить товарища Быстрых справкой о потере им ноги уже после сдачи норм ГТО».

Проводив уходящего с трибуны начальника спорткомитета тяжелым взглядом, Захар Михайлович посмотрел в программку «Разного» и объявил:

– А теперь перед нами выступит товарищ Тарасов. Вопрос, который он затрагивает, – вопрос очень и очень деликатный. Тем правильней поступает товарищ Тарасов, решив посоветоваться с нами. Человек он по-хорошему беспокойный, ищущий. Как принято говорить в таких случаях – генератор идей. Имеет несколько рационализаторских разработок. Товарищ Тарасов, какие из них получили наиболее широкую известность?

– Пожалуй, наиболее широкую известность получила конструкция антивандального металлического забора для учебных заведений. Его чертежи были опубликованы в журнале «Моделист-конструктор».

– Напомните нам – кем вы работаете?

– Я преподаю в ПТУ слесарное дело и электродуговую сварку металлов.

– Хорошо, мы внимательно слушаем вас, товарищ Тарасов.

Генератор идей сразу перешёл к делу и показал рукой на двух ближе всех сидящих к нему участников совещания:

– Вот, скажем, вы, товарищи: допустим, вы – узбек и вы – узбек. Но вот у вас, – он все так же доброжелательно указал на одного из них, – у вас все предки до седьмого колена – сплошь одни узбеки. А вот у вас… – он показал на второго с несколько сочувствующим тому видом. – У вас и мама, и папа – узбеки только частично. Спрашивается: одинаковые ли вы узбеки?

Сделав паузу, чтобы аудитория и сами «узбеки» пришли к очевидному выводу, преподаватель слесарного дела продолжал:

– А в какой степени разные? Можно ли подобрать объективный количественный показатель, характеризующий эту разность? Оказывается, можно. Я назвал этот показатель «коэффициентом полноты национальности». Формула для его определения следующая. Доля в процентах искомой национальности в крови одного супруга складывается с таковой же в крови другого, и сумма делится на два. Это и будет коэффициент полноты данной национальности для их детей. Вернемся к нашему примеру, – он уже по-хозяйски показал рукой на «узбека», у которого все предки блюли чистоту узбекской крови. – Коэффициент полноты узбекской национальности у вашей мамы, как мы уже знаем, – 100 процентов. У папы – тоже. Складываем сто и сто, делим на два – получаем, что и ваш коэффициент равен ста процентам... А вот у вас... – Тарасов с огорчением посмотрел на второго взятого им для примера товарища. – Пусть у вашей мамы коэффициент полноты узбекской национальности был 80 процентов, а у папы – 40. Что получим для вас? 80 плюс 40, делим на два – получаем только 60 процентов.

Тарасов развел руками: ничего, мол, брат тут не попишешь – арифметика.

Оба «узбека» прятали глаза и беспокойно ерзали на своих местах. Так бывает со зрителями, которых выбирают для своих проделок третьеразрядные эстрадные юмористы: несчастные не знают, то ли им вымученно смеяться, то ли поддаться более естественному чувству – снять с ноги ботинок и запустить им в глумливую физиономию обидчика.

– А для чего нам нужны все эти цифры, спросите вы? – возвысил голос преподаватель электродуговой сварки металлов. – А вот для чего. Я предлагаю установить для паспортной графы «национальность» четыре категории – по мере убывания коэффициента национальной полноты. Первая категория – лица с полной заявленной национальностью. Необходимый коэффициент полноты для первой категории – свыше 90 процентов. Вторая категория – лица с неполной национальностью. Коэффициент – от 50 до 90. Третья – лица с сомнительной национальностью. Коэффициент – от 15 до 50. И, наконец, четвертая категория – лица с утраченной заявленной национальностью. Коэффициент ее полноты – менее 15 процентов. Прошу внимания, товарищи! – рационализатор перешел к основной части своего выступления. – В чем я вижу целесообразность такого нововведения? А вот в чем. Не секрет, что в силу различных причин отношение к разным национальностям в обществе разное. Поэтому понятно стремление некоторых родителей правдами и неправдами записать для своих детей в графе «национальность» более, если так можно сказать, престижную. Пусть даже в крови обоих супругов ее осталось всего ничего. Как быть? Отнять у людей такую возможность? Гуманно ли это будет? С другой стороны, и полный произвол в этом вопросе тоже, наверное, недопустим. Вот это противоречие, товарищи, я и пытаюсь снять своим предложением.

Тарасов с жадностью отпил из стакана глоток воды и продолжил:
– У вас, – он показал рукой на «неполноценного узбека», – у вас, как мы установили, коэффициент полноты узбекской национальности – 60 процентов. А вот, например, эстонской – только 20. Но, предположим, вашим родителям приспичило записать вас не узбеком, а эстонцем. Пожалуйста. Но тогда вместо «неполной» узбекской национальности, что соответствует второй категории, у вас будет «сомнительная» эстонская – третья категория... Сделаем ваш пример еще более показательным, – воткнул палец во все того же великомученика Тарасов. – Пусть узбекский коэффициент у вас – за 90, эстонский – всего полтора процента, а ваши родители с упрямством, достойным лучшего применения, желают записать вас все-таки эстонцем. Аллах с ними, пусть записывают. Но тогда, извините, вы уже будете проходить только по четвертой, последней категории – лицо с «утраченной» эстонской национальностью. Вместо того, чтобы быть «полным» узбеком.

– Зачем же они тогда записывают его эстонцем? – участливо кивнул на «лицо с утраченной эстонской национальностью» секретарь горкома партии. – Это что же, и дети его, и внуки так и будут прозябать в последней категории?

– Отнюдь не значит! Отнюдь! – радостный от того, что его рацпредложение не создает безвыходных ситуаций, отрапортовал горкому партии Тарасов. – Пусть у взятого нами для примера товарища будет только полтора эстонских процента. Положение для его потомства вовсе не безнадежное, как может показаться на первый взгляд. А что, если он женится на девушке, у которой эстонский коэффициент близок к 100 процентам? Вероятно, его родители и будут рассчитывать на это, – Тарасов уже совсем бесцеремонно копался в семейном белье мини-эстонца. – Тогда уже дети этой пары могут быть лицами «неполной» эстонской национальности. А если такая тенденция в подборе брачных партнеров сохранится в этой семье и дальше, то, как нетрудно подсчитать, в четвертом поколении некоторые ее члены будут состоять уже в первой категории национальной полноты – полной эстонской.

Но даже этот счастливый прибыток у эстонской нации не вызвал у собравшихся симпатий к рацпредложению преподавателя слесарного дела. По неприязненным взглядам на него можно было догадаться, что с национальными коэффициентами у некоторых присутствующих была или полная неразбериха, или, какой бы из них они не выбрали, а выше «сомнительной» категории им не подняться.

Раздались неодобрительные смешки и шикания. Взглянув на обоих «узбеков», можно было предположить, что они уже что-то злоумышляют против докладчика. Причем, как ни странно, больше кипятился как раз тот из них, кому генератор идей давал в своих примерах более полную узбекскую категорию.

Захар Михайлович не мог не почувствовать настроение собравшихся.

– М-да, предложение, конечно, интересное. Какие-то частные, я бы сказал, процедурные вопросы оно, возможно, и помогло бы решить. Но!.. – секретарь горкома многозначительно поднял палец в потолок. – Но сам национальный вопрос и эта формула, увы-увы, окончательно не снимет. Более того, это такой болезненный вопрос, который зачастую обостряется еще больше, когда его пытаются в очередной раз окончательно решить. Не думаю, что наша парторганизация вправе взять на себя такую ответственность... И все-таки давайте поблагодарим товарища Тарасова – за его беспокойное сердце настоящего партийца, за его пытливый ум! – Захар Михайлович первый хлопнул в ладоши.

– Здесь мы намерены были с повесткой дня закругляться, – сказал он после жидких аплодисментов. – Но прочитал я тут... Редактор нашего бравого «Комсомольца» здесь? Уткин пришел?.. Вот и хорошо, поправите меня, товарищ Уткин, если какое-то мудреное словцо не смогу выговорить. Прошу, товарищи, задержаться еще минут на пять. Не могу устоять от соблазна прочитать вам вот этот опус. Называется он – «Таинственная зона». Автор – Виктор Смелый. Послушайте, пожалуйста: «... Ловлю себя на мысли, что сильно волнуюсь. А ведь ничего особенного, на первый взгляд, в этом месте нет. Полянка как полянка. И все-таки... И все-таки с первых шагов по ней не покидает ощущение, что какая-то таинственная аура плотно обволакивает меня, стреножит мысли, делает ватными чувства... Вот бежит навстречу мне пес. Что за фантастическая порода! Сразу вспоминается все ранее слышанное об аномальных зонах и мутантах, которые эти зоны порождают. А в смышленых глазах этой косматой бестии словно горит насмешка: «Что, боишься, как бы и у тебя здесь хвост не вырос?..»
На поляне меня гостеприимно встретили члены любительской уфологической экспедиции под руководством т. А. Затирухи. Вот что они мне рассказали.
Это всегда как удар, как потрясение! Вдруг как бы ниоткуда над полянкой появляется большой, ярко светящийся аппарат. По словам заведующего аналитическим сектором экспедиции т. М. Рабиновича, формой своей аппарат больше всего похож на сильно приплюснутую юлу. Неспешно покружив над полянкой, «юла» неподвижно зависает в полуметре над ее поверхностью. Члены экспедиции в один голос утверждают, что тогда внутри аппарата можно хорошо различить две сосредоточенно склоненные над каким-то пультом фигуры – мужскую и женскую.
За день до моего прихода сюда, у контактера экспедиции т. В.Тихомирова (контактер – человек, наиболее предрасположенный к мысленному общению с подобного рода гостями нашей планеты) после нескольких неудач состоялся, наконец, непродолжительный сеанс общения с экипажем НЛО. Товарищ Тихомиров, как бы стесняясь своих уникальных способностей, по большей части отмалчивался и уходил от моих вопросов. «Утомился, – сочувственно похлопывал его по широкому плечу т. Рабинович и, обращаясь ко мне, объяснял: – Такие контакты далеко не безвредны для здоровья. Каждая попытка заканчивается для него продолжительным заиканием и куриной слепотой». А когда т. Рабинович назвал эти действия героическим самопожертвованием, т.Тихомиров, окончательно смутившись, вовсе ушел куда-то в лес. После моих слезных просьб и только для «Мытищинского комсомольца», расшифровку единственного пока контакта с «людьми» НЛО предоставил начальник экспедиции т. Затируха. Вот она, дорогой читатель:
«Контактер: «Откуда вы?» О н и: «Мы – с Большой Гугули». Контактер: «Далеко от Земли до нее?» О н и: «Почти четыре с половиной мегагуга». Контактер: «Как вас зовут?» О н и: «Альгуг и Гугина». Контактер: «Что вы здесь делаете?» О н и: «По заданию Центрального Гугулятора собираем образцы флоры и фауны, делаем экспресс-анализы воды, воздуха, почвы...» Как предполагает т. Затируха, Центральный Гугулятор – это, вероятно, космический центр Большой Гугули. Члены уфологической экспедиции берут на таинственной поляне систематические пробы грунта в надежде при последующем их анализе хотя бы частично пролить свет на природу НЛО. И если скептиков не убедят расшифровки героических (и я настаиваю на этом) контактов т. Тихомирова, то от аномального грунта уже никому просто так не отмахнуться. Признаюсь, шел я туда, мало сомневаясь в том, что НЛО – чистой воды вымысел или добросовестное заблуждение. А уходил... А уходил я с этой светлой полянки, пристально вглядываясь в голубой небосвод. Вдруг как раз сейчас Альгуг и Гугина приветливо подмигнут мне разноцветными огоньками своей «юлы»... Скучно ведь жить без чудес, дорогой читатель!»

– Я, товарищ Уткин, все правильно прочитал? С мегагугами не переврал? – обратился Захар Михайлович к редактору «Комсомольца» и, переходя с ироничного тона на серьезный, спросил: – Неужели в этом состоит задача комсомольской печати в наши дни – тиражировать басни каких-то перепившихся до заикания лесных бродяг? Знаю-знаю, что вы скажите, – перебил он желание Уткина объясниться. – Пришлось что-то срочно из номера выбрасывать, а другого готового материала у вас под рукой не оказалось. Но почему у вас под рукой в таких случаях всегда оказывается не опыт правофланговых социалистического соревнования или другой по-настоящему злободневный материал, а гугули разных величин? Ваши Виктор Смелый и Наташа Боевая из кожи вон лезут, чтобы оправдать свои псевдонимы. Вероятно, недалек тот день, когда у вас под рукой не окажется ничего, кроме интервью с Бабой-Ягой или Кощеем Бессмертным... Все! Спасибо, товарищи. До свидания. За работу!


Г л а в а IX
МОСКВА ЗАВСЕГДА СВОЁ ВОЗЬМЁТ

Заметка в «Мытищинском комсомольце» нашла своего читателя не только в горкоме партии. К полянке имени ХХV съезда потянулся любознательный народец. Многих, оказывается, не удовлетворяло толкование мироустройства историческими решениями съездов и пленумов ЦК КПСС.

Как-то на поляну пришел целый класс, под шумным натиском которого Партизан позорно ретировался.

– У нас, в завершении учебного года, по программе – несколько часов краеведения, – молодая учительница озиралась по сторонам, будто опасаясь, не притаились ли за деревьями строгие инспектора РОНО. – Мы должны были пройти по некоторым местам трудовой славы поколений. Но ребята так просили, так просили! И мне самой очень интересно. Расскажите нам, пожалуйста, об НЛО, о своей работе. Ну, пожалуйста!

– М-да... – задумался я. – У краеведения и уфологии так немного точек соприкосновения... Кроме того, мы, как все научные работники, люди изрядно суеверные и считаем, что преждевременное оглашение еще не проверенных результатов...

– Понимаю-понимаю, – смутилась она. – Тогда мы поможем вам собирать аномальный грунт. Мальчики! Буянов, Шиян, Утяшев, возьмите лопаты!

Как мы ни прижимали к груди свои лопаты, а училка от своих педагогических принципов не отступила: в сборе аномального грунта по очереди приняли участие все мальчики класса, а её любимчики – Буянов, Шиян и Утяшев – по нескольку раз. Глядя на их энтузиазм, нас тревожила одна и та же мысль: только бы не сработал один из вариантов закона подлости – находит тот, кто не ищет.
Девочки в это время насели на меня с просьбой рассказать им хоть что-нибудь еще, кроме уже опубликованного в «Комсомольце». Тронутый обиженными девичьими мордашками, я обмяк и конфиденциально поделился с ними недавно полученной информацией. Контактеру нашей экспедиции удалось провести еще один удачный сеанс общения с экипажем НЛО. (Услышав лишь первые слова о своей новой удаче, Вася боком-боком стал отходить в сторону.) Предварительная его расшифровка принесла следующие результаты. Основной предмет в системе образования на Большой Гугуле – любовь. Способность любить своих сопланетников и талант вызывать у них такое же чувство к себе определяет положение гугулянина в обществе. Личностям с врожденным отсутствием таких способностей сразу присваивается первая группа инвалидности. В Гугинбурге-на-Гуге, райском уголке планеты, для них построен специальный санаторный комплекс. Над ними любовно попечительствует все общество. В результате такой заботы подавляющее большинство инвалидов полностью выздоравливает. Как выглядят эти «люди»? Пожалуй... Пожалуй, тонкими чертами своих одухотворенных лиц они больше всего похожи на самого юного члена нашей экспедиции, самую большую надежду советской уфологии – Монечку Рабиновича.

Все девушки одновременно зыркнули на самую большую надежду советской уфологии большими, сияющими глазами. И уже до самого окончания урока краеведения не сводили их с него. И тут вдруг обнаружилось, что Моня, суровый Моня, этакий огрубевший душой и сердцем ветеран-политкаторжанин, лишь пару дней назад выпущенный из темницы, да и то только для того, чтобы убедиться, как по-прежнему сера, мрачна и безнадежна житейская суета, – что этот Моня может очень даже мило смущаться и густо краснеть. Уже закончился урок краеведения; уже не видно было девчачьих глаз, стремящихся снова и снова запечатлеть в памяти тонкие черты одухотворенного лица; уже и последнее яркое платьице исчезло за деревьями, а уши самого юного члена уфологической экспедиции продолжали оставаться пунцовыми.

– Правильно, Алик. Почаще его так! – самому Васе никак не удавалось хоть чем-то смутить Моню.

Меня заботило другое:

– Еще пара таких уроков краеведения – и сундук с драгоценностями будут делить Буянов, Шиян, Утяшев и их одноклассники. А посему – приказ по экспедиции: краеведение, а также ботаника, геометрия и даже трудовое воспитание с физкультурой не имеют с уфологией ничего общего. Наши лопаты больше никому не давать ни под каким предлогом. А со своими лопатами и мотыгами, экскаваторами и бульдозерами вход туристам в аномальную зону строго запрещен!

Турист без мотыги и экскаватора был хоть и не опасен, но зачастую невоспитан и очень назойлив. Большинство считало, что коли место научно-исследовательских работ не заминировано, и даже не огорожено, то нечего и церемониться – можно приходить сюда когда заблагорассудится, устраиваться где угодно и глазеть на происходящее хоть сутками напролет. Некоторые любопытные подходили совсем близко, бестолково не замечая, что как раз в это время уфологи работают там с грунтами наивысших значений аномальности: бережно извлекают их с различных глубин и осторожно, стараясь даже не дышать на них, упаковывают в двойные полиэтиленовые пакеты.

... Дядя был габаритов легендарного Гаргантюа. Он пришел утром, неся в одной руке раскладной стул, в другой – полную канистру пива. Устроился на краю полянки в тени деревьев и, посасывая пивцо, просидел там весь день, ожидая представления, которое по каким-то причинам все никак не начиналось.
Вечером дядёк, под завязку накачанный пивом и преисполненный обманутыми ожиданиями, подошел к уфологам высказать свои претензии.

– Ну, и где эти ваши НЛО? Что-то я ничего не видел...

– Ваш сеанс наблюдения был таким непродолжительным, – попытался я объяснить его неудачу.

– Что же мне тут теперь целый месяц торчать? – Гаргантюа, похоже, считал, что раз пресса прокукарекала про НЛО, то они обязаны прибывать по расписанию, как электрички.

Я перешел в другую тональность:

– ЮНЕСКО командировало вас засвидетельствовать достоверность опубликованных фактов? Кончаются суточные?

Гаргантюа был слишком толстокож, чтобы почувствовать такие уколы.

– Как интересное напишут – так обязательно враньё! – он, как видно, уже не раз убеждался в этом незыблемом правиле журналистики и был сам удивлен, как снова и снова попадается на удочку безответственных писак.

Меня уже обижали усомнившиеся в существовании НЛО люди.

– Ни одного микроба вы тоже, надо полагать, сами еще ни разу не видели. Так что же, значит, и про них все написанное – враньё?

– Для микробов есть другие доказательства – прыщи, понос, гангрена...

Твердолобым защитником уфологии становился и Моня:

– Для НЛО тоже есть косвенные доказательства. Например, наш контактёр часто кричит во сне, что он категорически отказывается от приглашения лететь на Большую Гугулю в замороженном состоянии. Станет кто-нибудь ни с того-ни с сего кричать такое?

Вася украдкой показал Моне кулак, а Гаргантюа махнул пудовой ручищей – куда, мол, даже самому беспокойному сну, как доказательству, против хорошенького поноса и гангрены. Тяжело пыхтя и переваливаясь с одной слоновьей ноги на другую, он пошел домой. Ему нечего будет рассказать жене, такой же страстной почитательнице рубрик «Пёстрые факты», «В мире интересного», «Вам – любознательные». И когда она, прочитав очередную заметку оттуда, восхищенно скажет ему: «Федь, ты только послушай: в Бангладеш тигр-людоед за одну неделю двадцать семь человек сожрал!..», – он проворчит: «Так уж прямо и двадцать семь! Небось, опять раздувают. Да и какие там, в Бангладеш, люди? Кожа да кости...»

...Он сразу выделился среди других туристов своей деликатностью. Остановился на краю полянки, дождался перерыва в нашей работе, громко попросил разрешения приблизиться к нашему бивуаку и только после получения оного снова нажал на педали.

Вот это велосипед! Так сидят дома – в старом удобном кресле, откинувшись всем телом на его дружескую спинку. Сидят и думают: «Хорошо-то как, господи! Может ли быть что-то лучше вот такого времяпровождения?» Может! Если к этому креслу вот так умело приладить колеса и педали, да легонько нажимая на те педали, выехать в погожий денек из душной, темной комнаты и покатить по хорошо проветренной, залитой солнцем планете... Это будет уже не только удобное сидение в кресле и не просто езда на велосипеде – это будет счастливая песнь вольной души.

А во вместительном багажнике этого необычного велосипеда виднелось нечто заботливо завернутое в материю. Своей формой и размерами это нечто напоминало миномет не самого малого калибра.

Партизан пребывал в замешательстве – входит ли в его служебные обязанности облаивание столь непривычного глазу транспортного средства, или, до получения от начальства каких-то инструкций, достаточно, высунув от показного усердия язык, просто пробежаться рядом с ним, грозно посматривая на водителя.

– Здравствуйте! Иванов я. Дима, – гость смущенно улыбался.

– Да неужто самодельный?! – выразил я общее восхищение всей нашей экспедиции необычным велосипедом.

– Все его детали – со свалок. Московские свалки – это Клондайк. Там любой материал можно найти.

У Димы Иванова было улыбчивое, по-детски открытое лицо и большие, сильные руки.

– Отдаем, Дима, должное вашему упорству. На любом Клондайке тоже еще надо покопаться, чтобы откопать нужное…

Спохватываюсь, что полез в запретную тему и спрашиваю:

– А вот какие чувства... Какие, хочется думать, высокие чувства привели вас к нам?

Дима не стал завышать свои чувства.

– Зависть, – широко улыбнулся он. – Ведь вы такое видели! Такое!..

– Вы – подписчик уважаемого «Мытищинского комсомольца»?

– Я выкупил номер с заметкой о вашей экспедиции у нашего наладчика Жигулина. За бутылку водки. Он – из Мытищ. Я на ЗИЛе работаю слесарем. Лимитчик...

– Вы нисколько не прогадали, Дима. Жигулин еще будет кусать локти. Так дешево уступить этот исторический номер...

– А я вам телескоп привез... – Дима распаковал уложенный в багажнике предмет.

Было что-то общее в столь разных изделиях – велосипеде и телескопе. Сразу бросалась в глаза целесообразная красота того и другого.

– Тоже самодельный? – с удивлением спросил Моня.

– Нашел как-то приличные стекла... В ясную ночь много чего интересного можно увидеть. Возьмите, пожалуйста. Вам он больше пригодится.

Мы переглянулись, не зная, как нам быть с Димой Ивановым и его щедрым даром.

– Присаживайтесь, Дима, – собираясь с мыслями, я пригласил его в наш кружок. – Партизан, уймись, не ворчи, телескоп не опасен для твоей шкуры.

– Хотите, Дима, приобщиться к уфологии? – вежливо поинтересовался Вася.

– Если позволите, я бы иногда приезжал сюда. Это будет нечасто. Надеюсь, я не помешаю вам.

– Трудно, наверное, самому такой телескоп сделать? – с почтением спросил комиссар экспедиции, на что ее худрук сразу нашел ответ:

– Не легче, наверное, чем партвзносы с должников выколачивать…

Отпуская друг другу шпильки, Вася с Моней давали нашему гостю время подобрать нужные слова.

– Сделать можно все! – смущенной улыбкой как бы извиняясь за этот лозунг, но очень убежденно сказал Дима. – Для этого нужны обкатанная идея и подходящий материал.

– Материал находите на свалках-клондайках, а идеи? – спросил я.

– Любая конструкция несовершенна. Лю-ба-я! – был убеждён Дима. – Стоит это увидеть – и тут же появляются идеи. Порой и сам не рад этому конструкторскому зуду.

Дима Иванов рассказал, как повинуясь своей природе, он вынужден совершенствовать все, что попадается на глаза, – транспорт, дороги, мосты, станки, одежду, обувь, инвалидные коляски, детские игрушки, дворницкий инструмент...

–... Если на ночь прочитаю или услышу, что где-то, например, ледоколы со льдом не справляются, – все, хоть спать не ложись: до утра буду ворочаться, ледоколы конструировать. Пустое вроде бы занятие, а вот ничего не могу с собой поделать.

Дима просил терпеть его в те редкие часы, которые он сможет урвать у работы на ЗИЛе и учебы на вечернем отделении института. Он так надеется хоть краешком глаза увидеть то, что видели мы.

Как нам быть? Дима Иванов располагал к себе с первого взгляда. Гостем на полянке он обещает быть не частым. Телескоп значительно прибавил бы нашей экспедиции солидности. Где же тут набраться такой черствости, чтобы как-то отгородиться от этой увлеченной души?

– Друзья! – торжественно обратился я к ветеранам экспедиции. – Поступило предложение – зачислить Диму Иванова в наш коллектив стажером-астроуфологом. Без испытательного срока – в знак благодарности за его вклад в нашу полевую научно-материальную базу.

Вася с Моней бурными и продолжительными аплодисментами поддержали поступившее предложение.

Обращаюсь к Диме:

– Ваша основная обязанность, Дима, – довести астрономическую подготовку членов экспедиции до такого уровня, чтобы нам не стыдно было вызвать на соцсоревнование даже Бюроканскую обсерваторию…

Специально ради Димы тут же был приготовлен свежий чай, и каждый член экспедиции посчитал своим долгом бросить в Димину кружку кусок-другой сахара от своей порции.

Дима счастливо улыбался. Мы, ветераны-уфологи, были неистощимы на хохмочки и взаимные подначивания – показывали Диме себя и с радостью замечали, что он понимает и принимает наш стиль общения. Родство душ крепло с каждой минутой.

Но был в нашей компании и тот, кто чувствовал себя не в своей тарелке.
Положив голову на лапы, Партизан угрюмо и ревниво смотрел на то, как обхаживают в экспедиции какого-то стажера, как на глазах крепнет в ней его положение. Вот уже с ним и на «ты» все перешли. А ему, штатному уфологу-наблюдателю, начальник до сих пор иногда демонстративно выкает: «Ваше Партизанское Высочество! Вам придется довольствоваться одной самой тощей личинкой в день, если Вы не сократите поток экскурсантов на полянку хотя бы до десяти человек в смену».

Были устроены катания на Димином велосипеде. Они сопровождались громкими призывами к руководителю экспедиции не злоупотреблять служебным положением.
Затем Дима приступил к своим обязанностям. Все уфологи, включая Партизана, с большим интересом и вниманием прослушали наставления по обращению с телескопом.

С полянки имени ХХV съезда Дима Иванов уезжал хорошим товарищем каждого члена нашей экспедиции. Партизан это прекрасно понял и не стал уподобляться тем своим недалеким собратьям, которые уверены, что любого гостя в его первый визит полезно облаять и на прощанье.

Когда Дима уже скрылся из виду, Моня сказал мне:

– Этому парню самое место в твоей будущей творческой резервации.

– Да, Дима будет приглашен туда одним из первых. Прикажу приготовить для него роскошную свалку – из американских автомобилей, японской радиотехники и швейцарских часов. Пусть порадуется...

Уже поужинали пакетными «макаронами по-флотски», уже настраивались на приятное ничегонеделание, перемежаемое политстычками у радиоприемника комиссара и худрука, когда Партизан, поглядывая в сторону леса, заволновался. «Экскурсии на ночь глядя – это уже ни в какие ворота не лезет!» – говорили его красноречивые взгляды на коллег. Но чтобы начальство опять не упрекнуло его в том, что работает он спустя рукава, Партизан все же нехотя потрусил побрехать на припозднившихся гостей.

– Из добропорядочной полянки имени исторического съезда партии наша база становится Меккой и Мединой подозрительной науки, – констатировал я. – Надо избавляться от репутации душек-уфологов. Пора вносить в наши отношения с читателями «Мытищинского комсомольца» холодок отчуждения. Настало время присвоить нашим работам какой-то гриф секретности. А в качестве утешения и сувенира допускается раздача гостям по чайной ложечке аномального грунта.

Из-за деревьев показались трое мужчин. Они опасливо оглядывались по сторонам, как бы признавая, что, связавшись с уфологией, затеяли нечто предосудительное. Не заметив ничего подозрительного, гости, сопровождаемые недовольным Партизаном, направились к экспедиционной палатке.

На всех – строгие темные костюмы, застегнутые на все пуговицы, сорочки, галстуки, добротная обувь. Так одетыми ходят на светский прием, а не в темный лес.

Один поздний гость был уже в годах, другой – помоложе, третий – совсем молодой.

– Анатолий Васильевич, – представился старший.

– Герман, – по-военному поддав подбородок вперед, доложил о себе второй.

– Слава, – назвал себя самый молодой.

Своим внешним видом они невольно вызывали уважение к себе. Можно было ожидать каких-то важных для нас сообщений, какой-то весьма конфиденциальной информации, которой лучше поделиться без свидетелей.

Несмотря на поздний час и только что оглашенный приказ по экспедиции, даже у меня, его автора, язык не поворачивался, всучив гостям по чайной ложечке сувенирного грунта, попросить их тут же покинуть аномальную зону. Мы любезно предложили нашим интеллигентным гостям чай, но все они вежливо отказались, предпочтя сразу перейти к тому важному делу, которое привело их сюда.

– Товарищи, – еще раз внимательно оглядевшись и убедившись, что поблизости нет посторонних ушей, тихо сказал Анатолий Васильевич. – Мы представляем московский оргкомитет по созданию единой уфологической организации страны и московское же бюро по подготовке учредительного съезда уфологов. Легальным, как вы понимаете, он быть не может.

Герман и Слава кивками подтвердили высокий статус делегации.

Вот те на! Мы никак не ожидали, что советская уфология уже выросла из своих коротких штанишек и даже примеривает к себе такие парадные мундиры солидных структур, как бюро, комитеты и съезды – пусть пока и нелегальные.

Анатолий Васильевич, который, как видно, и в оргкомитете, и в бюро был за главного, стал говорить о наболевшем.

– Становление отечественной уфологии, товарищи, проходит в труднейших условиях. Власти не признают ее. Действовать приходится в подполье. Тема НЛО для наших подкаблучных средств массовой информации – табу. Мы считаем каким-то казусом появление в «Мытищинском комсомольце» заметки о вашей экспедиции.

– Да, это, вероятно, было грубым просмотром цензуры, – согласился я.

– И вам позволяют здесь беспрепятственно работать?

– До недавнего времени мы представлялись туристической публике зоологами. Теперь решили: будь что будет. Пора советской уфологии выходить из унижающего ее подполья.

– Ой, не зря ли вы сняли ту зоологическую маскировку? – покачал головой Анатолий Васильевич. – Ведь открытое увлечение уфологией считается у нас чуть ли не уголовным правонарушением. Теперь ждите каких-нибудь окриков.

– Мой участковый недавно вызвал меня и предупредил: «У меня на участке ни уфологов, ни других гангстеров никогда не будет!» – горько усмехнулся Слава.

– Не подготовил собрание своей ячейки как подобает, не позаботился о скрытности и маскировке – вот участковый и пронюхал, – попенял Славе Герман.

– Да, я не считаю нужным заводить в нашей среде фальшивые бороды, темные очки, пароли и другую шпионскую атрибутику, – обиделся на замечание Слава. – Мы не вооруженное восстание готовим.

– Вот и засветишь всю нашу организацию. И сам из милиции вылазить не будешь, и других за собой потащишь.

– И на первом же допросе расскажу, как вы, Герман, в каждом своем выступлении призываете поджечь Академию Наук… – криво усмехнувшись, сказал Слава.

– Не надо утрировать мои выступления. Всю Академию поджигать я не призываю. Я лишь предлагаю набить урны у ее парадного подъезда той антиуфологической стряпней, которую инспирирует Академия, и поджечь эти урны. Это станет зримой формой нашего протеста. Других возможностей выразить его у нас пока нет...

Обстановка в оргбюро накалялась. Я, как хозяин, попытался разрядить ее.

– Надо думать, становление любой науки – это всегда болезненный процесс. Грустно, конечно, что роль инквизиции в этом случае взяла на себя достоуважаемая Академия Наук.

– Академия – это бы еще ладно, – посетовал Анатолий Васильевич. – А вот власти на местах... Еще и не знают толком, что такое уфология, а уже науськаны против нее. Попадись им кто из нас в руки, того гляди, и впрямь как ведьму на костер поведут... Если бы вы знали, товарищи, как трудно создавать на местах наблюдательные пункты, проводить там опрос очевидцев, организовать сбор материала... Для того, чтобы прорваться в какую-нибудь перспективную аномальную зону, мы тоже вынуждены маскироваться. Выдаем себя за собирателей народных песен глубинки – представляемся фольклорной экспедицией «Светит месяц». А тут иной раз получается, что хрен редьки не слаще. Так насядут на тебя с этими песнями! Такой галиматьи наслушаешься!.. Вы никогда не распаляли какую-нибудь деревенскую старушенцию, чтобы она вам пропела всё то, что пелось на ее долгом веку? И не советую. В своих будущих мемуарах я напишу об этом так: «Когда я очнулся – она все еще пела и пела...»

Анатолий Васильевич был готов рассказывать и рассказывать о том, как нелегко приходится пионерам советской уфологии. Отверженными – не принятыми официальной наукой и властями, не понятыми обществом – чувствовали они себя. Чужаками. Заговорщиками. В тылу неприятеля. Даже самую безобидную информацию им приходилось передавать так, как шёпотом передают новости на оккупированных территориях: «Слышали? Вчера над Кривыми Топорищами опять видели наш «ястребок»...»

– Товарищи! – проникновенно перешел к существу дела Анатолий Васильевич. – Не всегда уфологии быть в загоне. Настанут, обязательно настанут для нее лучшие времена. К этому надо готовиться. Все более актуальной становится необходимость создания единой уфологической организации страны и ее центра. Идет активная подготовка учредительного съезда. Естественно, мы, – Анатолий Васильевич показал на себя и своих спутников, – приложим все силы к тому, чтобы и съезд проходил в Москве, и всесоюзным центром уфологии была признана тоже Москва.

– Неужели кто-то выступает против такой позиции? – выразил я общее недоумение нашего коллектива.

– Еще как выступают! В некоторых региональных организациях нас считают этакими самозваными чиновниками от уфологии и не упускают случая лишний раз ехидно спросить: видели ли в московском оргкомитете хоть одно НЛО? Сомнительная логика, не правда ли? Пушнину тоже ведь не в Измайловском парке добывают, а главк – в Москве... У нас есть уверенность, что на съезде Москву признают центром Северо-Запад, Прибалтика, Украина, Кавказ... То есть, за европейскую часть мы спокойны. Есть подвижки и в Средней Азии. Герман лично организовал уфологические ячейки в Нукусе и Талды-Кургане. Жаль, с Андижаном ничего не получилось. Славе так и не удалось создать там наш филиал.

– Как же его там можно было создать, если ни от кого толком не добиться – НЛО он видел или черт знает что? – объяснял свою неудачу в Андижане Слава. – Ложным был сигнал оттуда.

– Для тебя все сигналы с мест становятся ложными, – снова упрекнул Славу Герман. – В Нукусе и Талды-Кургане до моего приезда тоже была полная неразбериха с показаниями.

– Я не занимаюсь выкручиванием рук. Если человек мне говорит: нет, ничего такого не видел, я так и считаю – не видел.

– Мои методы вполне корректны, – отводил от себя подозрения в выколачивании нужной информации Герман. – Да, определенная настойчивость, я бы даже сказал – напор в работе с населением необходимы. Растормошить, расшевелить, не дать уйти в глухую молчанку. Свидетельства, Слава, добываются, а не выпрашиваются.

– С вашим так называемым напором, Герман, вы везде за полчаса добудете очевидцев и свидетельства чего угодно. У вас и слепой увидит – хоть НЛО, хоть Змея Горыныча.

– А с тобой и зрячие не станут делиться никакими свидетельствами. Да ты и не признаешь никаких свидетельств, пока они не будут заверены нотариусом.

– Герман, Слава, прекратите! – приструнил спутников Анатолий Васильевич. – Бог с ним, с Андижаном, это ли наша головная боль? Вот Пермь и ее подголоски...

При одном упоминании о Перми лица всех представителей московского оргкомитета омрачились.

Пермь в уфологии держалась особняком. Пермская зона щеголяла своей насыщенностью всякими аномалиями. Во всем, что касалось аномалий, Пермь никого не признавала равной себе. Она свысока смотрела на Северо-запад, Прибалтику, Украину, Кавказ и откровенно издевалась над жалкими промосковскими группками в Средней Азии. Притязания самой белокаменной на роль уфологического центра страны Пермь резко отвергала.

Анатолий Васильевич жаловался:

– Бородулин, демагог, не устает повторять: «У нас в самой захудалой деревеньке за две недели видят больше НЛО, чем во всей Московской области – за две пятилетки. Поэтому пусть Москва не тянет на себя одеяло».

– Бородулин – руководитель пермских уфологов? – догадался я.

– Да, князек удельный. Он их там всех в ежовых рукавицах держит. Секретность – как у первых отделов в «почтовых ящиках». Москве, говорит, никакой информации не давать... Есть подозрения, что о нашем единственном визите в пермскую аномальную зону Бородулин лично поставил в известность все областные компетентные органы. Там на нас, как на волков, облаву устроили. Еле ноги оттуда унесли... К сожалению, надо признать, что Урал, Сибирь, Дальний Восток – почти сплошь бородулинские подпевалы. Там нас тоже не жалуют...

Поздний вечер переходил в ночь. Я, уже догадываясь, куда нацелило разговор московское оргбюро, решил ускорить события.

– Что конкретно могла бы сделать наша экспедиция, чтобы Москва утерла нос Перми?

Анатолий Васильевич с трудно скрываемым вожделением ответил:

– Вы очень помогли бы нам, предоставив в распоряжение оргкомитета ваши практические наработки и наблюдения. Хорошо бы и вам самим принять участие в работе съезда. Эх, вот если бы на нем хотя бы с кратким докладом выступил контактер вашей экспедиции...

Как всегда бывало в тех случаях, когда уфологическая или иная общественность проявляла к нему повышенный интерес, Вася тут же боком-боком улизнул от нее. Анатолий Васильевич воспринял этот уход как намек на то, что московскому бюро, прежде чем клянчить что-то, следовало бы вначале выложить на стол переговоров свои козыри.

– Товарищи, – обратился он к оставшимся членам экспедиции. – Мы обязательно предоставим вам статус автономной организации. Один из вас, по вашему выбору, будет выдвинут на пост вице-президента по научно-технической работе. Разумеется, за ним сразу будет зарезервировано место в президиуме с правом вето…

Глава оргбюро твердо обещал, что никто из членов нашей экспедиции не останется в уфологическом обществе лишь рядовым плательщиком членских взносов. С первых же дней все мы займем прочное место среди самых его сливок.

Мы с Моней попросили разрешения посовещаться. Вместе с отошедшим ранее Контактером тихо пошептались в сторонке. Сработавшемуся коллективу не понадобилось много времени для выработки общего решения. Предложив своему товарищу, у которого после последнего контакта все еще не проходили озноб и ломота в костях, прилечь в палатке отдохнуть, я и Моня вернулись к московскому оргкомитету.

Согласованное мнение нашей экспедиции таково: зазнайку Пермь необходимо поставить на место. Уфологическим центром страны должна быть Москва и только Москва. Мы хотим поспособствовать этому. Но нас, заросших мхом полевиков-практиков, пугает политическая борьба. Нам трудно будет адаптироваться к затхлой атмосфере съездов, комитетов, бюро... Мы празднуем труса при одном лишь представлении о кулуарных интригах, фракционных стычках, спорах о кворуме и вотумах недоверия. Ни у кого из нас никогда не хватит духа воспользоваться своим правом вето. Мы поможем московскому оргкомитету другим. У нас есть чем развенчать уфологические лавры Перми. У нас есть то, что, выражаясь милицейским языком, можно назвать хорошеньким компроматом на пермскую аномальную зону.

– Сразу хочу сказать, товарищи, о терминологии, – сделал я вступление к собственно компромату. – Вы, конечно, понимаете – работа нашего Контактера проходит на таких тонких уровнях сознания, подсознания и еще бог весть чего, что нелепо ожидать при этом каких-то точных стенограмм. Насколько адекватно импульсы, исходящие от экипажа НЛО, трансформируются у Контактера в мысленные образы? Как полно и точно аналитический сектор преобразует эти образы в речевую и письменную формы? Вопросы остаются. И, тем не менее, наша экспедиция берет на себя смелость и уполномочивает московское бюро обнародовать на учредительном съезде следующие факты... Я полагаю, товарищи, вам будет полезно записать кое-что...

У членов нелегального комитета, подпольного бюро и фольклорной экспедиции «Светит месяц», обязанных быть всегда наготове чиркнуть записку в президиум, написать объяснительную участковому или записать частушку времен царя Гороха, были, разумеется, при себе и ручки, и блокнотики.

Я надиктовывал:

– В полетных картах НЛО все аномальные зоны Земли делятся на две категории – светлые и темные. Из перечисленных нам светлых зон мы пока расшифровали две – московская зона и Мадагаскар. А вот пермская зона относится к ярко выраженным темным аномалиям.

Герман не мог скрыть радостного предвкушения:

– А что это такое – темная аномалия?

– Хаотическая энергетика сумбурных полей, – как можно более туманно определил я ущербность пермской аномалии. – Коэффициент искажения любых контактов достигает в пермской зоне семи единиц. На территории СССР этот коэффициент так же велик только еще в одном месте. На острове Барса-Кельмес в Аральском море. Кстати, название этого острова означает: «Пойдешь – не вернешься». Так что пермским контактерам не позавидуешь, товарищи.

– Так и есть, – злорадно усмехнулся Герман, строча в своем блокноте. – Они там, бедняги, как ни пыжатся, а ничего, кроме треска в голове, не чувствуют.

– Насколько мы понимаем, пилотируемым НЛО Центральный Гугулятор вовсе не рекомендует залетать в пермскую зону, – продолжал я развенчивать уфологические лавры Перми. – Да и станции-автоматы никогда не оставляются там больше, чем на два часа подряд. Быстро корродируют, и система ориентации выходит из строя. Ищи-свищи их потом. А ведь отправить такую станцию к Земле – это вам не по воробью из рогатки пульнуть. И у них экономика должна быть экономной...

Моня кашлянул, давая понять, что я перехожу на слишком уж развязную тональность и привожу слишком уж подозрительные факты.

Так и не реализованный до конца в «Сыне горкома» сочинительский потенциал иногда искал выхода. Порой – некстати. Вот и сейчас обрушившаяся на меня лавина вдохновения легко снесла хилую ограду осторожности.

Через пару минут я был уже совсем на короткой ноге с Центральным Гугулятором, а в пермской аномальной зоне, используя на полную катушку все ее семь единиц коэффициента искажения, творил жуткие дела. Многих пропавших там без вести своих сынов лишилась Пермь в этот поздний час…

Все это могло вот-вот насторожить «Светит месяц», с какой бы податливостью не воспринимали там компромат на Пермь. Заведующий аналитическим сектором экспедиции своим острым локтем несколько раз чувствительно вдарил Главному Теоретику уфологии в ребра, и я оставил наконец в покое догорающие руины пермской аномальной зоны.

Члены московского оргкомитета удовлетворенно поглаживали свои блокнотики. В них теперь были не глупенькие припевки деревенских старушек, а бомба. Когда она в нужную минуту разорвется на учредительном съезде, то на том месте, где была в уфологии Пермь, останется лишь дурно пахнущее пятно, какое-то время еще искажающее вокруг себя любые контакты.

– Пермь еще приползет к нам на коленях! – сверкнули в ночи глаза Германа.

И столько было в этом возгласе убедительной силы, что всем сидящим в кружке уфологам зримо представилась дорога от Урала на Москву и ползущая по ней на коленях пермская депутация. Впереди, низко склонив к самой земле повинную голову, ловко перебирал согнутыми ногами Бородулин. Другие пермские сепаратисты, стараясь не отставать, сверлили гневными взглядами черные пятки своего предводителя и громко попрекали его: «Из-за тебя, строптивец, муки претерпеваем! Москва завсегда свое возьмет...»

Уходили члены московского оргкомитета, весьма довольные результатами своего похода. Долго по очереди жали руки мне и Моне. Просили передать наилучшие пожелания занемогшему Контактеру экспедиции. Поделились слышанным о борьбе с куриной слепотой и заиканием.

Уже отойдя на несколько шагов, Анатолий Васильевич вернулся и смущенно спросил у меня:

– Извините, пожалуйста… Вы назвали в том ряду светлых зон Москву. Это действительно так, или вы это... из патриотических соображений?

– Если быть точным, центром той зоны была названа Рязань, но в неё входила и вся московская область.

Окончательно прощаясь, я попросил Анатолия Васильевича выступить на съезде от нашего имени с инициативой – установить День уфолога 15 мая. Мы полагаем, что наш вклад в советскую уфологию дает нам право на такую инициативу. Анатолий Васильевич заверил нас, что положительное решение этого вопроса станет для всего московского бюро делом чести.

Оживленно переговариваясь, «Светит месяц» уходил в ночь.

Перед сном я поделился с товарищами своими соображениями о предстоящих событиях в уфологии.

– Если на съезде возьмут верх такие крутые ребята, как Герман и Бородулин, то стране в недалеком будущем не избежать революции. Она пройдет под лозунгом: «Вся власть – уфологам!» После ее победы вся государственная номенклатура будет состоять из ветеранов уфологического движения с дореволюционным стажем. Тот, кто откажется верить в НЛО, будет объявлен контриком. Их дела будет рассматривать уфологический трибунал. Ход показательных процессов над такими отщепенцами будет широко освещаться в «Уфологической правде». Приговоры будут очень суровыми…

«Нет – уфологической диктатуре!» – единогласно решили на полянке имени ХХV съезда. Ни московскому главку, ни Перми не сделать нас своими марионетками. Мы и сами по себе представляем немалую ценность для советской уфологии. Какую именно? А вот дайте только откопать драгоценный сундук…


Г л а в а Х
«АВРОРА» УЖЕ НА ГУДЗОНЕ

Человеческое сознание и так-то – всегда инвалид той или иной группы. И кто только не норовит поупражняться в увлекательном творческом процессе – ещё более усугубить эту инвалидность.

Особенно охоча до таких упражнений родня. И чем она ближе – тем лучше удаются усугубления.

Назначив себя ближайшей родственницей каждого советского человека, «родная» КПСС стала и главным пестуном его сознания. В результате ко всем прочим его врожденным и приобретенным повреждениям прибавилась еще и партинвалидность. Без крепеньких костылей, сколоченных из руководящих указаний ЦК, или хотя бы без кривой клюки – «Есть мнение, товарищи...» – сознание советского человека уже не ходок. Мятое-перемятое, битое-перебитое оно со временем становится слугой кого угодно, но только не своего хозяина.

Совсем был бы швах человеку с его рабским сознанием, да есть у него, к счастью, вольное подсознание. И сколько пресмыкалось днем одно – столько ночью отбунтует другое.

Бунтует во сне человек. И на ближайшую родню он там руку поднимает.

«За границу едете, Игорь Михайлович, поздравляем!» – все чаще говорили при встрече мастеру 16-го цеха Тольяттинского электротехнического завода Игорю Михайловичу Подшивалову знакомые и сослуживцы. Он счастливо улыбался: «Да какая там заграница – Болгария». Или еще чаще: «Скажете тоже – заграница. Я ведь не в Америку еду...»

Как и положено было всем будущим советским загрантуристам, Игорь Михайлович изучал Болгарию. Знал, как называется правящая партия страны, имена ее первых руководителей, запомнил даты ее главных национальных праздников; имел неоспоримые доказательства того, что Болгария – вернейший союзник СССР по Варшавскому договору и надежный партнер в СЭВ. Не раз заглядывал в атлас мира: территория Болгарии – три тысячи квадратных километров (ну разве сравнишь с нашими просторами); административное деление – 27 округов и один городской округ (не многовато ли для такой скромной площади); столица – София (посмотрим-посмотрим на столицу); важнейшие города – Пловдив, Варна, Бургас, Толбухин... (в некоторые из них тоже заглянем).

Любил теперь Игорь Михайлович представить себе, как, откупавшись в Черном море, и вволюшку отлежавшись на Золотых песках, приходит он в уютное прибрежное кафе. Скромно садится за свободный столик. Но его приход не остается незамеченным. Посетители кафе начинают перешептываться и все с большим интересом посматривать в его сторону. Вот, посовещавшись, они делегируют к нему толстого, усатого, удивительно колоритного в своем национальном костюме дядьку. Он подходит к Игорю Михайловичу и вежливо спрашивает: «Русский?» «Русский!» – с гордостью отвечает Игорь Михайлович. И без того приветливое лицо болгарина расплывается в широченной улыбке. «Русский!» – оборачиваясь к землякам, кричит он. «Русский! Русский!» – громко и радостно подхватывают все посетители кафе. И что тут начинается!.. (Лишь мысленно представляя себе это всеобщее ликование, Игорь Михайлович поеживался от смущения). Его стол начинает ломиться от всего, чем богата щедрая болгарская земля и кухня гостеприимного кафе. «...А теперь – за вечную и нерушимую болгаро-советскую дружбу! – предлагают очередной тост болгарские друзья. – За вами, русскими братушками, мы – как за каменной стеной!» И как-то так стало получаться из многочисленных тостов его новых друзей, что и на Шипке туркам перцу подзадал тоже он, Подшивалов Игорь Михайлович.

И он старался в долгу не оставаться: «А ваш-то Димитров – вон как звонко отхлестал фашистскую фемиду по мордасам!.. А еще хочу сказать, что погрузчики, изготовленные в одном из крупнейших городов Болгарии, Толбухине, – это самые надежные помощники и в нашем 16-м цехе, и на всем ТЭЗе. Так держать! Выше знамя социалистической интеграции! А теперь, товарищи, давайте споем «Алешу»...»

И вот ведь какой феномен. Наяву представления о Болгарии давались Игорю Михайловичу легко, непринужденно, даже в охотку. А снилась только Америка.
Ни Болгария, ни Черное море, ни кафе, где он пел «Алешу», не приснились ни разу. Он уже перестал в ответ на всякие заигрывания отвечать, что он-де не в Америку едет, а выковырнуть из подсознания этот американский пунктик никак не удавалось. Америка снилась и снилась.

И ладно бы эти сны были с каким-нибудь безобидным туристическим уклоном – прогулки по Диснейленду и Голливуду, осмотр статуи Свободы, посещение ключевых матчей НХЛ и НБА. Нет. Во всех своих американских снах Игорь Михайлович раз за разом дискредитировал высокое звание советского человека.

Вот и в этот раз.

Уже в Нью-Йоркском аэропорту он развязно сказал обступившим его журналистам, что решения последнего съезда КПСС не могут не вызвать у него горькой усмешки. Уж сколько их было – этих «исторических» съездов, а воз и ныне там. Как была в Тольятти колбаса только по талонам, так и осталась; как было это одно название, а не колбаса, так и есть; как не было там в магазинах мяса, так и нет его; и чего там только еще, как говорится, нет...

Оказавшемуся ближе других к нему корреспонденту («Из «Нью-Йорк Таймс», – не сомневался Игорь Михайлович. – Они тут самые шустрые».) мастер ТЭЗа сказал, что он «всегда ставил «Нью-Йорк Таймс» в пример нашей серой, заскорузлой печати», и пообещал ему потом, как только он обустроится в «Уолдорф-Астории», «еще и не такое рассказать».

Но, внимательно приглядевшись, он вдруг с испугом узнал в этом солидном человеке видного советского журналиста-международника Сорина. Сорин укоризненно сказал: «Я не сомневался, что мне придётся писать в «Правде» о вашем недостойном поведении в обществе так называемого всеобщего благоденствия. Но это уже не просто поведение. Как видно, придется еще более заострить акценты», – и зло застрочил в своем блокноте. Заглянув к нему через плечо, Игорь Михайлович разобрал лишь заголовок будущей статьи: «Доколе?!» и одну строку: «Он тут родину позорит, а на ее рудниках тачки некому возить...»
«Товарищ Сорин, – Игорь Михайлович умоляюще протянул руки к собственному корреспонденту «Правды», – прощу вас – не заостряйте, пожалуйста, акценты. Позвольте мне искупить свою вину перед родиной прямо здесь, в обществе всеобщего благоденствия». «Так называемого – всеобщего благоденствия, – строго поправил его Сорин, но кляузу свою писать перестал и, подозрительно взглянув из-под очков на Игоря Михайловича, коротко бросил: – Хорошо, искупайте».

Миг – и Подшивалов оказался среди мрачных полуразрушенных зданий. Большинство окон были разбиты. На тротуарах валялись ржавые остовы автомобилей, мятые банки из-под пива, дохлые кошки... Пахло загнивающим капитализмом. Преобладающим элементом настенных граффити было: «Отречёмся от старого мира!»

«Гарлем...» – смекнул Игорь Михайлович. Посреди улицы стоял броневик. Перепоясанный пулеметными лентами матрос раздавал с него чернокожим американцам блестящие от смазки трехлинейки со штыками. Игоря Михайловича пропустили без очереди. Слышалось укоризненное: «А ведь чуть было не продался капиталу за полтора кило брауншвейгской колбасы. Хорошо, корреспондент «Правды», как всегда, начеку оказался».

Подойдя за своей винтовкой, Игорь Михайлович узнал в матросе Сорина.
«Значит, так, – сказал тот ему. – Как видите, мои разоблачительные статьи возымели действие. Революционные массы Америки берутся за оружие. Вооруженное восстание назначено на сейчас. «Аврора» уже на Гудзоне. Вам брать «Уолдорф-Асторию». Вашей героической гибели при ее штурме будет посвящен самый кассовый бродвейский мюзикл. Все билеты на него уже проданы. Подкрепитесь перед боем».

«На хрена мне такой мюзикл!» – хотел было возразить Игорь Михайлович, но какая-то здоровенная черная бабища в кожаной куртке и с «маузером» на крутом бедре уже потащила его к ближайшему контейнеру с пищевыми отходами. Там, не замечая у будущей жертвы штурма «Уолдорф-Астории» никакого энтузиазма, она силой перегнула Игоря Михайловича через край контейнера и на чистом русском языке приказала: «Жри!» Через другой край уже заглядывал Сорин и требовал: «Не воротите рыло! Подкрепитесь тем, что употребляют в пищу обездоленные американцы. Я не раз писал об этом в «Правде».

Игорю Михайловичу совсем не хотелось есть, тем более отбросы. Его и без того подташнивало. Сорин прошипел: «Не будьте привередливы, не позорьте в очередной раз родину! Вон в углу лежит кусок колбасы, возьмите сейчас же!»

Как только Игорь Михайлович взял в руки эту позеленевшую колбасу, в нос ему ударило такое гнусное амбре, такие нехорошие позывы появились в желудке, что он забился в ручищах бабы-красногвардейца. Та, сплюнув сквозь зубы, сказала Сорину: «Доколе же он будет позорить вашу великую родину и все мировое революционное движение!» – и тюкнула Игоря Михайловича по затылку рукояткой своего «маузера». Он потерял сознание.

...Очнулся на окраине какого-то южного (кукуруза – до горизонта) американского городишки, крепко привязанным к большому деревянному кресту.
Часть куклуксклановцев в своих островерхих колпаках молча водили вокруг него зловещий хоровод. Другие старательно обкладывали его ноги дровишками. Игорь Михайлович дернулся, но поднаторевшие в систематическом линчевании негритянского населения мракобесы умели обращаться с путами.

«Думаем, нигер, что мы правильно угадали твое последнее желание?» – усмехнулся один клановец, поднося к его рту тошнотворный кусок колбасы. Игоря Михайловича чуть не вырвало. Тогда этот изверг плеснул на дрова ведро бензина, сунул в рот сигару, достал зажигалку, прикурил и, не гася огня, вопросительно посмотрел на клановца-бугра.

Игорь Михайлович закричал: «Так я же белый, господа! Вы что, не видите – белый же я!.. Выше знамя расовой сегрегации! Америка – только для белых!..»

Поджигатель молча поднес к его глазам зеркало – и Игорь Михайлович с ужасом увидел, что на него смотрит губастое негритянское лицо. Как же так, откуда оно у него взялось, такое? «С кем поведешься – от того и наберешься», – припомнил ему революционный гарлемский эпизод палач и снова выжидательно посмотрел на старшего расиста. Тот медленно подошел к привязанному Игорю Михайловичу и снял со своей головы колпак. Это был Сорин.

«Так или иначе, а искупить свою вину перед родиной вам все равно придется. В сегодняшнем номере «Правды» уже опубликован мой комментарий по поводу вашей мученической смерти. Как вы понимаете, «Правда» не может выступать с опровержением своих материалов – это вам не какая-нибудь «Нью-Йорк Таймс». Поэтому понапрасну не верещите и пощады не просите... Приступайте, товарищ», – Сорин подал знак малому с зажигалкой.

Тут уж Игорь Михайлович так забился, так задергался, что... Что, наконец, проснулся.

Сильно подташнивало. Вероятно, полученная вчера по талону колбаса «Закусочная» опять содержала в себе малосъедобные ингредиенты.

«Хорошо, что наши компетентные органы не имеют возможности сны проверять, – нашел в себе силы для кривой усмешки Игорь Михайлович. – Иначе и в Болгарию некого было бы выпускать – не то, что в Америку».

И как будто толкнуло что-то в этот момент товарища, ведающего в компетентных органах сновидениями населения. Будто тут же распорядился он: «А принесите-ка мне записи снов за последний квартал гражданина Подшивалова Игоря Михайловича». Будто, посмотрев лишь первые страницы пухлого «Дела», он хватил кулаком по столу и с возмущением прорычал: «Да сколько же можно терпеть эту махровую антисоветчину!»

Уже через полчаса после начала смены в цех № 16 пришла начальник отдела кадров Людмила Петровна и проводила Игоря Михайловича в свой кабинет. По дороге туда тихо и торжественно рассказала ему – из какого московского учреждения прибыл человек, желающий поговорить с ним.

... Майору Посину почти не приходилось задавать Подшивалову никаких вопросов. Потому что Игорь Михайлович сразу и добровольно стал давать признательные показания.

– ... Да, я ищу еще одну коробку икры, об этом многие знают. Да, я имел намерения провезти в Болгарию для продажи часы «Ракета», две коробки икры и несколько бутылок «Столичной». Да, я понимаю, что такие поступки не красят советского человека. Но ведь так поступают все...

– Ссылки на всех не являются оправданием – раз. И так поступают далеко не все – два. Продолжайте!

Посин, учитывая податливую конституцию допрашиваемого, решил до поры до времени не мешать ему самому идти по дороге признаний.

– В анкете для загранпоездки я не указал, что моя тетя, Сазонова Валентина Денисовна, до замужества – Федякина, с лета 1941 года по май 1943 проживала на временно оккупированной территории...

Теперь продолжать Посин приказывал просто взглядом.

– …Дядя, Федякин Виктор Денисович, – тоже. Но полицаем он был только на бумаге, – глухо произнес Игорь Михайлович и тут же страстно добавил: – Но ведь я же не в Америку еду, товарищ майор!

Как будто это обстоятельство было оправданием не только для него самого, но и для дяди с тетей. Как будто они заранее знали, что племяша дальше Болгарии все равно никуда не выпустят, а потому нечего им было драпать с насиженных мест.

Заложив и себя, спекулянта, и всех своих родственников-коллаборационистов, Игорь Михайлович на время замолчал. Он с тоской смотрел на Посина.

Тот тоже молчал. Но взгляд его красноречиво говорил: «Оба мы, гражданин Подшивалов, знаем: есть вам, что еще рассказать. Выкладывайте уж все начистоту – зачтется».

– Разрешите закурить?

– Курите.

Игорь Михайлович несколько раз жадно и глубоко затянулся. Лицо его прояснилось. Взгляд становился открытым и чистым. Таким становится лицо у человека, который до этого долго и нудно перечислял, сколько сапожных будок и табачных киосков он взломал, а потом решается, наконец, сказать самое главное – центральную городскую сберкассу обчистил тоже он.

Посин сразу почувствовал: Подшивалов вот-вот скажет что-то очень важное.

– Да, так будет лучше! – тихо, но твердо произнес Игорь Михайлович. – Поехали!

Когда они с Посиным шли по коридору заводоуправления, им повстречался только что возвратившийся из отпуска Шальнов, мастер соседнего участка. «Привет, Игорь Михайлович! Скоро в солнечную Болгарию? Верну-верну я тебе твою драгоценность, не беспокойся...»

«Как же, в Болгарию, – грустно подумалось Игорю Михайловичу. – Теперь как бы действительно на какие-нибудь рудники родина путевку не выписала».

До самого дома Подшивалова они доехали, не сказав друг другу ни слова. Молча вошли в квартиру. Зашли в гостиную. Решительным шагом Игорь Михайлович подошел к книжному шкафу. Открыл его, вытащил из первого ряда и положил на стол «Молодую гвардию», «Как закалялась сталь», «Повесть о настоящем человеке», «Мать»... Взял лежавшую за ними стопку толстых журналов и положил на стол перед Посиным:

– Вот они…

Это были журналы «Пентхауз» за 1974 год.

Ни один мускул не дрогнул на лице майора Посина.

– Это всё?

– Один номер я дал на время его отпуска гражданину Шальнову, – не хотел больше юлить Игорь Михайлович. – Ранее у меня брали эти журналы следующие лица: Баженов, Ерохин, Зарембо, Иванцов, Комаров, Синица...

Игорь Михайлович на мгновенье осекся. Посин внимательно, с интересом смотрел на него.

– Товарищ Костюк тоже брал. Все номера до единого. Негативного отношения к просмотренному материалу я у него тоже не заметил.

– Костюк – начальник вашего цеха?

Игорь Михайлович кивнул повинной головой.

Посин небрежно полистал верхний журнал.

«Какая все-таки у них качественная полиграфия, – констатировал он про себя. – И все девицы – как на подбор. И такие радостные, такие веселые. Будто не срамоту свою всему миру демонстрируют, а похвальные грамоты – маме с папой... А Подшивалов-то: седина в бороду – бес в ребро...»

Игорь Михайлович оценивал свои действия куда серьезней: «Что может быть позорнее – на порнухе попался. Уж лучше бы шпионаж...»

... – И кем этот человек представлялся ветеранам, Владимир Кузьмич?

– Представлялся он как-то очень хитро и туманно. А в его документы пьяненькие ветераны даже и не заглядывали. Подшивалов понял так, что это – работник каких-то органов. Ищет следы пропавшего в 1941 году огромного сейфа. Его содержимое до сих пор является государственной тайной.

– Кроме Подшивалова, он беседовал с другими участниками встречи однополчан?

– Как говорит Подшивалов, он по очереди деликатно отводил каждого из них в сторонку и спрашивал все о том же – о массивном стальном ящике, который 16 октября 1941 года был перевезен куда-то с улицы Хованской. Куда – вот это и может знать кто-то из бывших однополчан Зарецкого.

– Ну что – началось, Владимир Кузьмич? Сокровища «Красного алмаза» ищем не только мы?

– И надо отдать должное этому человеку, товарищ генерал. Сообразительный. Догадался на ветеранскую встречу сходить, чтобы сразу многих опросить.

– Этот человек не столько сообразительный, сколько хорошо информированный. Откуда, например, он узнал об этой ветеранской встрече?.. Как описывает его Подшивалов?

– Солидный, серьезный мужчина примерно того же поколения – вот и все, что смог припомнить Подшивалов. 9 мая он уже с утра изрядно нализался.

– М-да, свой старт тот человек взял не хуже нашего. Теперь Владимир Кузьмич, мы тем более обязаны с пристрастием опросить всех других участников последней встречи ветеранов в парке Горького. Что могли дать беседы с ними нашему конкуренту? Нам необходимо быстро вычислить его. Дорогу к сокровищам «Красного алмаза» он, похоже, знает не хуже нас? Мы должны успеть перекрыть ему эту дорогу.

А Игорю Михайловичу Подшивалову – когда ему было позволено в тот же день возвратиться к рабочему месту; когда никто не сказал ему многозначительно: «3агляните к нам завтра и возьмите с собой смену белья»; когда не было даже изъято с соседями-понятыми ни одного номера «Пентхауза», – так стало хорошо в этот день Игорю Михайловичу, так отлегло от сердца, что вдруг впервые в жизни приснилась ему Болгария. Будто бродят они босиком с Лили Ивановой по Золотому Берегу, и Лили все поет ему и поет... И только под самое утро начались другие песни. Злой, как собака, бригадир-вольняшка урановых рудников пролаял на всю штольню: «А это чья тачка прямо на дороге валяется, мать вашу!» «Подшивалова, чья же еще», – хором ответили ему одетые в зековские бушлаты и ушанки Баженов, Ерохин, Зарембо, Иванцов, Комаров, Синица и Шальнов. А бывший начальник 16-го Цеха ТЭЗа Костюк, старательно накладывая в свою тачку руду, угрюмо добавил: «Опять порнуху свою где-нибудь прячет, вместо того, чтобы вину перед родиной искупать...»


Г л а в а XI
ТУРГЕНЕВСКИЕ ДЕВУШКИ И НЕГРЫ

Немало аномального грунта было уже перелопачено, а драгоценный сундук все никак не откапывался.

Чтобы разговорчики о ценности нашей экспедиции для советской уфологии не становились все более пораженческими, я, ее начальник, должен был изобретать для разговорчиков другие темы.

– Комиссар, а где песня? – игриво спрашиваю, облокотившись на черенок своей лопаты. – Ты подобрал народную песню, в которой отражены вековые чаяния простых уфологов-кладоискателей? Запевай, а мы с Моней подхватим.

– «Интернационал», например, – подсказал Васе народную песню Моня.

Васе с утра нездоровилось, нашего с Моней игривого настроения он не поддержал.

– Думаешь, уколол? С «Интернационалом» шли по жизни люди такого калибра, которым некоторые фальшивые завсекторами и в подметки не годятся!

– Спой, Васенька! Спой, светик, не стыдись, – просил «фальшивый завсектором». – Или окромя названия ничего не помнишь?

Живой разговор не должен был усугубить Васино недомогание. Развиваю песенную тему:

– Мы понимаем, Вася, как нелегко тебе будет петь «Интернационал» вот здесь, в глуши, безо всякого музыкального сопровождения, без товарищеской поддержки других певцов-партийцев...

– Без фонограммы… – напомнил Моня о самой главной поддержке всех партийных песнопений.

– Да, Вася, – посочувствовал я, – «фанера» разлагает певцов даже самого крупного калибра. Так ты пропусти то, что подзабыл. Плюнь на рифмы, в них ли дело.

– Можешь даже этот «Интернационал» своими словами пересказать. Прозой… – Моня был и вовсе снисходителен к партийной памяти комиссара. – Интересно будет потом сравнить с оригиналом…

И тут – назло всем подозрениям в исключительно «фанерном» исполнении всеми партийцами своего гимна, несмотря на переувлажненный нос, хрипы и чихи, – Вася вдруг запел. Негромко, фальшивя на каждой ноте, но с чувством:

– Это есть наш последний и решительный бой...

Мы с Моней, взяв лопаты «на караул», подчеркнуто внимательно слушали.

– ... Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем...

– Моня, не мешай! – предупредил я Монино желание покритиковать Васино пение. – С комиссарскими вокальными данными петь гимны – это подвиг. А признавать и уважать надо даже подвиг политического противника.

–... с Интернационалом воспрянет род людской... – мужественно боролся с тяжеловесной партмелодией Вася.

– Нет, ты, Алик, как знаешь, а я иду доносить, – решительно сказал Моня. – В этом исполнении есть все признаки антисоветской деятельности. Статья 58-я.

– Да, Вася, как это ни печально, а Моня прав, – покачал я головой. – Одно злостное сморкание после каждой строчки чего стоит. Если бы это исполнение слышали товарищи из отдела партпесен ЦК, тебе пришлось бы как минимум выложить на стол свой партийный билет.

– Вы и так ничего не споете, – злостно высморкавшись, прохрипел Вася.

– Да не обижайся ты. Моня, я уверен, раздумает и не донесет на тебя. Мы только сделаем запись в дневнике экспедиции: «Сегодня, будучи не в духе и не совсем здоровым телесно, Вася пел «Интернационал». Обещал больше никогда-никогда не глумиться над песней, с которой идут по жизни партийцы всех калибров...» Нужна, нужна нам, друзья, торжественная песнь! Как хорошо в минуты усталости и душевного упадка собраться в тесный кружок и спеть пару величественных куплетов... Товарищ худрук, объявите по экспедиции конкурс на «Гимн уфолога». Комиссар участвует только в его поэтической части. Музицирование – не его конек…

К обеду стало ясно, что Васе не до конкурсов.

– Чтобы какая-то жалкая простуда смогла одолеть нашего комиссара – не верю! – старался я умалить возникшую в экспедиции проблему. – Хотя, с другой стороны, давно замечено: атлеты – самый сопливый народ.

– Это он с Большой Гугули при последнем контакте какую-то заразу подцепил, – по-своему хотел посмеяться над той же проблемой Моня. – Перед такой и большевику любого калибра не зазорно спасовать.

Я должен был тут же отреагировать:

– Приказ по экспедиции: «Контактера после каждого сеанса тщательно дезинфицировать и дезактивировать!»

Вася и сам хорохорился:

– После обеда я, ребята, с вашего разрешения полежу. А завтра с утра снова приступлю к исполнению всех своих обязанностей. Включая контактерские.

– Моня, заседание комитета по чрезвычайным ситуациям объявляется открытым. На повестке дня один вопрос – как нам с тобой в самые короткие сроки выходить нашего комиссара?

– Меня в таких случаях соседка, тетя Варя, всегда горячим молоком с медом поит. Потому только, наверное, и жив до сих пор.

Я решил:

– Надо идти в столицу нашей родины. Молоко – раз, мед – два...

– Что-нибудь для дезинфекции и дезактивации – три, – продолжил Моня.

– Не надо никуда идти, ребята, – просил Вася. – И так пройдет все...

– Молчать, больной! А вдруг осложнения? Вдруг в результате их ты утеряешь способность контактировать? Советская уфология никогда не простит нам с Моней такого поворота событий... А если серьезно, то большой поход в Москву назрел. Кто знает, сколько нам еще тут копаться. Надо пополнить запас фуража. У Мони кончаются краски. Батарейки в приемнике садятся. Свежих газеток и журналов хочется почитать. Нужен бензин для «Шмеля». Партизану надо бы хоть запаха мясного привезти, побаловать парня. Большой поход в Москву необходим. Отпустишь, Вася, нас обоих?

Вася посмотрел на Моню:

– Не отстаивать каждые пять минут прогнившую коммунистическую идеологию? Тоска зеленая!

– С тобой остается Партизан, – напомнил я. – Он тоже едва ли сочувствует идеям ВКПб. Верные служаки просто обязаны быть монархистами. Правда, Партизан?

Партизан, смышленая бестия, так выразительно посмотрел на каждого из нас, будто упрекал в самой постановке такого вопроса: «Да как же вы могли усомниться в этом, господа?»

– Ладно уж, забирай Моню с собой, – будто после долгой душевной борьбы согласился Вася. – Береги его. Следи, чтобы он переходил улицы только на зеленый свет светофора и не переедал мороженого.

– Не волнуйся за него, комиссар. Он еще попортит тебе крови.

... Лес уже набрал полную летнюю силу. Ярко зеленели кроны деревьев. В них деловито перекликались разномастные пичуги. Корни могучих стволов темными набухшими венами тут и там пересекали тропинку, по которой мы шли.

–… Завидую я тебе, Моня, светлой завистью! У тебя в Москве есть своя комната. Большая?

– Девять с половиной квадратных метров, – небрежно махнул рукой Моня.

– Мало? Да это же 950 квадратных дециметров!

– Ты еще воскликни, что это 95000 квадратных сантиметров...

– Нет, не воскликну. Квадратный сантиметр – никуда не пригодная жилплощадь. А вот квадратный дециметр – это уже кое-что. Став на цыпочки, убрав живот, перекосив плечи, можно и пожить какое-то время. Если, конечно, черти гостей не принесут... Эх, Моня! Добрая половина моих грез посвящена будущей комнате в какой-нибудь овеянной легендами московской коммуналке. Самое благоустроенное общежитие – все равно не дом.

– Коммуналка – тоже не дом, – от убеждения в этом Моня даже скривился.

– Ты избалован своими жилищными условиями. Ты просто пресыщен обладанием такой прорвы квадратных дециметров. Мне бы такие палаты. Пусть даже без квадратного полуметра... Моя коммуналка будет образцом добрососедства. Во всех ее уголках с утра до вечера будут слышны радостный смех и приглашения зайти в гости. А в одной из четырнадцати комнат нашей дружной квартиры будет проживать Она...

Заметив, как улыбнулся Моня, я погрозил ему пальцем:

– Ты, Моня, не иди в своих намеках сразу так далеко. Это будет тихая девушка с большими чистыми глазами и тугой косой до пояса. Очень добродетельная девушка. Встречаясь на кухне с мужчиной в трусах, она каждый раз падает в обморок. Это будет, так сказать, тургеневская девушка. Наши с ней целомудренные свидания будут проходить под общим электросчетчиком в коридоре. Однажды, осмелев, я тихо спрошу: «Вы помните эти чудесные строки: «И сердце бьется в упоенье, и для него воскресли вновь...»? А она, еще больше хорошея от смущения, нежным голосом спросит меня: «А вы помните...

– ... что сегодня как раз ваша очередь мыть сортир?» – безжалостный Моня внес в поэтическое свидание под электросчетчиком грубую коммунальную прозу.

– Ах, Моня! – укоризненно посмотрел я на него. – Тургеневские девушки и слов-то таких не знают. По определению. Они говорят о кружевах, цветах, картинах, восходах и закатах, новинках советской и зарубежной литературы, о смысле жизни... Мы с ней будем часто ходить в театр на Таганке и потом горячо обсуждать – в каких фрагментах спектакля труппе убедительней всего удалось показать властям кукиш в кармане.

– Как бы ты из своей четырнадцатикомнатной коммуналки не попросился обратно в общежитие, – предсказывал Моня.

– Вот еще! Туда я буду хаживать только для того, чтобы снова и снова рассказывать братьям-лимитчикам – насколько больше житейского счастья может уместиться на одном метре своей площади, чем на метре казенном…

Так, рассуждая с разных позиций о коммунальном житье-бытье, мы дошли до городской окраины. Сели в автобус № 31 и доехали до ближайшей станции метро – «ВДНХ». Оттуда – в центр. Отовариваться решили там. Там и Моня жил.

Столица. Мы уже несколько отвыкли от ее кипучей жизни. Вон сколько вокруг этой жизни! Ею переполняются глаза и уши, она мнет бока, наступает на ноги. Она неумолимо втягивает в свое могучее русло и – шевелись! Мало ли что ты отвык в своей уфологической берлоге от такого темпа. Приперся в Москву – поспешай как все. Не зевай, не путайся у других под ногами. Видишь, как торопятся все прожить это мгновение? Не заслоняй его своей неуклюжей фигурой!

…Проспект Калинина. В аптеке взяли лекарства для комиссара. Напротив, в «Юпитере», – батарейки для приемника. В гастрономе «Новоарбатский» накупили провианта для личного состава экспедиции. Раскошелились и на три пакета «мясного супового набора» для Партизана.

– Отварим – запаху Партизану на неделю хватит, – оценивал я собранный из одних лишь подозрительных костей «суповой набор». – А мясо сторожам вредно – от него в сон клонит.

От «Новоарбатского» до Мониного дома – рукой подать. Там он возьмет краски да и просто посмотрит – все ли в порядке на его квадратных дециметрах.

Когда дошли, я взглянул на табличку с названием переулка и присвистнул:

– Вот те на! Нижний Кисловский...

– Ну и что? – спросил Моня.

– Как что! В своем историческом докладе в Моссовете я, разумеется, должен буду требовать переименовать и этот переулок. Например, в Уфологический. А теперь не знаю, как и быть? Эти тротуары исхожены видным советским художником Моисеем Абрамовичем Рабиновичем. Здесь развернулся и мужал его талант... Мемориальные места – ничего не трогать, не менять... И в то же время – Нижний Кисловский. Фи! Хоть бы Верхним, что ли, был... Может, мне назвать его Верховным Кисловским? А, Моня? Или – Кисловско-Акварельным? А Уфологическим мы назовем вот этот, – я показал на соседний, Калашный переулок. – Не пропадать же хорошему названию.

Мы подошли к подъезду, в котором жил Моня.

Я внимательно огляделся.

– В каких чудных московских палестинах ты живешь, Моня! У нас, в Бибиреве, и не пахнет такой вкусной архитектурой.

– Зато у вас, в Бибиреве, все новое, с иголочки. А здесь все внутренности – труха.

– Зато какой ядреный московский дух должен быть у этих внутренностей. Какие ушлые, гораздые на всякие проделки домовые должны здесь обитать... Моня, можно мне с тобой зайти? Так хочется посмотреть настоящую московскую коммуналку. Никогда еще в ней не бывал.

Было заметно, что Моня предпочел бы забежать в свою квартиру один, но отказать мне он не смог.

В лифте, реликте первых пятилеток, поднялись на четвертый этаж.

Моня открыл входную дверь. Мы вошли в темную прихожую. Скрипнул под ногами древний паркет.

Дверь одной из комнат сразу раскрылась. Показалась молодая женщина. Только тут, в дверях, она неторопливо застегнула свой халат на одну пуговицу, прикрывая виды на... Ну, смотреть там было особенно не на что. Виды были так себе.

Увидев Моню, она громко воскликнула:

– Сашка! Ты только посмотри – кто к нам пришел!

– Кто? – раздался из глубины комнаты зычный мужской голос.

– Кто-кто... Гражданин Рабинович – вот кто.

Дверь комнаты распахнулась шире. Показался крупный мужчина самых цветущих лет. Без майки, в пузырящихся на коленях спортивных штанах.

– А-а, – отрывая крепкими зубами кусок бутерброда, произнес он. – Изволили показаться. А то участковый уже интересуется: а где, говорит, пропадает прописанный здесь гражданин Рабинович?

– А мы ему говорим: да откуда мы знаем – где он? – жена Сашки старалась точно воспроизвести то удивление, с которым они встретили вопрос участкового. – Он ведь у нас – лицо свободной профессии. Вольный казак...

На слове «казак» она хихикнула, прикрывая рот ладошкой.

Сашка, удовлетворенно жуя, толкает ее локтем – дай, мол, и мне сказать.

– А участковый говорит: «Это еще надо разобраться, какое он у вас лицо. Может быть, он – тунеядец?..»

Сашка, похоже, был изрядно навеселе. Да и женушка его хорошо зарумянилась.

– А мы ему говорим, – она живо изображала в лицах тот незабываемый визит участкового:

– Разбирайтесь-не разбирайтесь, товарищ капитан, а все останется у нас по-старому: как Моисей Абрамович – так обязательно лицо свободной профессии. А как Ванька с Манькой – так паши как негры!

– Каждый божий день... С утра до ночи… На каком-нибудь самом вредном производстве... – пережевывая бутерброд, уточнял Сашка горькую участь негров Ванька и Маньки. – А Моисей Абрамович ничего тяжелее кисточки за всю свою жизнь не поднимет...

У Мони задергалось лицо.

– Ты, мразь толстомордая! Врезать тебе сковородкой по башке?

Сашка довольно хохотнул. Вероятно, не впервые задавался ему здесь такой вопрос. Он как будто даже входил в азарт. Его веселило и заводило желание этого хилого пацана сцепиться с ним.

Добротно, рельефно был вылеплен природой этот коммунальный Голиаф. Мощный торс его был заботливо укрыт густой шерстью. Такому можно по пьяни и в самый лютый мороз выскочить на улицу вот так – без майки, в одних тоненьких штанишках – и бродить там в беспамятстве до самого утра. А когда отыщется – стряхнуть веником сосульки с его шерсти, налить ему полный стакан водки – и снова можно голым на мороз выталкивать, ни одна сопля его не прошибет.

…– А может быть, говорим, он уже, как вся его родня, перебрался на эту… Как ее?.. На землю обетованную… – подмигнул жене мутным глазом Сашка. – Может быть, он там теперь целыми днями сидит у этой… Как её?.. У стены плача.. Сидит и все плачет и плачет…

–... Вас, товарищ капитан, вспоминает! – соорудила дивный экспромт Сашкина жена, и оба они громко и радостно захрюкали.

– Прощу прощения, граждане, – перебил я семейные торжества. – Не слишком ли близко к печени вы принимаете чужую личную жизнь. Это может ускорить и усугубить развитие цирроза. И похмельный синдром приобретает более острые формы...

Негр Ванька от неожиданности не донес кусок до рта, потом резко отбросил его в комнату.

– Я те щас, мать твою, покажу синдром! – шагнул он навстречу мне.

Я тоже шагнул вперед. Много не хватало мне до Сашкиного роста и мясов.

Чуть приоткрылась дверь соседней комнаты – робко выглянула и тут же спряталась обратно, как можно было догадаться, упоминаемая Моней на полянке Варвара Сергеевна.

Широко распахнулась дверь дальней, четвертой в квартире комнаты, – из нее быстро вышел старик.

– Дай ты ему в харю, молодой человек! – срывающимся от волнения голосом крикнул он. – Дай ты ему в морду! – его совсем седая голова тряслась.

– Я те щас дам, старый козел! – замахнулся в его сторону Сашка.

Секунды назад счастливое лицо Сашкиной жены вдруг сразу сделалось плаксивым.

– Не надо, Сашка! Ну его! – она стала за локоть оттаскивать мужа от меня.

– Нет, ты пусти меня! – будто бы вырывался от нее Сашка, хотя для этого ему не понадобилось бы и четвертушки его мощи. – Я его щас по стенке размажу!

– Все, Сашка! Все, пошли! – тащила она его в комнату. – Прибьешь ещё кого-нибудь, потом отвечай за него...

– И прибью! – таращил глаза Сашка, но уже шел за волокущей его женой.

– Негодяй! – на секунду выглянула и снова спряталась в своей комнате Варвара Сергеевна.

Сашкина жена плотно закрыла за собой дверь.

Я кивнул старику.

Ключ в дрожащей руке Мони не сразу попал в замочную скважину его двери. Я понимал, в чем сейчас самая большая горечь Мониного горюшка – отнюдь не домовые-затейники встретили здесь его гостя.

– Ничего-ничего, Моня, все в порядке, – похлопал я его по плечу, когда мы вошли в комнату. – Моя экскурсия в коммуналку получилась очень познавательной. Пожалуй, внесу некоторые коррективы в свой жилищный прожект: четырнадцати комнат для построения коммунальной идиллии будет многовато. Хватит и десяти.

В дверь постучали. Несмело вошла Варвара Сергеевна.

– Монечка, вам приготовить что-нибудь покушать?

– Спасибо, тетя Варя. Мы сейчас пойдем. Как вы тут с Петром Ивановичам? Здоровы?

– Какое уж там может быть здоровье? – кивнула она в сторону соседей.

В дверь снова постучали. Вошел Петр Иванович. Его голова все еще мелко дрожала.

– Моня, может, тебе деньги нужны? Так ты не стесняйся...

– Спасибо, Петр Иванович, не надо.

– Ну чего там спасибо. Не разбогател ведь, наверное, еще на своих картинах? Ты только скажи...

– Недолго приготовить покушать... – Варвара Сергеевна вопросительно смотрела на меня. – Сардельки у меня есть. Картошка хорошая...

– И у меня что-нибудь съедобное найдется, – бодряческим тоном сказал Петр Иванович. – Да чего там! Зажигай плиту, Варвара Сергеевна.

Грех было сопротивляться такому искреннему порыву гостеприимства.Мы тоже вытащили кое-что из купленного в «Новоарбатском». Открывали, чистили, мыли, резали – старались показать Варваре Сергеевне и Петру Ивановичу, что и мы рады разделить с ними хлеб-соль. Я рассказал несколько уфологических баек, не применяя при этом слишком больших коэффициентов искажения.

Уже сидели за столом, когда из квартиры, сильно хлопнув дверью, вышли Сашка с женой. Это было хоть и временное, но отступление с поля боя.

Повернувшаяся в ту сторону седая голова Петра Ивановича снова затряслась:

– Ублюдки!

– Они на Монечкину комнату зарятся, – высказала свое твердое убеждение Варвара Сергеевна. – И участкового они сами сюда зовут. Посмотрите, мол, товарищ капитан, по скольку времени жилец по месту прописки не живет – можно его выселять. Но мы с Петром Ивановичем всегда скажем, что Моня здесь живет. Никто не выселит. Вот так!

– Давайте тяпнем, ребята, – предложил Петр Иванович.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Спасибо, но мы в экспедиции договорились на все время полевых работ соблюдать сухой закон.

– Какие молодцы! – поощрительно закивала головой Варвара Сергеевна. – А я и так знаю: Моня никогда не свяжется с дурной компанией. Никогда!

– Очень рад с вами познакомиться, Алексей! – Петр Иванович приподнял над столом свою рюмку.– И за Моню рад, что он с такими хорошими людьми дружит... Ну а мы с Варварой Сергеевной с вашего разрешения хлопнем по маленькой. За ваше и наше здоровье, за успех вашего дела!

– Вы уж, Алик, заходите, пожалуйста, к нам сюда почаще, – просила Варвара Сергеевна и гладила Моню по голове.

Узнав, что в экспедиции есть больной, она стала с таким жаром объяснять, как снять с него хворобу, что только от одного этого горячего участия дела у комиссара в тот же миг должны были пойти на поправку.

–... С потом все и выйдет. Вы только укройте его потеплее.

Захорошевший Петр Иванович откровенно высказал свое простое политическое кредо:

– ...У меня с этим так: я всегда против Сталина и всегда за евреев. С кем бы они ни воевали – с немцами, русскими идиотами или арабами. Все наскоки на них - только из зависти.

Потом он отошел в свою комнату и вернулся с полной сумкой в руках.

– Так, в сумке, и несите. Я туда кое-что из своих стратегических запасов положил. Колбаска копченая, консервы, чаек индийский...

Как мы с Моней не отказывались, Петр Иванович ни стратегические запасы свои, ни даже сумки обратно не взял. А Варвара Сергеевна положила в нее еще и баночку клубничного варенья.

Грустны были при расставании чуть захмелевшие глаза стариков. Ненадолго даруется успокоение вином. Короток, хрупок покой в тесном мирке коммунальной квартиры. Вот и на закате дней жизнь в этом мирке обязывает к каждодневной борьбе. А здесь и редкие победы – это лишь отсрочки очередных поражений.

– До свидания, ребята! Удачи вам!

– Будьте, пожалуйста, здоровы и счастливы! – в свою очередь просили мы.

Когда вышли на улицу, я оглянулся и стал подчеркнуто внимательно осматривать фасад дома.

– Тургеневских девушек в окошках высматриваешь? – спросил Моня. – Они в Уфологическом переулке в очереди за портвейном стоят.

Я как будто не слышал.

– Смотрю, где здесь в свое время будет расположен памятный знак о самом знаменитом жильце этого дома... Думаю, во-о-он между теми двумя окнами на первом этаже. Скромная мраморная доска, и на ней золотом будет написано: «Здесь жил...

– ...Монька Рабинович. Жид и тунеядец».

– Ой, какой капризный! Не удалось ему человека сковородкой по голове огреть – он уже и обиделся на весь белый свет. Уродов беречь надо, а не сковородками бить. Ведь они у природы – штучный товар.

– Этот штучный товар на каждом шагу в глаза лезет!

– А что ты хочешь? Урод и должен быть хорошо виден. По определению. Чем он, бедняга, заметней и чем больше от него смердит, тем удачней получился он у матушки-природы.

– Матушка-природа могла бы и обойтись без таких удач. Кому они нужны?

– Да хоть бы и тебе. Для сравнения. Иначе ты проворонишь много человеческой красоты, которая будет рядом с тобой, – свободной рукой я обнял Моню за плечи. – Не отразишь ее в своих полотнах. Не станешь знаменитым. И не появится тогда здесь мемориальная доска с золотыми буковками: «Здесь жил и писал Красоту большой художник Земли русской – Моисей Абрамович Рабинович»... Не хандри! Что делать – бывают у Земли русской особо урожайные годы на таких уродов...

– На таких уродов у Земли русской вообще не бывает неурожайных годов!

– Опять двадцать пять! В «Большой советской энциклопедии» это обязательно будет отмечено: «...Но как все художественно одаренные натуры, Моисей Абрамович был подвержен приступам хандры и депрессии. В такие минуты он совершал нападки на исторические резолюции, компрометировал тургеневских девушек и с большой сковородкой в руках гонялся по Кисловско-Акварельному переулку за моральными уродами».

Всю обратную дорогу Моня вел себя в соответствии с примечаниями в «Большой советской энциклопедии». Пресекая эти хандрозно-депрессивные настроения во вверенном мне коллективе, я от уговоров перешел к драконовским мерам: пригрозил по возвращении на полянку имени ХXV съезда приказом по экспедиции лишить Моню ласковых комиссарских похлопываний по плечу, приветственного облизывания Партизаном и вечерней пайки сахара.

… – Мерзавцы! – сказал Вася о неграх Ваньке и Маньке.

Г л а в а XII
НАС НЕ Я ОДИН ТАКОЙ

Эх, как нахмурены лица всех действительных членов могучего ордена советских продавцов! Эх, и суров взращенный самым справедливым общественным строем работник прилавка. Везде он одинаково неулыбчив, какой участок торговли не поручи ему великая страна – ковры, селедку или самые распотешные игрушки. От Курил до Бреста, подходя к нему, покупатель втягивает голову в плечи, ожидая окрика: «Стой, кто идет!» Знает покупатель: неприятелем идет.
«Отторгни его!» – вот девиз, который регламентирует отношения членов ордена с обитателями пустого и никчемного мира по ту сторону прилавка. Поэтому первые, а чаще всего и последние профессиональные навыки, которыми овладевает каждый советский продавец, – это три стадии отторжения: «Нет», «Откуда я знаю?» и «Чего вы ко мне пристали!» Высший профессионализм – так ошпарить взглядом подходящего покупателя, чтобы тот повернул оглобли еще до первой стадия отторжения.

...Горький. В книжный магазин на улице Свердлова входит, опираясь на палку, пожилой мужчина. Взгляд его маленьких глаз очень недобр. Будто он заранее понимает, что уйдет отсюда несолоно хлебавши.

Заметив его, девушка-продавец сразу отвернулась так, как может отвернуться работник прилавка уже с каким-никаким опытом, – навсегда. Но старина не хотел замечать этих маневров.

– А сегодня книги Иосифа Виссарионовича Сталина у вас есть?

– И сегодня нет, – не поворачивая к нему головы, ответила барышня.

– А почему у вас никогда не бывает трудов товарища Сталина? – глаза ветеранушки наливались все большей злобой.

– Откуда я знаю?

Девушка стала так внимательно рассматривать свои ногти, будто впервые обнаружила их существование на своих пальцах, – что и рекомендует делать устав ордена продавцов во второй стадии отторжения.

Что ей труды товарища Сталина? Спроси у нее про труды товарищей Навуходоносора, Чингисхана или товарища Соловья-Разбойника, – и тогда даже малой искорки интереса не появится в ее глазах к этим трудам, к товарищам, их написавшим, и к покупателям, желающим их почитать.

– А кто должен знать? – набычился старик. – Пушкин, что ли?

– Чего вы ко мне пристали, гражданин! Я, что ли, книги печатаю?

– Позовите тогда вашего завмага!

– Она тоже их не печатает, – девушка пыталась самостоятельно отторгнуть назойливого старикашку.

– Позовите сейчас же завмага, я вам говорю! – пристукнул клюкой об пол старик.

Только после неудачи в третьей стадии отторжения устав ордена позволяет рядовому продавцу звать на помощь завмагов.

... – Зинаида Николаевна, там опять этот старый дуралей припёрся...

– Опять нагрубила, Таня?

– Ничего я не грубила. Рожу, что ли, я ему труды товарища Сталина?

Зинаида Николаевна посмотрела на себя в зеркальце, поправила крашеный локон и вышла, в торговый зал с тем выражением лица, с каким выходят в подобных ситуациях все завмаги СССР: «Я буду строга, но справедлива к обеим сторонам конфликта».

– В чем дело, гражданин?

– Почему у вас в магазине никогда не бывает книг Иосифа Виссарионовича Сталина?

Свой отпор Зинаида Николаевна начала смело:

– А в других магазинах что – там бывают труды Иосифа Виссарионовича Сталина?.. Вы как будто с луны свалились. Не знаете, что со сталинизмом покончено?

– Это кто с ним покончил? Вы, что ли, покончили со сталинизмом? – возмущенно спросил старик.

– Партия и правительство, – строго сказала Зинаида Николаевна. – Вас интересует военная тематика? Возьмите книги других авторов. У нас – большой раздел книг о войне.

– «Большой раздел»! – передразнил ее старик. – О какой войне ваш большой раздел? Не было никакой войны без великого Сталина! Пусть у вас ни одной книги больше о нем не появится, а народ все равно не забудет... Покончено! Посмотрим еще, с кем будет покончено, когда народ во всем разберется! – старина красноречиво посмотрел на заведующую.

И так нехорошо стало Зинаиде Николаевне от этого многообещающего взгляда. Как знать, вдруг и вправду придется когда-нибудь держать ответ перед разобравшимся во всем народом и вот такими его предводителями.

– Успокойтесь, пожалуйста, гражданин. Ну что вы от нас хотите? Разве мы определяем издательскую политику? Что печатают, то и продаем.

– Печатать должны то, что народ требует! А вы замалчиваете!

– Почему же замалчиваем? Возьмите «Книгу жалоб и предложений» и напишите ваши пожелания.

– И напишу! Думаете, испугаюсь?

– Пожалуйста, пишите что хотите.

Зинаида Николаевна сама поднесла ему «Книгу жалоб и предложений». Пусть народ в судный день учтет, что она не замалчивала его требований.

Старик совсем не ожидал, что ему с такой готовностью позволят вмешаться в издательскую политику партии и правительства. Мысли путались, никак не складываясь в убедительные слова.

Тогда он прочитал последнюю запись в книге: «Наконец-то можно что-то противопоставить нашему вековому, поголовному и позорному сексуальному невежеству. «Введение в сексологию» доктора Коона – это, не побоюсь этого слова, драгоценный подарок каждому культурному человеку. Большое спасибо за него всему коллективу вашего магазина! Благодарный читатель».

Эта удивительная запись там, где, как ему казалось, все должно пестреть народными требованиями возвратить товарища Сталина и его труды на подобающее им место, родила нечто вроде вдохновения. Шариковая ручка стала быстро выводить корявые буквы разной величины:

«А немецким фрицам вы бы что противопоставили? С Именем Великого Сталина на устах, а не с «Введением в сексологию» подмышкой шли мы в бой! Тысячи лет без вашего вонючего подарка жили и еще тысячи проживем, а без Пламенного Слова Вождя и дня не хотим жить! Нас не я один такой!!!»

Ему очень хотелось письменно выматерить и сексологию, и ее автора, и «благодарного читателя», и весь коллектив книжного магазина, но он не только удержался от этого, но, даже подумав, густо закрасил пастой слово «вонючего». Пусть все видят, что можно оставаться культурным человеком, и не читая «Введение в сексологию».

«Нас не я один такой» еще больше встревожило впечатлительную Зинаиду Николаевну. Она с обидой спросила у старика, уже уходящего из магазина:

– Мы, что ли, во всем виноваты, по-вашему?

– Придет время – разберемся! – громко пообещал он, отпихивая здоровой ногой дверь на улицу.

Постукивая палочкой по тротуару, выговаривая вполголоса все то, что по цензурным соображениям не вписал в «Книгу жалоб и предложений», старик пошел к троллейбусной остановке, где еще раз убедился, что без великого Сталина не стало в государстве хозяйского глаза.

Ожидающих троллейбуса все прибывало. Молоденькая девушка с собакой на поводке робко жалась поближе к месту посадки. «Сидеть, Пушок! Веди себя хорошо. И в троллейбусе будь воспитанным мальчиком!» – за строгими наказами четвероногому товарищу она прятала свое смущение: вы уж простите нас, граждане, но нам с Пушком тоже очень-очень надо ехать.

– Собак-паразитов развели – не пройти! – грозно посмотрел на Пушка старик. – Не успеют кустик где-нибудь посадить, а они со своими кобелями уже в очереди около него стоят – обгадить спешат!

– Правильно говорите, мужчина, правильно! – обрадовано повернулась к нему пожилая женщина. – Собак становится все больше, а троллейбусов – все меньше.

– При Сталине такого бардака не было, – продолжал испепелять взглядом Пушка старик. – При нем все было на своем месте – и человек, и собака, и троллейбус.

– Правильно-правильно! При нем порядка куда больше было, чем сейчас.

– На зоне или на границе – живи. Там от тебя польза есть для государства, – вразумлял дружелюбно виляющего хвостом молодого кобелька старина. – А в городе тебе нечего делать. Для чего нужны в городе твой лай и беготня? Какая от них польза? В городе ты только гадишь и народ обжираешь!

– Правильно, мужчина! Правильно говорите! Тут людям местов не хватает, а они взяли моду еще и собак в общественном транспорте возить!

Готовая заплакать девушка и дармоед Пушок отошли в сторонку, пропуская подходящий троллейбус.

А старик все не унимался и тыкал палкой вслед увиливающему от службы на границе Пушку:

– Попробовал бы он при Сталине наложить где не положено. Сразу бы на мыло!..

– Правильно-правильно! – одобряла строгие меры женщина, помогая ему подняться в троллейбус, а гневным взглядом своим на девушку давала понять, что с хозяевами собак-тунеядцев тоже бы не мешало поступать вот так – «на мыло».

В троллейбусе они сидели рядом. Он часто говорил: «Попробовали бы они при нем...» – она тут же согласно кивала головой: «Правильно говорите, правильно...»
Расставались друзьями. Она поддержала его уверенность в том, что, руководи сейчас страной великий Сталин, то всем «благодарным читателям» «Введения в сексологию» не избежать Колымы, а ее автора хозяевам городских собак пришлось бы пропустить на мыловаренную фабрику без очереди... Он, в свою очередь, по-джентльменски согласился с ее предложением: всех пойманных в общественных местах и на транспорте девок в мини-юбках свозить на площадь Лядова к студенческим общежитием – рассадникам распущенности – и там, при всем честном народе, воспитывать их вожжами.

... В это время радиожурналист Рувинский уже звонил в дверь коммуналки, где проживал старик.

«Поезжай, Саша, – сказал ему редактор. – Вдруг, Попка у этого дядечки действительно выдает что-то занятное... Помнится, года три тому назад мы уже рассказывали в эфире об одном домашнем попугае. Его коньком был прогноз погоды. Правда, всегда один и тот же: «Сегодня ожидается минус пятьдесят пять. Открыты все городские пляжи. Добро пожаловать!»

Дверь в коммунальную квартиру Рувинскому открыла молодая женщина.

Поздоровавшись и представившись, он спросил:

– А Николай Егорович Голубев дома?

– Сейчас возвратится, куда денется. Говорил, что ждет вас. Наверное, опять с кем-нибудь из-за своего Сталина сцепился... Проходите, посидите пока на кухне.

– Что, Николай Егорович – большой почитатель Иосифа Виссарионовича? – спросил Рувинский у соседки Голубева, проходя на кухню.

– Ещё какой почитатель!

На стене кухни, рядом, висели два больших портрета Сталина. На первом он – в литом маршальском мундире, на втором – в простой шинели.

На кухонном столике Голубева стоял бюстик генералиссимуса. Рядом валялась только что отлетавшая свой недолгий век муха.

–...И мне уже несколько раз портреты дарил. Откуда он их только достает, вроде не продают их в магазинах... Один-то я взяла, а для других, говорю ему, места нет. И то целую нотацию прочитал: я Сталина не помню, поэтому не знаю, как при нем все хорошо было... Я с ним не связываюсь. Боюсь. Сразу начинает из себя выходить, если к Сталину равнодушие или неуважение проявишь... Соседу по лестничной площадке, Сергею Ивановичу, тоже пытался всучить портрет Сталина. А Сергей Иванович не взял. Говорит: «Второго такого душегуба, как товарищ Сталин, земля не скоро еще родит». Эх, и разорался тогда на весь дом Егорыч! Мой сынишка, Павлик, видел, как он потом Сергею Ивановичу газеты в почтовом ящике поджигал... Кажется, он до пенсии где-то на Севере в карауле служил.

– Да, многим из поколения Николая Егоровича без вождя как-то сиротливо живется на белом свете, – сказал Рувинский, поглядывая на часы.

На кухню с любопытством заглянул маленький Павлик.

– Купила недавно ему орехов, – кивнула в сторону сына мать, – недосмотрела за ним, стал он их колоть вот этим, – она показала на монумент при павшей мухе. – Так Егорыч сначала напугал мальчика до слез: мол, при Сталине ему за такие дела вмиг впаяли бы лет пятнадцать строгача с полной конфискацией, и тут же говорит ребенку, что ни одна мамка на свете не любит своих детей так, как любил всех детей на планете Иосиф Виссарионович Сталин... Ну, скажите, разве не дурак?.. – молодая женщина не удержалась выразить, наконец, перед гостем свои искренние чувства к соседу.

В это время стал слышен звук открываемой входной двери и недовольный голос: «Попробовали бы они при нем так насвинячить в подъезде!..»

Рувинский вышел из кухни и бодро сказал:

– Ну, здравствуйте, Николай Егорович, здравствуйте! Я – с городского радио. Александр Рувинский. Ваши настойчивые приглашения убедили нас…

– Сколько уж раз просил приехать, – не очень гостеприимно ворчал Николай Егорович, снимая в передней обувь. – Везде сейчас невнимание к простому человеку.

– Вы уж простите нас, Николай Егорович, но повод... Птица, пусть, даже что-то говорящая... Согласитесь, в наше время есть и более актуальные темы для радиопередач, – примиряюще сказал Рувинский.

– Смотря, что она говорит, – возразил Николай Егорович. – Проходите ко мне в комнату.

Первым чувством человека, впервые оказавшегося в комнате Николая Егоровича Голубева, было удивление – как много здесь Сталина! Вот так рачительный огородник не оставит на своем участке и клочка незасеянной землицы, как Николай Егорович не оставил на своих стенах и малой проплешины без изображения товарища Сталина.

Товарищ Сталин в Кремле. На мавзолее. На крейсере. В Первой конной армии. На аэродроме... С Лениным. С Горьким. С Кировым. С Фрунзе. С Ворошиловым... С рабочими. С колхозниками. С женщинами Востока. С героями-летчиками. С папанинцами. С мичуринцами. Со стахановцами. С пионерами... В анфас. В профиль. В три четверти. В полный рост и по пояс. В сапогах и ботинках. С трубкой и без трубки. В военной форме и в цивильном...

На столе стоял бюст Сталина такой величины и веса, которым уже не то что орехи колоть, а, привязавши вместо чугунной бабы к тросу, старые постройки можно крушить.

Много было товарища Сталина в маленькой комнатенке ветерана.

– Ну, показывайте свое сокровище, Николай Егорович, – приступил к делу журналист.

На столе, рядом с бюстом, стояла большая птичья клетка, покрытая темным чехлом. Николай Егорович снял его. В клетке сидел крупный черный ворон.

– Ого! – удивился Рувинский. – Не ожидал... Да, славный птах. Послушаем-послушаем. Ворон – птица мудрая, вздор всякий болтать, наверное, не станет, – радиожурналист приготовил микрофон и магнитофон.

Николай Егорович взял в руки небольшой резиновый хлыстик, щелкнул им по столу и резко скомандовал:

– Голос, Рекс!

Птица по имени Рекс, похоже, не была расположена давать сегодня представление. Ворон молчал:

Николай Егорович просунул хлыст в клетку:

– Голос, Рекс! Голос, кому говорю!

Рекс, увертываясь от плетки, вдруг внятно пролаял.

Сдерживая улыбку, Рувинский заметил:

– По кличке и песни у вашего Рекса. Надеюсь, это не весь его репертуар!

Тон замечания и выражение лица журналиста задели хозяина ворона.

– Не надо сразу придираться. И человек может невпопад сказать... Это он у Тайги нахватался. Я его с последнего места службы привез. Там он в одной клетке с караульной собакой жил, вот и не отвыкнет никак от лая. Иной раз так разгавкается, что соседка опять бежит жаловаться – мешает сыну уроки учить. А ему, учись не учись, по нему зона плачет... Рекс, скотина, другой голос!

Рекс, потоптавшись по клетке, снова коротко гавкнул, но тут же издал какие-то другие звуки. Укротителя они удовлетворили. Голубев вопросительно посмотрел на журналиста.

Рувинский пожал плечами:

– Простите, Николай Егорович, но я ничего не разобрал. Уверен, что и радиослушатели не поймут. Давайте попробуем еще раз.

Рекс, лениво погавкивая, снова некоторое время увертывался от карательных манипуляций своего хозяина, а потом... Конечно, это было что-то сильно отличное от собачьей брехни. Но что?

Рувинский уже виновато смотрел на Голубева.

– «У караула украли карабины»? – предположил он.

Николай Егорович недовольно поморщился.

– Тогда... Что-то про каракуль или Каракалпакию?

– Он сказал: «Слава товарищу Сталину!» – отчеканил каждое слово Николай Егорович. В глазах его была обида.

– Вот как...

– Если бы он славил сегодняшних руководителей, вы бы сразу все расслышали.

– Да право же, Николай Егорович, – ну ни слова не понял! Какие уж тут могут быть придирки к политическому содержанию?

– Я понимаю, соседка понимает, а вы почему-то не понимаете...

Рувинский не стал говорить, что в нелёгком коммунальном житье-бытье соседка Голубева, вероятно, придерживается упаднической позиции «непротивление злу». Он лишь коротко заметил:

– Возможно, Рекс сегодня просто не в лучшей форме?

– Даже если он научится произносить имя Иосифа Виссарионовича Сталина лучше всех ваших дикторов, вы все равно не дадите ничего сказать ему на вашем радио, – махнул рукой Николай Егорович.

– И то верно, – не спорил с этим Рувинский. – Насколько я понимаю, установка на этот счет сейчас такая: лучше о Сталине вовсе ничего не говорить. Ну а когда от этого никуда не деться, то говорить без эмоций.

– Подлая установка! – Николай Егорович что есть силы ударил воспитательным хлыстом по столу, и Рекс, подлой установке вопреки, тут же громко повторил свою здравицу.

– Подлая! Народ любит Сталина, и никто не имеет права замалчивать эту всенародную любовь!

– Народ – он разный, Николай Егорович. Миллионы и миллионы могут возразить вам.

– Вот и плохо, что народ разным стал. Потому и гниль всякая в нем заводится. А при Сталине весь народ как монолит был! К такому ни одна зараза – ни своя, ни заморская, не пристанет. А кто хотел быть «разным» – марш на зону и скули там на нарах!

– И все-таки согласитесь, Николай Егорович, – трудно с умилением вспоминать о деспотизме, давайте назовем вещи своими именами.

– Нет, не давайте! Нет, не назовем!.. Деспотизм! Придумают словечко и давай им народ пугать. Вождь! Вождь он нам был! Был и останется великим вождем на все времена. И плевать мы хотели на все установки!..

Голубев, прихрамывая, зашагал по комнате, громя подлые установки…

Рувинский еще раз внимательно оглядел настенную сталиниану. Самым примечательным экспонатом в ней было большое халтурное полотно над кроваткой ветерана. На таких обычно чинно плавают в ухоженном городском пруду гуси-лебеди, или парочка влюбленных оленей в лесу прислушивается, не подкрадывается ли к ним браконьер.

И здесь тоже был Сталин. В такой же скромной бурке, как и окружающие его чабаны. Ветерок с окрестных гор чуть отгибал ее полы, показывая хорошо начищенный сапог. Аксакал с мудрым морщинистым лицом, вытянув руку с посохом, показывал вождю нескончаемые отары овец, выращенных благодаря отеческой заботе самого великого в истории человечества чабана. Овцы шли правильным строем и ни одна не воротила морды от товарища Сталина. Он удовлетворенно пыхтел трубкой.
При продолжительном вглядывании в картину начинало явственно слышаться молодецкое овечье «Ура-а-аа!», которое тут же подхватывали рабочие, колхозники, стахановцы, женщины Востока, Буденный с Ворошиловым и даже несколько смущенный своим участием в этом хоре Алексей Максимович Пешков.

–...Нас не я один такой, не думайте! – закончил Николай Егорович свой горячий монолог, который Рувинский пропустил мимо ушей

Ему пора было ретироваться. По взглядам на него хозяина можно было догадаться, что тот уже относит его к той испорченной без вождя части народа, которая уже и не народ вовсе, а лишь очередники в исправительную зону.

– Так что продолжайте дрессировку, Николай Егорович. Лучше научите Рекса чему-нибудь политически нейтральному, курьезному... А птица у вас, что и говорить, – всем птицам птица! – подслащивал журналист горечь неудавшегося визита.

– Всяких пижонов-попугаев держать никогда не стану! – сердито говорил ему вслед Николай Егорович. – И пока жив буду...

Он так и не смог до ухода Рувинского из квартиры сформулировать свое кредо дрессировщика. Но и так было понятно, что до пустой болтовни о погоде они с Рексом никогда не опустятся. Ни хозяин, ни воспитанный в клетке сторожевой собаки ворон никогда не забудут лучшего друга караульных.

...Богатым на события выдался этот денек у Николая Егоровича Голубева. Не успел он закрыть дверь за Рувинским, как пришлось открывать ее новому гостю.
Мать будущего каторжанина Павлика, как бы невзначай оказавшаяся в этот момент в прихожей, заметила, с каким необычным почтением встретил ее сосед мужчину, сразу показавшего ему какой-то документ. Но как она ни прислушивалась, а ничего из того, о чем говорили в комнате Голубева, не расслышала. Николай Егорович был тих как никогда. Провожая гостя, был взволнован и подобострастен. А на самом, пороге спросил его:

– Скажите, пожалуйста, товарищ майор, а как сейчас к Иосифу Виссарионовичу Сталину в московских органах относятся?

– Как положено, – сухо ответил московский гость.

... – Значит, о встрече ветеранов девятого мая тот человек узнал от Голубева?

– Да, товарищ генерал. Незадолго до нее он звонил в Горький по межгороду. А когда Голубев сказал ему о предстоящем свидании однополчан в парке Горького, звонивший отложил все свои вопросы до нее.

– Не простой у нас противник, правда, Владимир Кузьмич? Откуда, например, он знает, что Голубев – сослуживец Зарецкого? И как смог найти его координаты в другом городе?

– Вот и я об этом думаю, товарищ генерал. Ведь для этого необходимо иметь какой-то доступ к соответствующему аппарату для таких поисков. Давние события, далекие города, не раз менявшие место жительства люди...

– А еще лучше – самому находиться внутри этого аппарата... Кого еще, кроме нас, та передача «Немецкой волны» могла подтолкнуть к таким активным поискам сокровищ «Красного алмаза»? Кому еще книга Зарецкого могла послужить путеводителем в этих поисках?

– Наверное, в первую очередь, – всем бывшим сослуживцам Зарецкого. И тем, кто вместе с ним прятал сейф, и тем, кто услышал о том давнем событии только сейчас.

– Если слушателем этих передач был кто-то из солдат Зарецкого, перевозивших и прятавших сейф, то ему никого и ни о чем спрашивать не надо. А вот если этим слушателем был кто-то из других бывших сослуживцев Зарецкого... Сможет ли он так поставить вопросы, как ставил их тот человек в парке Горького? Заметьте, Владимир Кузьмич, в книге Зарецкого точной даты события нет. И нет там ни единого слова о том, в какой, так сказать, таре находились драгоценности. Бывший сослуживец Зарецкого, непосредственно не участвовавший в их утаивании, свои вопросы может поставить только так: «Где-то?» «Когда-то?», «В чем-то?» А вот наш таинственный незнакомец точно знает – когда и в чем прятали сокровища «Красного алмаза». Он, как и мы, не знает только – где? И, как и мы, ищет того, кто это знает... Значит, Голубев лишь повторил то, что мы уже знаем от Подшивалова?

– Кроме этого, Голубев заметил, что самым продолжительным у того человека был разговор с Бесединым.

– Ну, продолжительный и многообещающий – для нас это не обязательно синонимы. И все-таки... Где живет Беседин – выяснили?

– В Саратове, товарищ генерал.

– Тогда – в Саратов, Владимир Кузьмич. Что такого наговорил девятого мая нашему противнику в парке Горького товарищ Беседин?


Г л а в а XIII
НАШ ЧЕЛОВЕК

…Когда Партизан понял, что в большом полиэтиленовом пакете находится высшая форма проявления человеческой щедрости – мозговые кости с изрядными шмотками мяса на них, он тут же долгим, признательным взглядом дал понять Диме Иванову, что простой стажер никогда бы не додумался привезти ему такой гостинец, и отныне он, Партизан, еще до выхода соответствующего приказа по экспедиции, намерен считать Диму Иванова полноправным уфологом – со всеми полагающимися этому высокому званию почитанием и послушанием.

Дима никогда не приезжал на полянку имени ХXV съезда без подарков для экспедиции. В этот раз, кроме щедрого угощения Партизану, подарками стали длинный-предлинный самодельный фонарь, мощным лучом которого можно было, пожалуй, шарить в воздушном пространстве сопредельных областей, и три килограмма свежайших пряников «Ночка».

– Дима, ты нас балуешь, – сказал я. – На сладкое мы не заработали. Нам нечем похвастать. За время твоего отсутствия никаких уфологических происшествий на полянке не случилось.

– Случилось астрономическое происшествие, – сообщил Моня. – Вася с помощью твоего телескопа обнаружил новую звездную туманность. Хочет по праву первооткрывателя дать ей имя Светлого Будущего. Как думаешь, Дима, астрономический сектор ЦК утвердит такое название? Как-то двусмысленно звучит – туманность Светлого Будущего. Правда?

Вася тут же доложил Диме о другом астрономическом происшествии:

– А Моня невооруженным глазом обнаружил новую черную дыру. По праву первооткрывателя намерен назвать ее дырой Антикоммунистического злопыхательства. Я думаю, что астрономический сектор ЦК утвердит это название без всяких проволочек. Никакой двусмысленности…

Перед Димой нам было очень неловко наводить тень на плетень. В редкие часы его присутствия на полянке мы сворачивали работу с аномальным грунтом. С тем большей готовностью подхватывали тему разговора, чем дальше она была от уфологии. Нарочито усердно бодались со светлым будущим и антикоммунистическим злопыхательством. Склоняли Диму к рассказам о его новых конструкторских задумках и горячо обсуждали их. Хотели расширить свои астрономические познания. С радостью и подолгу катались на его чудо-велосипеде... Редкие приезды Димы на полянку мы старались превратить в приятные дружеские посиделки, не обремененные уфологическими проблемами.

И в этот раз Дима был добродушен и улыбчив. Однако сразу стало заметно, что он чем-то обеспокоен. Каждый член экспедиции посчитал своим долгом поинтересоваться причиной его кручинушки.

Я, предположив, что Дима не находит каких-то важных составных частей для задуманного им ледокола, подробно объяснил, как добраться до очень перспективной в этом отношении свалки на берегу речки Чермянки в Бибиреве. Там на целую флотилию материала хватит.

Дима отшучивался.

Когда собрался уезжать, потрепал загривок Партизана и сказал:

– Если больше не приеду... Очень рад был, ребята, с вами познакомиться...

Я положил руку ему на плечо и попросил:

– Дима, да окажи ты нам доверие. Расскажи – что за неприятности у тебя приключились?

Немного помявшись, Дима сказал:

– Завтра меня будет судить товарищеский суд.

Казалось, даже Партизан несказанно удивился, услышав, что у какого-то товарищества накопились такие серьезные претензии к Диме Иванову.

Я спросил:

– И кто его организует?

– УЖКХ ЗИЛа – Управление жилищно-коммунального хозяйства. Бабин, его парторг, настоял.

– Ты не давал товарищу Бабину кататься на своем велосипеде? – предположил Моня.

Проступок Димы Иванова был другого рода.

Дима не только хорошо чувствовал металл и конструкции из него, не только отменно владел ножовкой, молотком, напильником, дрелью, но умел обращаться и с более деликатными инструментами и материалами – плакатными и редис-перьями, тушью, гуашью, ватманом, кисточкой... Со всеми теми причиндалами, которые необходимы для создания так называемого наглядного материала, – того убранства красных уголков и ленинских комнат всех советских общежитий и казарм, без которого эти помещения выглядят так же неприлично, как в некоторых краях дама без паранджи.

Мне, как давнему постояльцу многих общежитий, эти помещения и их убранство были хорошо знакомы.

Стратегический наглядный материал развешивается по стенам красных уголков надолго. Большой портрет основателя правящей и единственной в стране партии. Собранные в плакат фотопортреты членов и кандидатов в члены Политбюро во главе с Генсеком. Генсек и члены – в цветущем сорокалетнем возрасте, кандидаты – чуть постарше. Лозунг аршинными буквами во всю стену – «Партия торжественно провозглашает: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Исполненный буквицами поменьше призыв: «Учиться, учиться и еще раз учиться!» Плакат, на котором стоящие плечом друг к другу здоровенные малый и девица целят кулаками кому-то невидимому в глаз и обещают: «Если партия прикажет – комсомол ответит: «Есть!»

Много у партии лозунгов, призывов, приказов. Если бог давал здоровья Генсеку и членам Политбюро, все это хозяйство пятилетками можно было не трогать.

Есть в красных уголках и оперативный наглядный материал. В нем отражены те знаменательные события отчетного периода, которые должны вызывать ликование приписанного к данному красному уголку контингента. Ликовать полагается по случаю очередных съездов, пленумов и других всенародных праздников. Рупором ликования чаще всего служит стенная газета.

…Делая к 1 Мая стенгазету для красного уголка своего общежития, Дима снова поспорил со своими соседями по комнате, что и в этот раз никто не заметит его редакторских вольностей. Поспорил, хотя знал, что УЖКХ ЗИЛа проведет смотр-конкурс первомайских газет всех своих подразделений.

Некоторое время все праздничные стенгазеты висели в своих общежитиях, а потом были свезены в контору УЖКХ и развешаны на стенах ее длинного коридора.
УЖКХ ЗИЛа к смотру-конкурсу отнеслось очень серьезно. Председателем жюри стал его парторг товарищ Бабин. Стенгазеты осматривались добросовестно, без дураков.
Как и все, сделанное руками Димы Иванова, его стенгазета сразу притягивала взоры. Яркая, содержательная, она заставляла надолго остановиться около нее, удивиться краскам, задуматься, посмеяться. Дима не поленился даже сам составить ребус, который членам жюри вот так, на ходу, не поддался. А в обязательной по условиям конкурса парадной передовице, где были помещены первомайские призывы и здравицы ЦК КПСС, каждое заглавное «Да здравствует» и «Слава» были исполнены так многокрасочно, таким замысловатым шрифтом – глаз от них было не оторвать.
Отходя от стенгазеты Димы, товарищ Бабин негромко предположил, что лучшей, пожалуй, при всем старании никому не сделать.

Один из членов жюри, воспитательница конкурирующего общежития, не согласилась с тем, что победитель конкурса, таким образом, предопределен. Она дольше других задержалась около красавицы газеты, выискивая соринку в чужом глазу.

Труды не пропали даром. Ее изумленный возглас заставил всех членов жюри снова поспешить к Диминой газете. Что такое? Нечто предосудительное зашифровано в ребусе?

Нет, ребус был невинным во всех отношениях. Предосудительное обнаружилось в другом. И предосудительность эта была не какая-нибудь, а с явным политическим душком.

Дима и раньше прятал в праздничных призывах и здравицах ЦК КПСС отдельные свои шалости. «Слава героям-строителям египетских пирамид!», «Да здравствуют волки – санитары леса!» и прочие. И всегда это сходило ему с рук. Никто не спрашивал у Димы, почему в годовщину Великой Октябрьской социалистической революции он вдруг славит немеркнущие в веках подвиги Конька-Горбунка? Потому что некому было спросить – праздничные сочинения ЦК КПСС никто не читал!

В номере стенгазеты, представленной на смотр-конкурс, Дима, избалованный ранее выигранными у соседей спорами, пошел дальше. В этой стенгазете вообще не было ни одного призыва и здравицы, сочиненных в ЦК КПСС. Все призывы и здравицы сочинил Дима.

«Слава неоднократным победителям капиталистического соревнования – автостроителям «Тойоты»! «Труженики колхозов и совхозов, равняйтесь на передовиков производства сельхозпродукции – фермеров Баварщины и Оклахомщины!» – этих и подобных им конструкций, где фигурировали строители, передовики полей и другие труженики, никто бы и не заметил. Но вот самую страшную Димину ересь ревнивый глаз все-таки обнаружил.

«Слава банкирам Уолл-Стрита – надежному оплоту капитализма!» – такое святотатство отыскавшая его блюстительница нравов не решалась произнести даже шепотом. Она лишь дрожащим мизинцем показала другим членам жюри эту строку.

Бабин побагровел. Создатель этой стенгазеты хорошо знал, что он будет смотреть ее. Значит, она и задумывалась как вызов ему, Бабину: «Ничего не заметишь, парторг, проморгаешь мое хулиганство. Ты, как дикий туземец, обратишь внимание только на яркую броскую обертку каждого призыва и здравицы, а их содержания не увидишь. Все вы, партийные чинуши, мастаки только по верхам глядеть...» И ведь удалось дерзкому шутнику посадить его в глубокую лужу. Вон сколько смущенных свидетелей этого...

«... В Москве и без наших лимитчиков всякой инакомыслящей швали хватает!» – подвел итог своей короткой гневной речи около провинившейся стенгазеты товарищ Бабин.

... – И чем же, Дима, тебе грозит этот товарищеский суд? – спросил я. – Каким может быть приговор?

Дима невесело усмехнулся:

– Как уже сообщили информированные источники, меня лишат временной прописки в Москве и предложат немедленно возвратиться в бандустан постоянного проживания.

Он сел на велосипед и, прощаясь, поднял руку.

– Подожди, Дима, – остановил я его. – А присутствие представителей уфологической общественности на этом суде допускается?

– Он будет проходить в красном уголке нашего общежития. Вход очень даже свободный. А моих ближайших соседей под расписку обязали прийти туда.

– Ты не будешь возражать, если мы выделим на этот процесс группу моральной поддержки?

Дима молча встал с велосипеда и крепко пожал руку каждому члену экспедиции.

…Утром в ней произошла злая перепалка между худруком и комиссаром. Оба считали себя обязанными войти в группу моральной поддержки. Некого было оставить на хозяйстве.

... – Распетушился, салабон! – впервые позволял себе такие резкие выражения Вася. – От тебя там, наверное, будет больше пользы? Тебе там, наверное, не придется хлопать ушами?.. Тоже мне аника-воин нашелся!

– Моня, дружок, успокойся, – просил я. – Мероприятие – явно с политической окраской. Поэтому явка политруков на него – строго обязательна. Вот меня ты можешь заменить. Хочешь отозвать мою кандидатуру?

На это Моня не посягал.

– Все твои запасы моральной поддержки мы с Васей прихватим с собой. Тебе нельзя отвлекаться даже на самые громкие процессы. Твоя стратегическая жизненная задача – делать себе Имя в искусстве. Вот бери кисть и делай. Вася будет вести стенограмму суда и представит тебе ее с подробными комментариями…

– Партизан, не увязывайся за нами, – пришлось приказать охраннику экспедиции, когда мы с Васей направились в Москву. – Таким подозрительным субъектам нечего делать в красных уголках. Вдруг облаешь там «Моральный кодекс строителя коммунизма» – и комиссару придется отвечать за тебя. Оставайся с Моней и будь беспощаден к любому, кто помешает его вдохновению.

... Народу на товарищеский суд, преимущественно проживающих в этом общежитии ЗИЛа лимитчиков, было мобилизовано много. Мы с Васей с трудом нашли себе места в переполненном красном уголке.

Как повелось, председательствовал в суде какой-то работяга, здоровенный мужик с лицом, наскоро вырубленным в какой-то российской деревне одним топором. Он уважительно прислушивался к инструкциям сидящего рядом с ним товарища Бабина, согласно кивая головой.

Диме было предложено сесть на стул, который специально был поставлен так, чтобы подчеркнуть оторванность подсудимого от сидящих сплоченными рядами товарищей. Встретив глазами группу моральной поддержки с полянки имени ХXV съезда, он благодарно улыбнулся.

– Слово предоставляется парторгу УЖКХ товарищу Бабину Анатолию Александровичу, – пробасил председатель товарищеского суда.

Бабин строго посмотрел на Диму Иванова и начал свое слово.

– Товарищи! Напомню, почему мы сегодня вынуждены прибегнуть к такому серьезному средству советской воспитательной системы, как товарищеский суд. Идеологическая борьба двух миров, двух полярных мировоззрений не ослабевает. Теряющий с каждым днем свои позиции мир капитала не жалеет сил и затрат на пропагандистскую войну. Нет никаких сомнений в том, что он ее проиграет. Но жертвы этой войны с нашей стороны, увы, есть. Легковерные простаки еще находятся. Я им сочувствую. Но сочувствовать тому, кто подыгрывает нашим идеологическим противникам, я, как коммунист, не имею права!..

Давая аудитории время прочувствовать преамбулу своей речи и быть готовыми вынести подсудимому самый суровый приговор, Анатолий Александрович отпил несколько глотков воды.

– Иванов получил временную прописку в столице нашей родины городе-герое Москве. Получил возможность трудиться на одном из флагманов советской промышленности – орденоносном ЗИЛе. Получил место в его общежитии. Пожалуйста, оправдывай данный тебе аванс называться москвичом – работай, учись, в часы досуга посещай театры, музеи, выставки. А что делал в часы досуга Иванов? Откуда растут ноги его идеологического перерождения? Откуда почерпнул он славословия в честь угнетателей рабочего класса и крестьянской бедноты? Он почерпнул их из мутного фонтана, исторгаемого пресловутым «Голосом Америки» и подвизгивающими ему подголосками. Весь свой досуг Иванов, вероятно, и посвящает их холуйскому прослушиванию...

Парторг УЖКХ ЗИЛа вволюшку поплевал в мутные фонтаны и снова посочувствовал тем работникам флагмана советской промышленности, которые не замечают зловонности этих источников информации. Но сочувствовать и потакать тому, кто способствует отравлению информационным ядом других, он не станет. Коммунист, коренной москвич, он, насколько позволяют ему служебные и партийные права, будет пресекать распространение в столице идеологической заразы.

–… Наше общество, ваше, товарищи, рабочее общество вправе оградить себя от выкормышей западных радиодиверсантов. Сорную траву – с поля вон! – закончил товарищ Бабин свое выступление.

Мы с Васей переглянулись. «Выкормыш западных радиодиверсантов» – это может стать основанием и более серьезных последствий для Димы, чем только лишение московской прописки и депортация в бандустан постоянного проживания.

Выступили один за другим два проживающих в этом общежитии лимитчика, вероятно, ещё накануне проинструктированных в УЖКХ товарищем Бабиным. Но оба не столько обвиняли в чем-то Диму Иванова, сколько убеждали образцовый город в том, что за них-то он может быть спокоен. Всю информацию они черпают только из животворных источников программ «Маяк» и «Время», а о пресловутом «Голосе Америки» и по сей день ничего бы не знали, не ведали, не случись этот суд. Как можно было догадаться по ухмылкам сидящих в красном уголке их товарищей, образцовому городу не следовало принимать эти показания за чистую монету.

Тихим и противоречивым стало короткое выступление коменданта общежития. Подчиненная УЖКХ по административной линии и товарища Бабина – по партийной, она в общем и целом поддерживала сегодняшнюю суровую акцию советской воспитательной системы. Однако где-то в сносках, скобках и примечаниях отметила, что Диме Иванову, вероятно, частенько приходилось отрываться от холуйского прослушивания «Голоса Америки» и что-то в общежитии прибивать, красить, клеить, переставлять, погружать-выгружать, выступать чуть ли не за все его спортивные команды...

А воспитательница Нина заданного товарищем Бабиным обвинительного уклона вовсе не поддержала.

…– Дима Иванов – не просто хороший человек. Он – замечательный человек! – ее голосок дрожал от волнения. – Работящий! Безотказный!.. Кто у меня первый помощник? Дима Иванов – вот кто. Без него я – как без рук...

– Не надо, Нина Ивановна, дифирамбы здесь петь Иванову, – перебил ее Бабин. – Это суд, а не церемония награждения.

Нина как будто не услышала строгого замечания.

– Дима – удивительно добрый человек. Его велосипед только на выставках показывать – а кому он хоть раз отказал дать на нем покататься?.. Малышня из соседних домов визжит от радости, когда видит его. Знают, пока всех их не покатает, не уедет...

– Нина Ивановна! – снова недовольно прервал ее Бабин. – Вы упорно хотите превратить товарищеский суд в какую-то мелодраму. Не надо. Вы о деле скажите.

– О деле... У меня такое мнение, товарищи. В этой истории со стенгазетой нельзя делать нажим на какой-то злой антисоветский умысел. Все-таки это, скорее, озорство, тест на внимание... К тому же... Может быть, автостроители «Тойоты» и фермеры Оклахомщины действительно хорошо работают и с них стоит взять пример…

Бабин раздраженно остановил ее:

– «Слава банкирам Уолл-Стрита – надежному оплоту капитализма!»– это, тоже, по-вашему, невинное озорство? С них советскому труженику тоже надо брать пример?

Он ударил в незащищенное место. Нина сникла. У нее язык не поворачивался сказать хоть слово в защиту банкиров Уолл-Стрита.

А у кого он повернется? Собкоры «Правды» на Уолл-Стрите и дружные Кукрыниксы – не последние люди в своих гильдиях. Пройди весь Советский Союз вдоль и поперек, а отыскать в нем человека, симпатизирующего оплоту капитализма, также не удастся, как среди банкиров Уолл-Стрита – хоть одного большевика.

«Эх, Дима-Дима! – говорили большие влажные глаза Нины. – И угораздило же тебя с этими банкирами Уолл-Стрита связаться...»

...– Как хотите, а Дима Иванов – все равно очень хороший, очень порядочный и достойный человек! – твердо сказала она, закончив свое страстное выступление.

В красном уголке установилась тревожная тишина. Суд за столом стал совещаться. По удовлетворенному лицу Бабина было видно, что на весах товарищеской Фемиды «выкормыш западных радиодиверсантов» перетягивает любимца окрестной малышни.

В судах, в качестве одной из сторон, я еще ни разу не участвовал. Ну-ка, как-то сложится моя адвокатская премьера?

Встаю, выкрикиваю: «Позвольте и мне два слова товарищи?» – и, не дожидаясь разрешения, иду к месту для выступления, в спешке отдавив не одну ногу сидящих в том же ряду слушателей.

– А вы кто будете, товарищ? – глядя то на меня, то на Бабина, спросил председательствующий.

– Затируха. Начальник астро-космо-уфологической экспедиции. Дмитрий Иванов работает у нас на общественных началах.

«Уфологию лучше на передний план не выпячивать, – сразу решил я. – Вдруг она для товарища Бабина – тот же идеологический раздражитель, что и банкиры Уолл-стрита».

– Какой экспедиции? – переспросил Бабин.

– Астро-космо-уфологической. Астро-космо-уфология – это новое научное направление, недавно образовавшееся на стыке астрономии, космологии, философии и других естественных и общественных наук.

«Так, ну а зачем я сюда ещё и философию с общественными науками втиснул? – запоздало подумал я. – Ну, да ладно. Едва ли товарищ Бабин устроит мне экзамен хоть по какой-то науке. Парторгу УЖКХ на незнакомом человеке и своё знание марксистско-ленинской философии не стоит проверять. А то как бы не пострадала эта философия от такой защиты ещё больше, чем от любого нападения».

– Что-то я ничего не слышал о таком направлении, – недовольно сказал Бабин, который сразу почувствовал, что сейчас этот шустрый малый станет защищать примазавшегося к подозрительной науке Иванова.

– Тематика нашей работы носит пока в основном закрытый характер, – доверительно объяснил я парторгу УЖКХ незаметность новой науки и, обращаясь уже ко всем присутствующим, торжественно сказал:

– Я уверен, товарищи, что широкая известность астро-космо-уфологии – не за горами. Она – таран в тайны вселенной. За ней – будущее. Именно поэтому астро-космо-уфология – самый любимый предмет в отряде космонавтов...

Я надеялся, что допуска в Звёздный городок у товарища Бабина нет и не будет, а черти никогда не занесут в УЖКХ ЗИЛа никого из космонавтов.

–...Уверенность в этом и привела в нашу экспедицию товарища Иванова. Здесь уже говорилось о его пытливом уме и завидной работоспособности. Со всей ответственностью подтверждаю это. Своим бескорыстным трудом он очень способствует становлению молодой науки... Недавно товарищем Ивановым предложена и научным советом экспедиции одобрена конструкция прибора, который позволит фиксировать астро-космо-уфо-эффекты, в том числе остаточные, намного быстрей и точней всех существующих инструментов. Аналогов такому прибору в мировой практике пока нет...

Адвокаты, как и нищие, сраму не имут. Я многословно и с вдохновением предвосхищал заслуги Димы Иванова перед человечеством, надеясь, что сам-то он не выступит с опровержением.

–...Вся подвижническая деятельность Дмитрия в нашей экспедиций позволяет мне утверждать: товарищ Иванов – завидное приобретение для любого коллектива. А значит, и для любого города, будь он хоть суперобразцовый и трижды герой. Это может подтвердить и присутствующий здесь парторг экспедиции товарищ Тихомиров, – я показал рукой в сторону нашего комиссара.

Вася, вероятно, предполагал, что если наша моральная поддержка и будет активной, то всю ее активную часть добровольно взвалит на свои плечи начальник экспедиции. От неожиданности он пригнулся и втянул голову в плечи. Гимн астро-космо-уфологии и её самоотверженным пионерам пришлось продолжать мне.

Высокое мнение научной экспедиции о деловых качествах Иванова; не имеющий аналогов в мировой практике прибор, способный фиксировать даже загадочные остаточные астро-космо-уфо-эффекты; обостренная тяга к новой научной дисциплине в Звездном городке и прочие-прочие яркие фрагменты моих показаний могли повлиять на членов товарищеского суда. Чтобы предупредить в их рядах шатания, разноголосицу и мягкотелость при вынесении приговора, Бабин стрoго указал мне:

– Советскому человеку недостаточно быть лишь дельным работником. Он должен быть... В первую очередь он должен быть советским человеком, – виртуозно определил приоритеты советского человека Бабин.

Ну, на этом поле мы тоже умеем играть.

– Вот-вот, товарищи! Вот на этом моменте мне и хотелось бы сделать акцент своего выступления. За весь период работы Дмитрия в нашей экспедиции мы не замечали в его словах и поступках ничего, что претило бы высокому званию советского человека. Напротив, как раз с его появлением у нас мы еще острее почувствовали, что живем и работаем в государстве с вполне определенными идеологическими ценностями. Так, например, уже в первый день пребывания в нашей экспедиции товарищ Иванов лично установил в центре полигона с аномальным грунтом стенд: «Все достижения астро-космо-уфологии – на благо строителей коммунизма!» Наш парторг часто советуется с Дмитрием о содержании политинформаций. Товарищ Иванов принимает самое активное участие в создании нашей стенгазеты – «Вестник астро-космо-уфолога». Его последняя статья «Наши корни» – с приведенными в ней провидческими предсказаниями Маркса, Энгельса и Ленина о неминуемом зарождении и расцвете астро-космо-уфологии – была отмечена товарищем Тихомировым на партсобрании экспедиции как одна из лучших концептуальных работ в нашей научной области.

Я снова, в этот раз – требовательно, протянул руку в направлении парторга экспедиции.

В этот раз Вася повел себя смелее. Он привстал и произвел те нехитрые телодвижения, которые производят поэты и композиторы, когда ведущие песенных конкурсов представляют их публике.

Кто-то из лимитчиков даже захлопал в ладоши и восхищенно крикнул: «Ну ты, Димон, даешь!.. И когда только всё успеваешь?..»

Бабин все с большим раздражением смотрел на незваных адвокатов. Он видел, как разлагающе действуют наши показания на членов товарищеского суда. Уж нет у них того прокурорского блеска в глазах, не так прямы спины, не так сжаты губы. Кое-кто уже и ногу на ногу норовит закинуть, с интересом слушая предводителя астро-космо-уфологической шайки.

Бабин наклонился к председателю суда, предлагая тому посадить на место непрошенного защитника. Ну-ка, ну-ка, чья возьмет?

Надо же – заартачился председатель. Ему, видимо, совсем не хотелось показаться свадебным генералом в глазах людей, таранную роль в науке которых провидчески предсказывали еще Маркс, Энгельс и Ленин. Он позволил мне доложить уважаемому суду все, что даровало мне вдохновение.

А даровало оно мне в этот раз немало.

Из моего выступления члены товарищеского суда и все присутствующие на нем должны были сделать следующие выводы: астро-космо-уфология – избранница среди наук; товарищ Иванов уже сейчас в ней – первостатейная фигура и то ли еще будет; его хобби в нашей экспедиции – вынюхивать малейшие проявления антисоветчины и тут же пресекать их.

–...Запомнился и такой случай, – привел я еще один подобный пример. – Как-то вечером один из наших молодых сотрудников предложил послушать по транзисторному приемнику известный своим злопыхательством забугорный радиоголос. Дмитрий тут же возмущенно сказал: «Я бред сивой кобылы слушать не стану. И другим не советую».

– Так вот прямо и сказал: «Бред сивой кобылы»? – подозрительно и зло смотрел на меня Бабин.

– Да-да, так вот и сказал: «Бред сивой кобылы». Это хорошо слышала вся наша экспедиция, в том числе её парторг, который благодарно пожал Дмитрию руку и предложил хоть сейчас дать ему свою рекомендацию для приёма в КПСС, – и я жестом еще раз пригласил комиссара к участию в процессе.

Несколько освоившись с ролью защитника, Вася встал, выпрямился во весь свой представительный рост и сказал коротко, но так, чтобы всем было слышно:

– Дмитрий Иванов – наш человек, товарищи!

Я извинился за свое несанкционированное участие в этом мероприятии УЖКХ ЗИЛа, поблагодарил всех за внимание и сел на место, осторожно обходя ноги лимитчиков.

А все они зашевелились и зашептались. Кто-то крикнул: «Мы за тебя, Дима, держись!»

Да и членам товарищеского суда не хотелось показаться куклами на веревочках.

Бабин что-то сердито требовал от председателя. Тот закрывался от него могучей рукой и возражал. Другие члены суда тоже перечили парторгу УЖКХ. Можно было расслышать: «Так когда это было...», «Вон какой серьезный у них парторг – зря говорить не будет...», «Какой, оказывается, способный и работящий этот Иванов...», «И с космонавтами теперь на равной ноге…» «Пусть себе живет в Москве человек, раз исправился...»

Главная наша надежда оправдалась – временной прописки и работы в образцовом городе-герое Дима Иванов лишен не был. А всякие строгие выговоры и предупреждения – так это чтобы суд совсем уж впустую не прошел, а товарищ Бабин совсем не потерял лица.

… На улице к нам троим подошла воспитатель Нина.

– Я очень рада, что у Димочки такие друзья! – она с чувством пожала руки мне и Васе. – Защитив его, вы и меня защитили. Не так теперь попадет, я ведь тоже лимитчица. Тоже в Москве на птичьих правах.

Мне эти права были хорошо знакомы.

– Да, Нина, вашей сестре не позавидуешь. Воспитателю общежития по должности полагается раздвоение личности. Надеюсь, у вас этот процесс не зашел так далеко, как у нашей бибиревской воспитательницы Дианы Степановны. Порой, в приватных беседах, Диана Степановна – такая махровая антисоветчица, что и пресловутому «Голосу Америки» со всеми его подпевалами за ней не угнаться. Но вот в официальной работе с воспитуемым контингентом – ух, как строга! Тут рядом с ней сам товарищ Суслов диссидентом покажется.

Дима проводил меня и Васю до метро.

– Спасибо, Алик! Спасибо, Вася! Нечего скрывать – не хотелось быть депортированным из Москвы.

– Приезжай к нам почаще, Дима, – приглашал Вася. – Всегда будем рады тебя видеть.

– За тобой, Дима, стенгазета «Вестник астро-космо-уфолога», – напомнил я. – С концептуальной статьей – «Наши корни».

…На полянке я рассказал Моне, как достойно наш комиссар противостоял парторгу УЖКХ ЗИЛа.

– Ай да Васек! – поощрительно хлопал по широкому комиссарскому плечу Моня и тут же нарочито тревожился:

– А вдруг этот жилищно-коммунальный политрук настучит на нашего комиссара в научный отдел московского горкома партии? Вдруг предложит рассмотреть там вопрос: «Об идейной рыхлости комиссара Н-ской астро-космо-уфологической экспедиции товарища Тихомирова и о вытурении его со всех партийных постов»?

– Жилищно-коммунальному политруку до нашего комиссара никогда не дотянуться – руки коротки, – убежденно сказал я. – Комиссары астро-космо-уфологических экспедиций – номенклатура Кремля. Их на всю страну – раз-два и обчелся. Тронь, попробуй, такого...

Единогласно решено было не отвлекать Диму от институтской сессии, а вот сразу после нее рассказать ему правду – в чем кроется истинная аномальность Поляны имени исторического ХXV съезда родной КПСС.


Г л а в а XIV
ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНАЯ ПОМОЩЬ

Горят полководческим азартом глаза маршалов и генералов, собравшихся в подземном бункере у огромной карты с толстыми направлениями главных ударов; матерятся полковники и майоры, налаживая взаимодействие своих поднятых по тревоге еще в предрассветные часы подразделений; усталые капитаны и лейтенанты время от времени командуют охрипшими голосами: «За-а-пе-вай!»; покрытые дорожной пылью солдаты топают и поют: «А для тебя, родная, есть почта па-а-левая...»

Доблестные войска Московского военного округа в учебной схватке мяли бока агрессивному блоку НАТО.

Рота капитана Сапожинского, совершая стремительный пеший маневр чуть южнее Ивантеевки, теснила блок на том участке, который условно считался важным плацдармом натовской военщины где-то в далеком Бенилюксе.

Только-только военщина НАТО чуть перевела дух от могучих ударов роты, только смогла организовать хоть какой-то отпор ей, только стала подумывать о контрнаступлении – как пришлось всей огромной машине блока на целый час давать отбой. Заглохли дизели «Леопардов» и «Центурионов»; перестали стрижами носиться в воздухе «Фантомы» и «Миражи»; в реакторный отсек противостоящего роте с моря атомного авианосца «Саратога» поступила команда: «Стоп машина!» – и нижним чинам корабля было позволено целый час удить треску в океане... Когда какой-то не в меру распетушившийся бригадный генерал недоуменно спросил у своих коллег в штаб-квартире НАТО: «А почему, господа, мы должны давать роте капитана Сапожинского передышку, да еще на целый час?» – смущенный невежеством патрона адъютант укоризненно прошептал ему: «Тс-с, Ваше Превосходительство! Вы, вероятно, забыли, что сейчас по расписанию в роте капитана Сапожинского проводится политзанятие. Это же святое дело! Какие могут быть в это время боевые действия?.. Тема политзанятия – «Интернациональная взаимопомощь в Советской армии». Занятие проводит заместитель командира роты по политчасти старший лейтенант Миненок. Очень грамотный политработник. Нам бы в НАТО таких. Мы бы за полгода искоренили в наших казармах все отвратительные проявления расизма и неуставных отношений...»

... Походная ленинская комната была развернута на берегу речки-невелички.
Основной ее частью были скрепленные дверными петлями и сложенные в походе гармошкой планшеты с плакатами. На правофланговых плакатах – моложавые военачальники Советской армии во главе с министром обороны. На плакатах, посвященных теме политзанятия, были изображены самые драматические моменты интернациональной взаимовыручки военнослужащих и давался краткий пояснительный текст. Солдаты и матросы разных национальностей вытаскивали друг друга из огня пожарищ, вместе задерживали вооруженных до зубов преступников, спасали однополчан от утопления...

Планшеты раскрыли. Рота села на травку, лицом к военачальникам и героям. Полевое политзанятие началось.

Вначале замполит Миненок рассказал личному составу о целях и задачах учения, в котором так успешно участвует их рота. Задачи и цели были масштабны и благородны.

Как поняло большинство солдат, – их ждут. Ждут давно, ждут с нетерпением.
Впереди ожидающих стоит, сложив на застиранном переднике высушенные годами и непосильным трудом руки, бедно, но опрятно одетая старушка. Стоит, смотрит вдаль, крестится... И какие радостные огоньки вспыхнут в её слезящихся глазах, как сразу разгладятся морщины на просветленном лице, когда на горизонте покажется авангард Советской армии, рота капитана Сапожинского. Старушка первой бросится обнимать замполита Миненка и запричитает на тайком от натовских ищеек выученном русском языке: «Ой, заждались вас, дитятки! Ой, заждались, соколики! Почитай, кажный божий день на околицу нашего Брюссельки выбегаем – не пахнет ли с востока красноармейской портяночкой? Ироды из Североатлантического альянса совсем житья не дают угнетенным народам Бенилюкса...»

Затем старший лейтенант перешел к теме политзанятия. Он напомнил солдатам о том, что в их роте служат представители двенадцати братских народов СССР. Интернационализму в Советской армии была противопоставлена дикая межнациональная рознь в казармах НАТО. Существует ли хоть какая-то взаимопомощь у натовских вояк? Как же: например, вместе сподручней кур воровать в прилегающих к базам населенных пунктах или снять на двоих одну проститутку, чтобы еще и на кокаин сэкономить...

Как всегда, хорошо усваивали материал политзанятия старослужащие солдаты, отличники боевой и политической подготовки – рядовой Меркулов и ефрейтор Литвиненко. Отвечали ясно, четко, без всяких там гражданских мычаний и почесываний в затылке. Хуже всего давалась тема молодому солдату, рядовому Байсалбаеву.

– Как у вас плохо до сих пор с языком, рядовой Байсалбаев, – укорял его замполит. – Уж сколько раз слышали слово «интернационализм», а снова на каждой букве спотыкаетесь. Подтянитесь!

Да ведь как тут было рядовому Байсалбаеву сладить с сучковатым «интернационализмом», когда даже в ласкающих слух словах «а для тебя, родная, есть почта полевая» в его исполнении ефрейтор Литвиненко находил тринадцать ошибок, а рядовой Меркулов – все пятнадцать. Это вызывало между двумя старослужащими солдатами трения и споры, для разрешения которых они, при свидетельстве других своих товарищей по призыву, заставляли Байсалбаева петь эту строку в уютных затемненных уголках казармы по семь-восемь раз подряд, но так и не приходили к единому мнению. Вина за это целиком и полностью ложилась на Байсалбаева.

...Дождавшись окончания политзанятия, разведка донесла: теснимый противник намерен пустить на роту танки и, заранее предвидя, что ее и танками не смять, решился пойти на злодеяние – презрев женевские и все прочие договоренности, применить против роты капитана Сапожинского отравляющие вещества.

Плохо дело: местность открытая, речку эту и на самокате можно переехать – есть, где разгуляться танкам. А тут еще и ОВ.

«Одеть противогазы! Приготовиться к обороне!»– отдали приказ командиры и склонились над картой.

Вечное проклятие изобретателям иприта, зарина, бутана! Попробовали бы они сами рыть окопы в резиновых намордниках, когда в них уже через несколько минут лужица влаги подбирается к самым ноздрям.

Трудно бойцам. Но и в такой предгрозовой обстановке старослужащие солдаты Меркулов и Литвиненко находили возможность помочь своему молодому сослуживцу Байсалбаеву сделать правильные выводы из недавнего политзанятия. Из виду его не упускали, чтобы вовремя поправить, предостеречь от ошибок.

– Слышь, Литвиненко, – лежащий на траве Меркулов сладко потянулся и повернулся на другой бок. – А ведь, похоже, что рядовой Байсалбаев так и не понял, что такое интернациональная взаимопомощь. Смотри, он начал рыть окоп сначала для себя.

– Как – сначала для себя? Не верю! – Литвиненко тоже лежит на травке без противогаза, подставив лицо солнцу. – Он разве не видит, что старослужащие солдаты уже нанюхались отравляющих веществ и нуждаются в помощи?

– Еще как видит! Как можно не заметить такой беды. Он только притворяется, что не видит. Лишь бы свою шкуру спасти. Интернационалист называется... А у меня, Литвиненко, все сильней и сильней в ушах тошнит!

– А у меня спина кружится – мочи нет!.. Неужели Байсалбаев, видя наши страдания, не изменит свою эгоистическую позицию? Неужели политзанятие прошло для него впустую? Неужели ему никогда не стать отличником политической подготовки?

– Да, Литвиненко, похоже, зря распинался лейтенант Миненок. Рядовому Байсалбаеву глубоко наплевать на интернациональную взаимовыручку. Так и будем здесь с тобой лежать, пораженные отравляющими веществами. А скоро танки пойдут. Их стальные гусеницы безжалостно вомнут наши дембельские тела в землю…

– …И полевая почта принесет в наши дома скорбные извещения: «Ваш сын, брат и жених, брошенный в беспомощном состоянии рядовым Байсалбаевым, был в лепешку раздавлен превосходящими танками противника. Вечная слава павшим героям! Вечный позор рядовому Байсалбаеву!»

Гуманная педагогика дембелей нужных им плодов не приносила.

Тогда Литвиненко нехотя встал о земли, подошел к старательно роющему свой окоп Байсалбаеву, нагнулся, пережал рукой трубку его противогаза и прошипел:

– Тебе, чурка, что – непонятно? Нам сначала рой, зелень пузатая!

Байсалбаев, не снимая противогаза, выпрыгнул из окопа и резко замахнулся на Литвиненко своей саперной лопаткой. Отличник боевой и политической подготовки присел и закрыл голову руками. Байсалбаев подержал некоторое время лопатку на взлете, потом повесил ее на пояс, снял противогаз, плюнул в окоп и, бережком-бережком, прячась за чахлыми кустиками, пошел прочь от расположения роты.
Занятые работой с картой командиры не сразу заметили потери бойца. В роте капитана Сапожинского одним братским народом стало меньше.

…– Какая духотища! – сказал Вася, засыпая очередную разведочную скважину и аккуратно укладывая на прежнее место дерн.

– Приказом по экспедиции на сегодня назначается летняя гроза с ливнем, – распорядился я. – Будем надеяться, что осадки не надолго прервут нашу бурную уфологическую деятельность... Заведующий аналитическим сектором, доложите, какая часть работ уже проделана?

– Бурим вторую половинку полянки, – доложил Моня.

– Отлично! Со второй половиной должны справиться быстрее. Окрепли наши мускулы, затвердели мозоли, мы стали выносливее. Скоро свершится, товарищи! Скоро мы избавим полянку имени XXV съезда от ее аномальности. Стройные, загорелые, счастливые, мы войдем в Москву с мешками драгоценностей за натруженными плечами, и сутулый, бледный город будет завистливо смотреть на нас и просить помочь ему залатать дыры в бюджете…

Партизан лениво гавкнул – из леса нерешительно вышел солдат. Остановился, всматриваясь в палатку, в полуголых парней с лопатами в руках. Потоптавшись на месте, решился подойти.

– Ви синей?

Мы переглянулись. Никто из нас не понял солдатика-мусульманина.

– Ви синей? – старательно повторил пехотинец.

Я спросил как можно участливей:

– Дружище, ты отбился от могучей Красной армии? Потерялся?

– Патирался? Нэт! – досадовал солдат, что его не понимают. – Я – красьний. Ви какой?

…Разобрались. Рядовой Байсалбаев искал «синих». Искал, чтобы сдаться им в плен. Своими, «красными», он был сыт по горло.

Я вынужден был разочаровать его:

– Нет, товарищ, мы не «синие». Мы вообще из другого министерства...

В честь гостя развернули около палатки наш скромный экспедиционный дастархан.

– Ешьте, пожалуйста, – радушно угощал бойца Вася.

Кудайберген держал себя с достоинством. Ел очень мало, а вот от чая не отказывался.

... – Значит, «старики» замучили? – еще раз посочувствовал я ему.

– Старик плохой. Злой. Носок стирай заставлять... Сам стирать, с-собак! – Кудайберген погрозил темным жилистым кулаком в сторону оставленных им расположений «красных».

– Ты идеализируешь «синих». Этого добра сейчас везде – полные казармы... И есть ли на самом деле твои «синие»? Может быть, это только условный противник на картах ваших фельдмаршалов?

А Кудайбергену так хотелось верить в реальность «синих». Как было бы хорошо найти их. Найти и на долгожданное «Стой, кто идет!» радостно ответить: «Своя идет. Плен идет...» Не может ведь быть служба у тех, кто воюет с «красными», таким же гнусным времяпровождением.

– Вы давно служите? – вежливо спросил Вася.

– Эта висна пришел.

– Присягу уже приняли?

– Ай! – Кудайберген лишь махнул рукой – как махнул бы рукой на вопрос: «А вы с Дарьей Митрофановной уже расписались?» мужчина, вынужденный жениться на Дарье Митрофановне «как честный человек».

Мы просили гостя не стесняться, чувствовать себя среди нас своим человеком и все время иметь в виду, что чего-чего, а чая и сахара у нас вдосталь.

Васе очень не понравилась тональность моих замечаний о нынешней армии. Везде и «полные казармы» дедовщины – с этим он категорически не хотел соглашаться.

– А как ты, комиссар, можешь знать это? – спросил я. – Ты был студент. Военная подготовка у тебя была раз в неделю во дворе института. Все сослуживцы – твои однокурсники, вольный брат студент. Конечно, вольный вольному – всегда товарищ и брат. А солдатушки – это невольники. А где невольники, Вася, там неминуема борьба – кто из них больший, а кто меньший невольник.

– Так уж и неминуема? – упорно возражал Вася, – Неужели нельзя при желании навести в казармах порядок. Для чего тогда существуют в армии политработники всех чинов и званий? – Вася с некоторым смущением упомянул о своих армейских коллегах.

Я, проходивший службу не в институтском дворе, объяснил:

– У политработников всех чинов и званий и так хлопот полон рот. А главных обязанностей две: готовить оптимистические доклады старшим по званию политработникам и строго следить за тем, чтобы окружной газеты доставлялось в каждую казарму ровно столько, сколько необходимо для солдатского сортира.

– Только вот не надо, Алик, всех политработников недоумками выставлять! Есть же подразделения и целые части, где они навели должный порядок. Я иногда читаю «Красную звезду», там встречается материал про это...

– В «Красной звезде», Вася, много чего потешного встречается. Там встречаются даже такие призывники, которые повизгивают от радостного нетерпения – когда же им, наконец, лоб забреют.

– Какие теперь в армии комиссары? – с болью за армию сказал Моня. – Настоящие комиссары сейчас или драгоценные сундуки ищут, или с НЛО контактируют.

Иногда я смягчал антикомиссарские выпады худрука.

– Ты напрасно иронизируешь, Моня. Надо отдать должное Васе: он не допускает в нашей экспедиции неуставных отношений. Я уверен, поручи ему Красная армия даже самый запущенный стройбат, он бы и там быстро навел порядок.

– Можете не сомневаться, – подтвердил такое предположение Вася. – Негодяям спуску бы не давал.

– Тогда стройбат нашего комиссара можно будет показывать как НЛО, – снова не удержался Моня. – Издалека, конечно. Чтобы его ослепительное сияние глаз не обожгло.

– Опять ты, Моня, задираешься, – пожурил я его. – Вместо этого тебе следует задумать полотно. Его рабочее название – «Народные лобзания». На заднем плане картины – тучные нивы, мартены, новостройки... Над каждой нивой, мартеном и новостройкой – транспарант: «Слава генерал-полковнику Тихомирову – неутомимому борцу с дедовщиной!» На переднем плане – лично генерал-полковник в парадном розовом мундире. Он плотно окружен молодыми и старослужащими солдатами, их верными девушками, матерями, представителями общественности, в том числе уфологической. Как прост и доступен он! Какие светлые, одухотворенные лица вокруг! Сколько улыбок! У всех матерей и девушек в руках большие букеты...

–...шпицрутенов, – развивает тему задуманного полотна Моня. – Со светлыми, одухотворенными лицами они вовсю лупцуют проходящего сквозь их строй «деда». На его груди – бирка: «Он отказался вытереть нос молодому солдату».

– Ну, началось, – флегматично сказал Вася. – Вас обоих хлебом не корми – дай только возможность любую тему до абсурда довести.

Когда Кудайберген вдоволь напился чая, я сказал ему:

– «Синие» могут опять сдать тебя «красным». Мужайся, будь к этому готов. В казарме у тебя не будет лопатки отмахиваться от «дедушек». Там с той же целью можно делать другое упражнение. Рассказать, как оно выполняется?

– Рассказат.

– У тебя ведь есть в казарме личная табуретка?

– Ест.

- Резко наклоняешься, берешь табуретку двумя руками за ножки, выкатываешь глаза на лоб и заносишь табуретку над головой того «деда», который приближается к тебе с дурными намерениями. И никаких разговорчиков при этом. Никаких! Тем более – о чести, совести, интернациональной солидарности. Ни на одном из языков братских народов СССР. Любые разговорчики резко снижают эффективность этого упражнения. Можно только мычать и материться. Мычать и материться следует на государственном языке. Можешь материться по-русски?

Я еще не закончил вопроса, а Кудайберген уже доказал, что может. Он вскочил со своего места, намереваясь спрятаться за палаткой. Но было уже поздно.

– Не прячьтесь, Байсалбаев, не прячьтесь! Видели мы вас...

«Красные» обнаружили потерю бойца. К палатке быстрым шагом подходили офицер и сержант. На спине у сержанта висела полевая рация. Он уже что-то куда-то докладывал.

– Лейтенант Миненок, – сняв фуражку и отдуваясь после погони, представился офицер.

– И далеко путь держите, Байсалбаев? – спросил он у солдата. – А рота в это время отражает атаки превосходящих сил противника. Вы – дезертир рядовой Байсалбаев! Понятно?

Стоящий по стойке «смирно» Кудайберген морщил лоб, припоминая, какой из уставных ответов здесь наиболее уместен.

– Ест! – козырнул он.

Лейтенант Миненок махнул на него рукой и распорядился:

– Сержант Гуреев, до приезда за нами машины поработайте с Байсалбаевым. Пусть потренируется в приемах защиты от оружия массового поражения.

Чтобы не смущать научных работников военной педагогикой, сержант Гуреев отвел беглеца в сторонку и стал помогать ему наверстывать упущенное в боевой подготовке.

– Рядовой Байсалбаев!

– Я… – понуро ответил так и не дошедший до благословенных позиций «синих» солдат.

– Надеть защитный комплект!

Плохо получалось у подавленного Кудайбергена в надевании прорезиненного балахона. Какие уж тут нормативы?

Тринадцать раз подряд пришлось ему надевать и снимать защитный комплект, прежде чем Гуреев решил внести новый элемент в занятие. Кроме отравляющих веществ, он применил против салаги еще и атомную бомбу.

– Рядовой Байсалбаев!

– Я.

– «Вспышка справа!»

Бедняга Байсалбаев повалился на землю не в ту сторону, куда приказывают валиться наставления по боевой подготовке.

– Встать! В каком направлении надо ложиться по этой команде?.. Ложиться надо, Байсалбаев, в направлении головой от вспышки. Пятками надо к ней ложиться, понял?

– «Вспышка слева!» – дал Гуреев новую команду.

Ясное дело, получив нагоняй за выполнение прежней команды, солдат заранее был готов плюхнуться на землю в направлении, обратном первому.

– Эх, и дубинушка ты, Байсалбаев! Где у тебя пятки?.. Врезать бы тебе сейчас разочек в хобот – на лету будешь все схватывать...

Натовская военщина едва ли накопила в своих арсеналах столько атомных бомб, сколько потратил их сержант Гуреев на рядового Байсалбаева за каких-то четверть часа.

Мы в это время убеждали лейтенанта Миненка в том, что Кудайберген вовсе не намерен был дать деру в родную Кзыл-Ординскую область. Таким необычным способом он лишь хотел сменить место службы.

Замполит роты сердечно поблагодарил всех членов экспедиции за чай.

– Солдат неплохой. Работяга. С языком вот только беда. Попробуй-ка ему растолковать, что такое НАТО. А в аттестате у него по русскому языку – пять.

– У меня в аттестате по немецкому языку – тоже пять, – припомнил я. – А я на нем не только про НАТО ничего не расскажу, а куска хлеба на неметчине не выпрошу.

– А что ему будет за этот побег? – с беспокойством спросил Вася.

– Да ничего ему не будет. Картошку на кухне неделю почистит после учений.

– Неужели, товарищ лейтенант, у вас такие дикие порядки, что люди бегут?

– Неуставные отношения, как говорится, имеют место, – лейтенант был откровенен с гостеприимными молодыми учеными. – При желании и для трибунала нетрудно собрать материал. Но кому это надо? Из гражданской-то избы не положено сор выносить, а уж из армейской... Вот и ждешь не дождешься, когда «деды»-издеватели демобилизуются. А потом будем ждать демобилизации Байсалбаева. Надеяться, что и ему удастся в последние полгода службы никого не покалечить. А то уж точно без трибунала не обойтись…

…– Желез... Сапсем лапат нэ идет! – Кудайберген уже второй раз сдернул с лица маску противогаза, чтобы еще громче доложить сержанту о помехе.

Гуреев, пользуясь тем, что замполит увлекся беседой с уфологами, заставил Байсалбаева достойно «похоронить» его окурок.

В этот момент над полянкой громыхнул первый удар назначенной на сегодня грозы. И в этот же самый миг меня молнией пронзила догадка – какой «желез» мешает Кудайбергену.

– Не сачкуй! – прикрикнул сержант на салагу, но все же нехотя встал с земли и вразвалочку пошел к «могилке».

Я бросился туда же.

Гурееву было ближе. Когда я подбежал, сержант уже склонился над ямой и лениво ворошил в ней лопаткой рядового.

– Да, здесь какая-то большая железяка...

Я поспешно и грубо отстранил его от края ямы:

– Большая железяка! Ты что – с ума сошел, сержант! Кто тебе разрешил здесь копать?

– А что такое? – недоумевал Гуреев.

– «Что такое!» – передразнил я его, давая себе хоть какое-то время на поиски нужного ответа. – Вы слышите, товарищи, – обращаюсь к подбежавшим Васе и Моне. – Он долбит лопатой катодный полюс нашего уфо-резонатора и еще спрашивает: а что здесь такого? А вдруг замкнет? Ты бы, сержант, еще на минном поле вздумал свой слюнявый бычок хоронить!

– Кто же знал, что у вас здесь... полюс находится? – «стариковские» замашки сержанта вмиг улетучились при виде готовых накостылять ему за варварское отношение к научному прибору ученых. – Надо было знак какой-нибудь поставить...

– Знак! – не прощал я его и за «уфо-резонатор», и за Кудайбергена. – И тогда любой олух уже точно бы знал – где копать и что ломать!

И до этого момента всякий значительный избыток своих эмоций я диагностировал как стресс. Неправильный был диагноз. Оказывается, настоящий стресс – это такая лавина чувств, перед которой дай-то бог устоять бедному рассудку.

Часть этой лавины я обратил в гневный нагоняй сержанту. У моих товарищей не было и такой отдушины.

У Мони совсем по-детски полуоткрылся рот, глаза стали в пол-лица, он, как завороженный, не отрывал их от ямы.

Вася, чтобы унять дрожание рук, сунул их подмышки и все приговаривал: «Хорошо еще, что не замкнуло...»

Есть! Вот они – сокровища «Красного алмаза»!

…– Гуреев, не пререкайтесь, – распорядился лейтенант Миненок. – Аккуратно засыпьте с Байсалбаевым полюс резонатора... Машина за нами уже выехала?

– Так точно, товарищ лейтенант.

Сержант и рядовой быстро засыпали оголенный «полюс уфо-резонатора». Гуреев старательно притоптал землю.

Небо уже плотно затянуло грозными черными тучами. Загуляли между ними и землей длиннущие молнии. Загромыхало так мощно, что, казалось, вся наша полянка каждый раз испуганно вздрагивает.

Полило.

Мы с военными укрылись в нашей палатке.

Дождь лил как из ведра.

Быстро темнело.

Гроза не прекращалась.

За деревьями сверкнули фары автомобиля.

... – И вам всего хорошего!

Гром, молнии, ливень.

Глубокая ночь.

– Сладострастный осмотр и осязание драгоценного сундука придется отложить до завтра, – я лишь констатировал очевидный факт.

От сильнейшего волнения заснуть смогли только под утро.

Продолжу (медленно, неумеючи) форматировать текст.

Г л а в а XV
ВЕРИТЬ!

Такое – переполняющее его до болезненности – возбуждение человеку доводится испытывать считанные разы за всю свою жизнь. Поэтому и просыпаться вот так – от макушки до пяток готовым к немедленным действиям – ему приходится те же считанные разы.

Но не удалось нам сразу после подъема приступить к сладострастному осмотру и осязанию клада.

Даже лицо самого хладнокровного из нас исказила гримаса раздражения.

– Ну вот, этого нам теперь только не хватало! – пробурчал Вася.

Моня в изумлении качал головой:

– Это уже будет посильнее закона подлости. Это уже мистика какая-то!

Она неумело ставила палатку рядом с местом вчерашнего происшествия и с опаской поглядывала в нашу сторону.

Мы отвечали ей такими враждебными взглядами, на которые только были способны в тот момент. А в такие моменты враждебности ни у кого занимать не надо.

– Какая бесцеремонность! – негодовал я. – А все наша беспечность. Уфологическая зона должна быть режимной территорией, а не проходным двором.

Она все так же бросала в нашу сторону взгляды-извинения: да, она, конечно, признает суверенные права нашей экспедиции на эту полянку и просит прощения за то, что устраивается здесь незваной гостьей. Так получилось, что она тоже должна быть здесь и сейчас.

Я подытожил невеселые наблюдения:

– Похоже, надолго устраивается. А методика по выкуриванию с полянки нежелательных персон отработана у нас только для случайных зевак. Для этой дамы придется придумывать что-то на ходу.

Перевел недовольный взгляд на Партизана:

– Ты, бездельник косматый! Хочешь, чтобы мы тебя живодёрам на мыло сдали?

Интонации начальника, осуждающие взгляды других первых лиц экспедиции принудили Партизана наверстывать упущения по службе. Он полетел к непрошенной гостье.

Но если начинал атаку преисполненный самых решительных намерений вояка, то около девушки Партизан преобразился. Она встретила его такой приветливой улыбкой, так широко раскинула ему навстречу руки, будто только ради него, Партизана, красы и гордости этого уголка Подмосковья, и пришла сюда. А уж нашептала, наговорила ему, видать, такого... Так и завилял хвостом, так и запрыгал вокруг нее козликом. Вот уже она треплет его за ухо, а он млеет от восторга.

– Предатель! – осудил поведение Партизана Вася.

– И даже никакой чечевичной похлебки для этого не понадобилось, – горько усмехнулся Моня, глядя на идиллическую картину.

Служебное положение обязывало меня положить конец этой идиллии.

– Нас такими телячьими нежностями не возьмешь... Так не хочется в этот торжественный день употреблять сильные выражения, но никуда от этого не деться. В хорошем обществе не принято заглядывать через плечи тех, кто в поте лица вскрывает сундуки с драгоценностями. Резкого дипломатического демарша не избежать. Барышне должно быть предложено сматывать отсюда удочки.

Она уже почувствовала неизбежность дипломатического демарша и предупредила его, сама направившись к нам.

Партизан вьюном вился вокруг нее, а потом припустил к нам с радостной мордой: «Вы только посмотрите, кого я к вам веду! Правда, у меня губа не дура?»

Она подошла, беззащитно улыбаясь.

– Здравствуйте! Меня зовут Юля.

Мы едва кивнули головами.

– Вот видите, с некоторыми из вас я уже подружилась, – заискивающе сказала она, гладя загривок трущегося у ее ног Партизана.

Мы молча хмурились.

Она посерьезнела.

– Я вас очень прошу, не прогоняйте меня, пожалуйста!

– Девушка, сейчас эта поляна – научный полигон, и присутствие здесь посторонних лиц... Неужели вы сами этого не понимаете! – холодно сказал я.

– Я пробуду здесь недолго. Всего несколько дней. Путаться у вас под ногами я не стану...

Эге! Не до сегодняшнего вечера, а несколько дней она здесь, оказывается, намерена торчать. А нам за эти дни высохнуть от переживаний?

– Сосредоточенной работе мешает одно лишь присутствие постороннего человека рядом, – я все добавлял холода в свой голос.

– Я буду очень стараться, чтобы мое присутствие здесь было как можно менее ощутимым для вас. Вот увидите, я буду тиха и незаметна, как мышка-норушка.

…Ее жалкие потуги перейти на шутливый, свойский тон не нашли ответа. Процесс выкуривания продолжался. Мы молча, набычившись, смотрели на нее.

– Я объясню мою настойчивость, – засуетилась она. – Я пишу книгу. Ее тема – аномалии. Аномалии, в происхождении которых можно предположить участие неизвестных нам разумных сил. Основная часть книги будет посвящена НЛО. Большой-большой вопрос, удастся ли когда-нибудь издать такую книгу, но написать ее я должна. Должна, понимаете!

Она сделала решительный жест маленькой ладошкой, который, вероятно, уже не раз видели недоброжелатели аномалий, НЛО и ненаписанной еще книги.

– Вот уже долгое время мы ничего интересного здесь не замечаем, – все так же нелюбезно сказал я.

– Да-да, ни одного контакта, – подтвердил Вася.

– Наверное, аномальный сезон уже закончился, – предположил Моня.

– А вдруг?! – почти вскрикнула она. – Вдруг как раз сегодня, вот сейчас, здесь снова произойдет что-то чудесное?.. Я вас очень-очень прошу: разрешите мне побыть здесь какое-то время, а? Ну, пожалуйста!

Вот уж злую шутку сыграет с нами судьба, если сейчас на полянке действительно случится какое-нибудь уфологическое происшествие. Вдохновленная им, эта дамочка застрянет здесь надолго. Привлеченные ее громкими, радостными причитаниями, сюда валом повалят почитатели и критики еще не сооруженного трактата. Около «мышки-норушки» начнутся такие гам и суета, что только держись. И пока она не наворочает тысчонку-другую страниц, столпотворение на полянке имени ХXV съезда не прекратится. Ну а ее и подавно калачом отсюда не выманишь.

Нет уж, барышня! Мы ничего не имеем против аномалий, НЛО, книг, им посвященных, и даже против авторов этих книг – но только не тех, которые так неудачно выбирают место и время шастать в поисках материала для своих книг. Что это за манеры? В конце концов, на уфологические открытия тоже должны распространяться авторские права и этические нормы – все пенки и сливки с них снимают первооткрыватели, и только крайние тщеславие и невоспитанность могут позволить кому-то примазаться к этому творческому процессу.

«Вам должно быть стыдно, барышня! И лучшее, что вы можете сейчас сделать, – это катиться отсюда колбаской до Малой Спасской!» – жестко говорили ей глаза всех трех уфологов.

Кусая губы, девушка медленно пошла в сторону своей так и не поставленной палатки. Она сутулилась, ее хрупкая фигурка стала еще меньше.

Мы удовлетворенно переглянулись: выкуривание, кажется, удалось.

Но вдруг она выпрямилась, резко повернулась, снова подошла к нам и попросила меня отойти с ней в сторонку.

...Что могли наблюдать в это время Вася и Моня? Девушка говорила что-то начальнику экспедиции, все время глядя прямо ему в глаза. Сказав, с высоко поднятой головой пошла к своим вещам. Начальник, потоптавшись на месте, сначала медленно направился к ним. Потом остановился. Наверное, они не узнавали Главного Теоретика уфологии. Лицо человека, который, как будто, всегда был запанибрата с любой неожиданностью, должно было удивить их. Я и сам догадывался, что сейчас на нем отражено только одно чувство – беспомощность. Что же надо делать вот сейчас, в эту минуту?

Не доходя до ребят, я резко повернулся и, убыстряя шаг, пошел за Юлей. Вася и Моня сразу направились за мной.

– Позвольте, Юля, мы вам поможем, – и виновато, и в то же время не терпящим возражения тоном сказал я.

– Буду вам очень признательна, – просто, без всяких многозначительных интонаций и взглядов, ответила Юля. – К стыду своему, для меня что палатку поставить, что чум или юрту возвести. Не пройденные науки. А туда же – за туманом... Во всём решила положиться на вашу милость…

Вася и Моня участвовали в нехитром деле, не задавая никаких вопросов. Они не знали – что я им потом расскажу. Но оба заранее понимали: после моего рассказа и они уже никогда не смогут указать этой девушке на дверь нашей полянки.

Все вместе быстро поставили маленькую Юлину палатку. Уложили в нужном порядке ее вещи.

… – Мы всегда к вашим услугам, – сказал я, оглядываясь – что бы еще полезного для нее сделать?

– Благодарю вас! Какой, оказывается, красивой может быть правильно поставленная палатка. И каким основательным укрытием. Теперь некоторым взбалмошным бабёнкам сам черт не страшен, – Юля старалась весело улыбаться.

Перемежая топтания с рассуждениями о местных погодах, мы еще некоторое время побыли рядом о ней, потом пошли к своей палатке.

Зашли. Сели.

По моему отрешенному взгляду ребята понимали, что едва ли кладоискательскому азарту править отныне бал настроений на полянке.

Я передал друзьям слова девушки.

Юля хотела успеть. А времени на то, чтобы успеть, ей, как она догадывалась, отведено совсем немного. Поэтому она отчаянно хотела успеть сказать то, во что свято верила. Жизни нет предела! Она – всегда. Она – везде. Она, добрая, умная, сильная, любопытная, веселая, наведывается к нам из других уголков и времен Вселенной. И то, что по неразумению своему мы считаем аномалиями, что коряво называем НЛО, – это тоже Она. Воспеть Ее, всепобеждающую, считала девушка своим призванием. Ею уже много собрано, продумано, прочувствовано. Есть, что сказать ей в своей книге. И как это сказать – она тоже знает. Но какой-то яркой, убедительной красочки этой работе может не хватить, если ребята не позволят ей побыть на этой чудесной полянке. Всего несколько дней. Она сердцем чувствует, как удесятерятся здесь ее силы. Она просит их быть великодушными. И тогда она обязательно допишет, доскажет, докричит – чтобы, оказавшись вплотную у таинственной черты своей земной жизни, благодарно прошептать: «Успела!»

Как никогда тихо стало у нас.

Напуганный нашей неподвижностью и молчанием, Партизан заскулил.

Но тревожно скулить Партизану пришлось недолго. Растерянность в палатке скоро сменилась решительностью.

В едином порыве был утвержден строжайший приказ по экспедиции: «Верить!»
Верить в то, во что так верит Юля, что стало высоким смыслом ее жизни. Верить каждый миг, сверять с этой верой каждый свой шаг. Не только ни слова, но даже ни одного подозрительного прищура в сторону аномалий и НЛО.

Я распорядился:

– Вася, ты как самый крупный и солидный из нас, назначаешься Главным Инквизитором экспедиции. Твоя обязанность – безжалостно карать всех отступников от уфологической веры как среди личного состава, так и среди туристов. Пресекать на корню всякие сомнения в выдающихся аномальных свойствах нашей полянки. Особо упорствующим в своих заблуждениях еретикам поджаривать на примусе пятки. Бензина не жалеть!

Главный Инквизитор экспедиции так поспешно и согласно кивнул головой, что можно было не сомневаться: скоро на полянке имени ХXV съезда КПСС запахнет жареным.

Наша уфологическая легенда. Над ней надо срочно поработать. Поработать добросовестно. Убрать тяжелые несообразности, подозрительную пестроту и точность деталей, едва замаскированную усмешку. В своих рассказах мы больше не посмеем фамильярно приближаться к НЛО. Увидев его, мы остановимся, замрем и широко распахнутыми глазами будем смотреть на славных покорителей пространства и времени. Глаза будут обманывать: неопределенные размеры, меняющиеся формы, исчезающие краски... И только одинаково восторженно-приподнято будет в душе и на сердце у каждого.

– Итак, друзья, руками НЛО больше не трогать, – просил я. – Обо всем конкретном – очень скупо. Жесточайшая самоцензура в пересказе подробностей. Зачем надо перевирать с болтами и заклепками? А вот уфологическим ожиданиям и надеждам, напротив, никакого укорота не давать. Фантазии никогда не врут. Это только в чужом для них времени они – всего лишь фантазии.

– На те дни, которые Юля будет здесь, нам следует забыть про драгоценности, – приступил к исполнению своих инквизиторских обязанностей Вася.

– Да, препогано получится, если она почувствует двойную игру, – сказал Моня.

Я подхватил:

– Про драгоценности забыть начисто! Выкинуть их из головы. Грош нам цена, если Юля хоть на мгновение заподозрит в наших словах и поступках двойную игру.
Мы уфологи. Мы увлечены, мы больны НЛО. Мы влюблены в эту необычную полянку. И потому так ревниво встречаем здесь своих товарищей по цеху. Нас надо понять и простить. Мы очень надеемся, что вечером Юля не отклонит наше приглашение на совместное примиряющее чаепитие.

Как никогда старательно и серьезно работали мы в этот день с аномальным грунтом.

После работы вытащили на свет божий все свои церемониальные и неприкосновенные запасы: шоколад, варенье, пряники «Ночка», индийский чай...

– Угощение будет, как говорится, не хуже, чем у людей, – резюмировал я. – Прошу команду привести себя в порядок.

Мы пошли в лес, к ручью, смыть с себя аномальную пыль, побриться.

– Моне пока брить нечего, – заметил я. – Может быть, поручим ему собрать букет полевых цветов? Дело ответственное. Как думаешь, комиссар, Моня уже знает толк в букетах? Ему уже приходилось томиться с ними под часами?

Чуть помявшись, Вася сказал:

– А что если этот букет соберу я? В семейных турпоходах с малых лет доводилось собирать цветы для мамы и бабушки. Сестренке даже венки сам плел...

Мы с Моней переглянулись: вот как быстро определился на полянке первый человек, который будет готов где и сколько угодно томиться ради Юли.

– Правильно, комиссар, – сказал я. – Тебе по протоколу вручать этот букет – тебе его и собирать.

Приготовили чай.

Причесались. Оглядели и сдули друг с друга видимые и невидимые соринки и былинки.

… – Шагом марш! – негромко скомандовал я, и все вместе мы пошли к Юлиной палатке.

Вася все время был на полшага впереди нас с Моней. Но раньше всех около своей новой хорошей знакомой оказался Партизан. Он бесцеремонно заскочил к Юле в палатку.

Она вышла наружу. Взгляд ее был насторожен.

Мы подошли. Чинные, серьезные, еще не смеющие предупредительно улыбаться.

– Позвольте, Юля, пригласить вас в нашу скромную резиденцию на чай, – Вася слегка поклонился и протянул девушке большой букет полевых цветов.

– Ой! – ее глаза счастливо вспыхнули, и она так по-женски прихлопнула в ладошки.

– Спасибо, ребята! – взяв букет в руки, Юля поднесла его к лицу. Русые волосы легли на лесное разноцветье.

– С большим удовольствием принимаю ваше любезное предложение, – она не переставала счастливо улыбаться. – Я только на минутку заскочу в свой будуар, ладно?

– Партизан, ты куда, бессовестный! – крикнул Моня уфологу-наблюдателю, когда тот снова, как к себе домой, забежал в Юлину палатку.

– Партизанчик, дружок, ты ведь никому не скажешь, что у барышни нет для такого торжественного случая ни одного приличного вечернего платья, – громко, весело говорила Юля.

…Причесанная, слегка подкрашенная, она вышла из палатки, высоко поднимая над головой большую коробку конфет.

– А-аа! Спорим, у вас таких нет?.. Когда брала, решила про себя: примете – сгодятся для представления. А прогоните – так сяду где-нибудь в лесу на пенечке и слопаю их с горя в один присест.

Невысокая, худенькая девушка как будто действительно была счастлива в эти минуты. Но сквозь задор и веселость проглядывало иногда и другое выражение ее глаз – просьба о том, чтобы не только на полчаса хватило нас быть такими приветливыми.

Уже вчетвером, не спеша, пошли к штаб-квартире экспедиции. Впереди радостно трусил Партизан.

– Как вам, Юля, наша полянка имени ХXV съезда? – спросил я, завязывая беседу.

– Поляна имени исторического ХXV съезда родной КПСС, – будто бы шепотом, будто бы тайком от Васи, поправил меня Моня. – Ты забыл – комиссар рядом...

– Да-да, – поправился я. – Поляна имени исторического ХXV съезда родной КПСС. Наш комиссар не терпит никаких усекновений в ее титуле.

– Очень, очень милая полянка! Мне здесь так нравится. У нее такой серьезный титул?

– По настоятельной просьбе партийной прослойки нашей экспедиции, – задавал я обычный тон общения на полянке с таким громогласным титулом.

– Тогда, надо думать, у вашей экспедиции – большая и авторитетная партийная прослойка, раз уваживаются такие необычные ее просьбы, – Юля с готовностью принимала такой тон.

– Она у нас – больше всех, – Моня уважительно показал на Васю.

– Но никогда никого не подавляет своей величиной и авторитетом, – так же уважительно сказал я. – Наш комиссар снисходителен к анархическим шараханиям беспартийных товарищей.

– А вот я, Юля, – тут же заметил Вася, – к сожалению, не могу сказать о снисходительности ко мне беспартийных товарищей. Заклевали. Их двое, а я один.

– Хотя у меня и не совсем прямое родство с КПСС, но из соображений справедливости я готова стать вашей союзницей, Вася. Если вы, конечно, примите меня под свои знамена. Надеюсь не стать обузой вашего партийного лагеря.

– А какое такое у вас, Юля, родство с КПСС? – не удержался спросить я.

– У меня мама с папой – коммунисты. Самые добрые на земле люди. Но вот когда бросишь в их коммунистический огородик хоть маленький камешек... О-оо, тогда только держись! Мне хорошо знакома их боевая аргументация. В ней встречаются очень остроумные и убедительные пассажи. Мы с вами, Вася, возьмем их на вооружение. Алику и Моне придется нелегко.

– Спасибо, Юля! С радостью принимаю ваш союз, – Вася смотрел на девушку с чувством большим, чем простая благодарность. – Хотя нам и вдвоем трудно будет противостоять этим краснобаям...

Уже первые минуты примиряющего чаепития должны были рассеять опасения Юли. Нет-нет, они больше никогда не обидят ее. Ни словом, ни бестактностью. Они сильнее своих слабостей.

... – Как завидую я вам! Вы видели их. Их! Сколько смелых мыслей и сильных чувств это рождает, правда? Они – посланцы нашей великой надежды. Они – привет нашего будущего. Как бережны они с нами: не напугать, не навредить, не нарушить естественный порядок вещей. Они приближаются к нам осторожно, как взрослые к люльке: видишь, малыш, какие могут быть крылья у Бессмертной Жизни. Вырастай и ты до своих высоких полетов... Как люблю я смотреть на небо! Смотрю – и порой отчетливо ощущаю какой-то зов оттуда. Сердце пронзает предчувствие: вот-вот, в следующее мгновение, широко и приветливо распахнется небо, и поманит меня туда чудесный знак! И закружится счастливо голова, и подхватит меня могучая и добрая полетная силам, и наполнится душа ожиданием Великой Красоты! И хотя чувствую – не из близких краев этот зов, и не вернуться мне потом обратно, – а не пугает, манит меня небо! Значит, нужна будет Т а м и моя малая толика. Значит, и без меня неполна будет Великая Жизнь...

И мысли не возникало у нас перебить страстные слова девушки легковесным комментарием или ироничным замечанием. Мы внимали ей как проповеднице – неизвестной нам высокой и человечной религии.

Юля улыбнулась:

– Всех ребят с НЛО я называю про себя Старшими и люблю мысленно поболтать с ними о том, о сем. И нисколько не боюсь быть в этом общении глупенькой, смешной. Знаю: они все поймут. Ведь они – Старшие... Не понимаю тех везунчиков, которые с каким-то паническим ужасом вспоминают о встрече с инопланетянами. Да предложи мне эти ребята полетать на своих чудесных машинах – я бы ни секунды не колебалась. Я бы сама побежала к ним навстречу. Им бы меня потом долго еще пришлось уговаривать «освободить салон», – последние слова Юля попыталась произнести металлическим голосом вагоновожатого на конечной остановке трамвая.

– Юля, не обижайте нас, угощайтесь, пожалуйста! – Вася настойчиво пододвигал к девушке все сладости и вкусности экспедиции.

– А девичья талия?.. Ну, хорошо. Я приналягу на ваше замечательное варенье, а вы должны расправиться с моими конфетами. Съесть! Все без остатка! И запаха от них не оставить! Знаете, как я надуюсь, если вы этого не сделаете... А фирменный чаек экспедиции – вот это чай! – с наслаждением прихлебывала его Юля. – Это уже не просто чай. Это мифы и сказки Востока. Это – джунгли, слоны, магараджи... Моя особая признательность тому, кто заваривал... ой!.. Тому, кто творил этот напиток!

– Мифы Востока, по его настойчивой просьбе, было доверено творить нашему комиссару, – доложил я.

– Спасибо тебе, Вася, большущее! – благодарно взглянула Юля на польщенного комиссара. – Ублажил – так, кажется, говаривали в старину?

Все теплей и уютней делался наш кружок. Мы не щадили друг друга, чтобы вызвать у Юли новую улыбку. Она была дружески внимательна ко всем нам и не скупилась на комплименты каждой нашей удаче.

… – Слушай приказ по экспедиции! – приосанился я. – В нашем штатном расписании учреждается новая должность – Главная Смотрительница неба. Мы копаемся в земле, а твои обязанности, Юля, – обозревать небеса. Инструмент для обозрения у нас имеется.

– Слушаюсь и повинуюсь! С нетерпением жду счастливого момента вступления в должность. Обязуюсь обозревать небеса самым тщательным образом... Я уже говорила: смотреть в небушко – это для меня лучшее времяпровождение. А в телескоп! А в такой компании! Праздник!.. Как мне повезло, ребята, с вами. Спасибо вам огромное за вашу доброту!

Юля вела себя так – как будто и не было недавних попыток выкуривания ее с полянки.

– Это нам, Юля, повезло, что вы пришли к нам, – убежденно сказал Вася.

Я был убежден в этом не меньше комиссара:

– Теперь мы будем смотреть в небо твоими глазами, Юля. Оно уже никогда не будет для нас пустым. А для Старших ты станешь Чрезвычайным и Полномочным послом нашей экспедиции.

– И мы своего посла в обиду не дадим, – вот и Моня принял Юлю как очень близкого человека.

По какому-то молчаливому уговору только мне сразу было позволено называть Юлю на «ты». По тому же уговору ей было позволено всё.

…Мы проводили Юлю до ее брезентового домика. Еще старательней укрепили каждый колышек, натянули каждую веревочку, расправили каждую складочку. По очереди бегали в штаб-квартиру и приносили ей радиоприемник, фонарь-прожектор и, как мы его представили, – Заслуженный примус аномальной зоны «Шмель». Она улыбалась, качала головой и приговаривала: «Господи, ну что бы я без вас делала?»

– Партизан! Тебе дорога твоя репутация? – строго спросил я.

Партизан заелозил брюхом по земле, полагая, что таким вот образом лучше всего подтвердит свою безупречную репутацию.

– Тогда бди! Ты назначаешься персональным телохранителем Юли с освобождением от всех других своих обязанностей. Если хоть один тушканчик прошмыгнет в ее палатку... Ох, не позавидую я тогда твоей партизанской шкуре!

– Хороший будет у меня телохранитель, хороший. Вон какой богатырь! – поглаживала Партизана Юля, успокаивая чувствительного к строгостям начальства служаку.

– Спокойной ночи, Юля!

– Спокойной ночи, ребята! Спасибо вам огромное!

Почему Бессмертная Жизнь не всегда покровительствует своей и без того недолгой земной частице? Почему она порой так рано призывает куда-то как раз тех, кто так много обещал на Земле? Это ее избранники? Её светоносный авангард? Их уже ждут другие времена и пространства? Они – уже Старшие?.. А здесь, среди нас, они только для примера? Чтобы искры высокого накала их короткой земной жизни долго еще воспламеняли наши сердца и души. Звали нас расти. Дарили нам самую великую надежду – МЫ ЕСТЬ ВСЕГДА!

«Спокойной ночи, Юленька! – еще и еще раз шептал про себя каждый из нас. – Да будет непоколебима вера твоя! Да хватит нам ума и сердца не поранить ее холодом сомнения и насмешки. Спокойной ночи!»


Г л а в а ХVI
ПЛОТЬ ОТ ПЛОТИ

Как барышня на выданье внимательно высматривает вокруг себя подходящего жениха – жить с кем? – так сознательный советский читатель высматривает в литературе положительного героя – равняться на кого? Капризна барышня на выданье. Взыскателен советский читатель. Нелегко угодить им женихам и литературным героям.

Редок, ох как редок в литературе положительный герой. Не герой-однодневка, а тот, который приходит надолго, целым поколениям в назидание. Живой, а не списанный с того широкоплечего парня, который в специально выданном ему по такому случаю новом комбинезоне утверждает с тысяч плакатов: «Мы придем к победе коммунизма!» – и при этом так старательно тянет вверх свой партбилет, будто идти ему к этой победе все время прядется в каких-то нечистотах по самую шею.

Создавать положительного героя во все времена было непростым делом. И у великой русской литературы с такими удачами не густо, и в мировой их – кот наплакал. Положительный герой и титанам часто оказывался не по зубам.
Графа, в которой числятся убедительные положительные герои, – самая пустынная в литературных отчетах.

Для улучшения статистики причислить к положительным героям все известные в литературе влюбленные парочки? Но в этой ли графе им место? Разве не в колонке извращений и психозов должна фигурировать в литературных гроссбухах любовь до беспамятства? Что от нее пользы государству, обществу, родственникам влюбленных? Как от козла молока. Тут всегда одна забота – подальше держать от них все острое, ядовитое, заряженное. Иначе они обязательно найдут повод применить такие находки во вред себе и другим.

Посчитать положительными героями особо удачливых фронтовых рубак и стрелков? А можно ли признавать положительными деяниями кровопускательные упражнения с сабелькой, «Максимом» или 480-миллиметровой осадной мортирой? Надо ли торопиться называть примером для подражания виртуозов этих инструментов?
А каковы они будут в мирной жизни? Не опостылеет ли она им уже через неделю после победного салюта? Не позовет ли властно привычное дело? Не потянет ли как-нибудь с той же сабелькой или мортирой на большую дорогу выйти – самому поразмяться, любимый инструмент в деле проверить?.. Кроме того, все военные подвиги только по одну сторону фронта отмечаются в наградных листах. По другую сторону память о них – в похоронках.

Нет, выдергивать какого-нибудь обезумевшего удальца прямо из битвы – тоже не корректное решение задачи для беллетриста, вознамерившегося написать положительного героя. Герои битвы – это, как и буйновлюбленные, предмет и забота, прежде всего, психиатрии.

Настоящий положительный герой – герой мирной созидательной жизни. Создать такого – верхняя планка писателя. Очень высокая планка. Большинство сочинителей и не пытаются взять ее. Знают, чувствуют: не их это высота. Берутся за то, что попроще. Глупцов, злодеев, повес, страдальцев всех разновидностей страданий – этих персонажей сообща наплодили на любой вкус. А уж проходимцев всех калибров...

Вот кто царствует в литературе! Вот кто ее блеск и слава! Пройдохи удаются на всех языках, во все времена, во всех сословиях. Почти вся занимательность и остроумие мировой художественной литературы – это их проделки. Без них она была бы всего лишь огромной лужей слез, на берегах которой валяются принадлежности для смертоубийства и жертвы их удачного применения.

Шельмеца писать – милое дело. Материал для него на любой мало-мальски наезженной дороге прямо под ногами валяется – подбирай, не ленись.. Ему окажутся полезными даже самые никчемные на первый взгляд предметишки – латанный-перелатанный сюртучок на три размера меньше нужного, две перчатки разного цвета на одну руку, часы без стрелок, просроченный билет хоть куда, ржавый ключ неизвестно от какого замка, пилюли неведомо от какой болезни... Ему все пригодится – даже дыра в кармане и вошь на аркане.

А попробуй-ка собери материал для положительного героя. Сколько обойдешь, сколько осмотришь, сколько всего придирчиво отберешь и бережно уложишь в литературную торбу. А принесешь ее домой, вывалишь собранное на письменный стол, принюхаешься – и почти все это добро с каким-то душком.

Честь и хвала тому, кто берется писать настоящего положительного героя! У таких начинаний – глубинные, выстраданные позывы.


Леонид Андреевич Беседин чувствовал в себе такие позывы.

Его последней вышедшей в свет книгой стал роман «Глубокая борозда». Монументальное художественное осмысление истории крестьянской семьи Гладышевых на крутых изломах века всеми признавалось большой, серьезной работой. Но даже очень большая и очень серьезная работа совсем не обязательно становится всеми признаваемой творческой удачей. Хуже того: честный автор порой и сам не признает ее бесспорной творческой удачей.

Вот и Леониду Андреевичу «Глубокая борозда» не даровала того счастливого чувства, которое и должно венчать работу всякого художника: «А ведь хорошо получилось, черт побери! Не убавить, не прибавить!» Видел-видел он слабости своей книги. Не отворачивался брезгливо от ехидной рецензии одного из столичных журналов: «...Вот и здесь, рассказав на девяти страницах, как устроен чересседельник, подбрюшник и другие составляющие конской упряжи, автор спохватывается и вспоминает, что кроме мерина Сивки есть в семье Гладышевых и другие персонажи, пусть и не такие яркие. Снова ждешь характеров. И снова ожидания не сбываются. Но ведь Беседин, будем к нему справедливы, с первых страниц своего романа и не скрывает того, что внутренний мир героев для него – сторона десятая. Его долг – дать читателю полное представление о коневодстве, кладке русских печей, рытье колодцев, самогоноварении, тушении деревенских пожаров, заточке кос, засолке маслят, об устройстве мельниц, токов, телег, громоотводов, завалинок, плетней, сепараторов, рукомойников, ухватов, балалаек... И с этой своей задачей автор справляется. Здесь он убедителен. Здесь ему веришь. Отхожее место на огороде Гладышевых уже не спутаешь ни с каким другим...»

Злой критический перехлест? Конечно. Но не мог Леонид Андреевич не разглядеть в этих словах и горькой правды. Да, роман оказался перенасыщен деталями, совсем не обязательными для художественного произведения. И прав, ох как прав злюка-критик: не было в книге фокуса для читательского глаза. Не оказалось в романе крупного, яркого, рельефно очерченного и стоящего несколько особняком от других персонажей героя – мерки, по которой советскому читателю захотелось бы выстраивать и свою судьбу.

Должен, должен быть в крупном произведении и герой под стать ему. Как написать такого? Его не сочинишь, из пальца не высосешь. У него обязательно должен быть реальный прообраз. Правильный выбор его – половина успеха.

И задумав свой следующий роман, Леонид Андреевич первым делом позаботился об этой половине успеха.

«Большая плавка» будет компактным, не более 400 страниц, произведением. Иван Богатырев – стальным стержнем его. И не надо сочинять и конструировать Ивана. Такой человек должен быть где-то рядом. Его надо найти и взять таким, какой он есть, – плоть от плоти народной.

В парткоме подшипникового завода к просьбе Леонида Андреевича отнеслись с пониманием. В повестке дня одного из его заседаний появился пункт: «Подбор прообраза положительного героя для нового романа члена Союза писателей т. Беседина Л. А.»

Выбор парткома пал на товарища Конопухина Степана Викторовича.

…Леонид Андреевич просил заводчан показать ему его героя так, чтобы тот не заметил этих смотрин. Он волновался. Основные внешние черты Ивана Богатырева были уже намечены, и он оставлял в парткоме завода нечто вроде шпаргалки. Но смогли ли товарищи в суете своих дел учесть все его пожелания?

Из кабины мостового крана ему показали литейщика Степана Конопухина. На его рабочем месте, у печи. Присмотревшись к нему, Леонид Андреевич облегченно вздохнул, радостно улыбнулся и крепко пожал руку сопровождающего его товарища из парткома. Постарались партийцы. С душой подошли к его просьбе. Хорош Степан! Вот таким и виделся писателю молодой рабочий Иван Богатырев. Высок, статен, экономно нетороплив во всех своих движениях. Крупные, хорошо прорисованные черты лица. Уверенный взгляд хозяина своей жизни. Хорош!

Леонида Андреевича и Степана представили друг другу. После окончания смены писатель сразу повез рабочего к себе.

… – Будьте, пожалуйста, как дома, Степан. Вам теперь часто придется сюда наведываться. Я вас буду эксплуатировать почище всякого капиталиста, – игриво потирал руки Леонид Андреевич. – Осматривайтесь, а я сейчас что-нибудь на стол соберу.

Степан несмело осматривался, Леонид Андреевич собирал угощение и говорил то, что, по его мнению, должны говорить простые, бесхитростные люди, собираясь впервые посидеть вместе. В то же время он украдкой поглядывал на своего гостя, откладывая в памяти первые зарисовки:

«Иван не знал, куда девать свои большие натруженные руки, и то нерешительно клал их на стол, то опять прятал на коленях. «Какая огромная библиотека художественной литературы у нашего главного инженера, а я-то всегда считал его сухим технарем, – с интересом и даже с некоторым испугом смотрел он на книжные шкафы в три стены. – И какой он все-таки тактичный человек: не стал сразу прощупывать мою начитанность и спрашивать, кого я ставлю выше – Гомера или Шекспира? А вот так, по-простому, – про футбол, про баньку, про рыбалку... Такому человеку можно довериться. С таким можно говорить по душам...»

Леонид Андреевич старался как можно быстрей укоротить дистанцию между ним и Степаном. Понимал, что тот пока скован, боится лишним жестом или неудачным словом обмануть возлагаемые на него надежды.

... – Еще по рюмочке, Степан? За то, чтобы Иван Богатырев надолго вошел в советскую литературу!

После каждой следующей рюмки Степан все тверже убеждался в том, что в литературном процессе нет ничего заумного, а его участие в нем не лишено приятных моментов. Он все смелее подключался к этому процессу. Он тоже был за то, чтобы «Большая плавка» стала крупным литературным событием. Он согласен, что полнокровный положительный герой – это не Буратино, его из полена и фанеры не сделаешь. Он тоже находит, что портретная галерея современных положительных героев грешит ходульностью и шаблонностью. Эти манекены никак не могут удовлетворить требовательного советского читателя. Он тоже уверен: в этом направлении необходим прорыв, необходим качественный рывок. Он готов поспособствовать этому. Он целиком пожертвует для Ивана Богатырева свою частицу народной плоти.

Леонид Андреевич все глубже посвящал Степана в замысел книги.

… – Классический любовный треугольник в романе тоже будет. Без этого, Степан, в большом полотне никак не обойтись – проверено. Фамилия соперника и антипода Ивана Богатырева – Пилюгин. Читателю он больше запомнится до кличке Пиля, которую дали ему товарищи по работе. Злобное, завистливое существо. Пакостит Ивану на каждом шагу. Имеет виды на его девушку. К двадцать девятой главе у него появятся кое-какие надежды на взаимность. Это время острого душевного кризиса у Ивана. Он надломился – запил, загулял, связался с подозрительной компанией. И тогда, в попытке оторвать его от никчемных людишек и порока, девушка Ивана идет на отчаянный шаг. Она создает видимость того, что уступает домогательствам Пили – может быть, хоть ревность заставит Ивана взяться за ум?.. А у тебя, Степан, есть девушка? – Леонид Андреевич стал подкрадываться к самым заветным уголкам души прообраза своего героя.

– Можно, я еще граммульку приму?

– Пожалуйста, наливай.

Степан выпил одну за другой две рюмки коньяка, крякнул и настежь распахнул свою душу перед писателем:

– Есть!

– Как зовут и кем она работает? Вот бы нам и ее тоже задействовать в романе!

Леонид Андреевич лукавил. Написав в своей заявке парткому машзавода: «Еще неженатый, но уже определившийся в своем выборе», он сразу решил для себя: подружка прообраза станет прообразом подружки Ивана Богатырева. У книжной героини даже имя и профессия будут те же. И что бы ни ответил сейчас Степан, а Леонид Андреевич уже готов был радостно воскликнуть: «Какой добрый знак! Я условно уже давно называю девушку Ивана Богатырева именно Аней (Олей, Таней, Светой...). И хочешь – верь, Степан, хочешь – не верь, и с профессией угадал. Невесте Ивана тоже суждено быть учительницей начальных классов (портнихой, парикмахером, водителем троллейбуса...)».

– Ираида Капитоновна, – ответил Степан уже изрядно заплетающимся языком.

– Что это ты ее так официально? – удивился Леонид Андреевич.

– Никак не отвыкну. Она постарше меня будет... На двадцать два года... И профессия у нее очень уважительная. Контролером в СИЗО работает...

Как ни набрался уже Степан, а по унылому виду писателя он сразу почувствовал, что Ираида Капитоновна, задействуй тот и ее в качестве прообраза для романа, только помешает сделать его крупным литературным событием.

Да, Иван Богатырев и Пиля никак не могли одновременно воспылать нежной страстью к контролеру СИЗО, годящейся им в мамани. А имя? Ираида Капитоновна – так, кроме контролеров СИЗО, могут звать только начальников крупных железнодорожных узлов, директоров мясокомбинатов, укротителей тигров, конструкторов ядерного щита родины... У простой рабочей девушки не может быть такого имени.

Почтенные годы, конечно, не позволят Ираиде Капитоновне «ласточкой взлетать на свой пятый этаж». И «быстрый, звонкий смех колокольчиком по любому поводу» у нее уже никогда не случится. Ираиду Капитоновну, наверное, дай-то бог десятком самых ядреных казарменных анекдотов расшевелить.

Нет, не пригодятся молодой героине «Большой плавки» изношенные телесные и душевные части контролера СИЗО. Не потребуется ей умение пользоваться наручниками, дубинкой и нервно-паралитическим газом «Черемуха». Не нужно ей будет регулярно чистить свой табельный ПМ.

«Эх, Степан, Степан, – горько усмехнулся про себя Леонид Андреевич. – Вот удружил так удружил со своей «девушкой»!»

Степан, почувствовав антипатию писателя к Ираиде Капитоновне, замолчал, загрустил, попросил разрешения еще выпить, обхватил голову руками и запел:

– Раски-и-инулось море широ-о-око...

У Леонида Андреевича никакое добро не пропадало. Он все пускал в дело: «Так и осталась у него с далекого босоногого детства эта неизбывная тяга к морю. Сядет иногда за стол, обхватит ладонями свою большую голову, да и запоет негромко о море, о чайке... Без голоса и слуха, но так проникновенно, с такой душой, что Ираида Капитоновна... тьфу ты! – что Аня зримо представляла себе и море, и чайку, и его, белобрысого мальчугана, который подпрыгивает на берегу, стараясь заглянуть, что же там – за горизонтом?»

Степана совсем развезло. Он нахмурился и недружелюбно посмотрел на писателя:

– Она мне не только как баба... Она мне как мать, понял?! – и он размазал по щеке пьяную слезу.

И это не пропало: «И непрошенная слеза скатывалась по его щеке, когда он вспоминал ее, маму свою. «Вон какой гарный казак растет у меня!» – горделиво говорила она соседкам, ероша его непокорный чуб... Мама, милая! Как ты там, в своем далёком далеке?..»

Степан, уже не спрашивая разрешения, выпил еще, помотал головой и тупо уставился на Леонида Андреевича, припоминая, кто это такой и что ему от него надо? Отчасти вспомнив, хватил кулаком по столу и решительно двинулся на писателя:

– Я тебе сейчас покажу, какой я фанерный! Я тебе, хорек, покажу, как Буратино обижать!

Сильно пожалел Леонид Андреевич, что, не убрав вовремя со стола коньяк, позволил гостю так сильно укоротить дистанцию между ними. Но и в этой драматической ситуации он не переставал творить и творить: «Иван, в гневе завязав узлом кочергу, пошел на Пилю: «Не смей изгаляться над святыми понятиями! Если для тебя лозунг «Больше металла родине!» – пустой звук, то для нас... Последний раз предупреждаю тебя, Пиля, – не смей!»

Степан медведем наступал на писателя.

– Да я тебе за Ираидку голову оторву, понял?! – замахнулся он на Леонида Андреевича.

И это сразу пошло в дело: «И за Аню, за ее слезы ты мне, подонок, тоже ответишь!» – тяжелый кулак Ивана кувалдой поднялся над головой Пили».

– Что с тобой, Степан! – выставил перед собой руки Леонид Андреевич и строго добавил: – Не забывай, я член Союза писателей!..

«Ты что, Иван, сдурел, что ли?! – пятился Пиля. – Не забывай – я член заводского бюро комсомола!» – как будто это членство могло помочь ему избежать справедливого возмездия».

– Ай!.. – присел у одного из книжных шкафов и закрыл голову руками Леонид Андреевич.

«Ай!..» – трусливо упал перед Иваном на колени Пиля».

Но тяжелые кулаки Ивана Богатырева и его прообраза не успели опуститься на головы их обидчиков. В дверь Беседина длинно, требовательно позвонили.

…Совместными усилиями Леонид Андреевич и майор Посин вышвырнули из писательской квартиры пьяную и агрессивную частицу народной плоти.

Рекомендованный парткомом подшипникового завода прообраз положительного героя побушевал некоторое время за дверью, пообещал кое-кому еще попортить портретную галерею и, едва держась на ногах, направился к троллейбусной остановке. Пойди сейчас за ним писатель, Степан очень мог бы ему еще пригодиться. Но уже в качестве прообраза для другого персонажа.

«Пиля ввалился в троллейбус, рыгнул и обвел поздних ночных пассажиров мутным, наглым взглядом. «Только бы этот пьяный громила подсел не ко мне», – молили их глаза. Аня читала любимого Баратынского и не сразу заметила Пилю. Только когда он навалился на нее плечом и обдал перегаром, она вздрогнула и прижала к груди раскрытую книгу. «Ну, вот мы и снова встретились, птичка моя...» – промычал он, гнусно причмокивая и норовя обнять ее. «Никакая я тебе, Пиля, не птичка!» – брезгливо оттолкнула от себя негодяя Аня...»


...– Беседин, товарищ генерал, тоже никаких сейфов в 1941 не прятал. Об этом он сразу сказал и нашему конкуренту.

– Почему же они, по словам Голубева, так долго разговаривали? Чем Беседин заинтересовал этого человека?

– Тут, скорее, была корысть самого Беседина. Он ведь писатель – хотел разжиться интересным материалом. Не удалось. Собеседник ссылался на секретность расследования.

– Выходит, и нам не удалось ничем разжиться в городе Саратове, да?

– Беседин, товарищ генерал, человек наблюдательный. Мы теперь имеем фоторобот нашего соперника.

– Ну, искать человека только по фотороботу – все равно, что невесту только по ее тени выбирать... С кем из ветеранов полезнее всего будет провести вашу следующую встречу, Владимир Кузьмич?

– Больше всего хотелось бы теперь побеседовать с тем человеком, отыскать которого будет, вероятно, труднее всего.

– Что это за человек?

– По словам Беседина, есть среди бывших однополчан один, так сказать, отверженный. Презирают они его и сторонятся. Головин Виктор Андреевич. БОМЖ.

– Но на встречу 9 Мая в парк Горького Головин все-таки пришел?

– Пришел. Но не как равный. Как собачонка, которую близко к себе не подпускают, но где-то поодаль терпят и бросают ей иногда куски со своего стола.

– Наш соперник поговорил с этим БОМЖем?

– А вот это, товарищ генерал, – вопрос. Беседин показал ему Головина. Но говорили ли те между собой – в суете и сутолоке праздника не заметил… Фоторобот Головина у нас теперь тоже есть.

– М-да, темное пятно. БОМЖ – бродячее животное, найти его будет непросто… Что ж, вы правильно решили, Владимир Кузьмич. Правильно! В нашей профессии темные пятна как раз больше всего и обещают. Значит, в первую очередь ищем Головина. Будем надеяться, что он за это время не опухнет и не зарастет до неузнаваемости…


Г л а в а ХVII
СИЛЫ НЕЧИСТЫЕ

– Эй вы, разбойники! Хватит землю рыть. Идите сюда – угощу вас кое-чем!

Юля возвратилась на полянку из продуктового похода, едва передвигая ноги под тяжестью сумок.

Поход был позволен ей только после того, как она пообещала в противном случае отлупить всю экспедицию. «Это я только с виду такая дохленькая…» – угрожала она нам в ответ на препятствия, которые мы ей чинили.

Побросав лопаты, мы наперегонки побежали к ней.

Бережно взяв в руки свою порцию угощения, я торжественно заявил:

– Юлианушка! Даже в богатейшем арсенале поощрений нашей экспедиции нет достойного увенчать твой беспримерный научный подвиг. Как удалось тебе донести сюда в целости и сохранности мороженое? В жару! За тридевять земель!

– Мне удалось это благодаря растущим симпатиям простого трудового народа к уфологии. Бибиревская мороженница даже сухого льда не пожалела на ее нужды, – рассказывала Юля, хватая ртом воздух. – А в Челобитьеве я купила картошку, соленую капусту, сало... Вам, землекопам, нужна солидная пища, а не пакетные супы. Смотрите, какое аппетитное сальцо! Светится, а-аа!

Мы дружно изобразили радостное слюнотечение. В глаза Юле старались не смотреть, чтобы не выдать других своих чувств.

Лицо ее сильно осунулось. Темные круги под глазами стали еще заметнее. Она часто покашливала, сама, похоже, не замечая этого.

Как начальник экспедиции, я посчитал необходимым все-таки высказаться на этот счет.

– Юля! Ты признаешь меня Верховным падишахом Поляны имени исторического ХXV съезда родной КПСС, вольным казнить и миловать?

– Клянусь! – не столько торжественно, сколько настороженно ответила Юля, прижимая руку к груди.

– Отныне приказом по экспедиции тебе категорически запрещаются забеги на такие дистанции!

– Что – совсем плоха? – Юля, догадавшись о причине строгого приказа, обвела всех нас испуганным взглядом.

Ребятки смотрели на меня почти враждебно.

И я, сильно пожалев о своем приказе, таком поспешном и лобовом, стал тут же исправлять свою ошибку.

– Не потому, Юлианушка. Ты для нас всегда как маков цвет. И как раз поэтому не должна отлынивать от своей первейшей общественной нагрузки в экспедиции – услаждать собой наши взоры. Без этого услаждения мы уже не работнички. Пробы грунта берутся с ленцой, бессистемно, по три раза на одном и том же месте. Без тебя на полянке царят тоска и уныние. Замолкают птицы. Вянут цветы. На глазах дичает Партизан. Без тебя все мы тут – дикари и сироты. Поэтому, если тебе дороги наши уфологические достижения и душевное спокойствие, ты не должна покидать нас ни на минуту. Ты обязана занимать на полянке такое местечко, чтобы каждый из нас мог в любой момент отдохнуть на тебе глазом.

Вася с Моней взглядами, вздохами и восклицательными междометиями подтвердили, что ни минуты больше не хотят чувствовать себя дикарями и сиротами.

Пряча повлажневшие глаза, Юля старалась помочь мне исправить мою нечаянную оплошность.

– Я – дисциплинированный уфолог. Услаждать – так услаждать... Картошечку поджарю на сале, а вечером у нас будет напиток, часто упоминаемый нашим уважаемым руководителем в его мемуарах, – какао. Не возражаете?

Такое мощное «Ура-а-аа!» не гремело над полянкой имени ХХV съезда даже в День уфолога. Члены экспедиции сопровождали крики подпрыгиваниями, бросанием в воздух различных предметов, радостными взаимными тычками, шлепками и пинками. Партизан – и тот попытался совершить несколько замысловатых танцевальных па и акробатических кульбитов.

Ликовали так громко и так долго, пока не убедились, что глаза у Юли уже не так предательски блестят.

За обедом не принимались во внимание никакие просьбы Юли не преувеличивать ее кулинарные достижения. Восхищенным причмокиваниям не было конца. Вот, оказывается, какую закуску можно приготовить из простой деревенской капусты. Стыдитесь, «Арагви» и ресторан Дома актёров! А картошечка на сале! Ни один из уфологов, как ни морщил свой лоб, так и не припоминал, чтобы ему хоть когда-нибудь приходилось едать такую вкусную картошку. Они всю жизнь готовы прожить на одной такой картошке. Да что там, все они с радостью жили бы на одних только очистках от картошки, если рядом с ними всегда будет усладительница их взоров.

– Болтунишки, – по-матерински выговаривала нам Юля. – Правда, Партизанчик, болтунишки они у нас с тобой? Напишем об этом в нашей книге? Пусть им будет стыдно…

Юля с вдохновением работала над своей книгой и время от времени счастливо выкрикивала:

– Вот бы так всегда писалось, как на полянке имени ХXV съезда! Вот бы так везде жилось!

Партизан в такие минуты с особым интересом присматривался к писательскому творчеству и, казалось, уже подумывал – а не настрочить ли ему на досуге «Записки уфолога-наблюдателя»? Да вот только где же ты этот досуг возьмешь, если в экспедиции ему за троих пахать приходится.

Моня, как обычно, пораньше отпущенный с земляных работ, свою картину уже заканчивал.

Улучив минутку, Юля, Вася и я осторожно подошли и встали за его спиной.

… – А вы чувствуете, что наша полянка на картине – живая? – тихо спросила Юля у нас с Васей. – И не просто живая, а со своим особым настроением. Я понимаю это настроение – как радостное ожидание. Нет на ней никого – последние мгновения. Она уже ощущает чье-то приближение и готова приветливо взмахнуть каждой своей веточкой, листочком, травинкой... Вот сейчас выйдет из-за деревьев Алик и сразу объявит какой-нибудь веселый приказ по экспедиции… Вася осторожно ступит на ее землю, стараясь не причинить вреда ни одной букашке… Монечка влетит взъерошенным воробышком… Приедет с идеями и подарками Дима Иванов… По-хозяйски забегает взад-вперед Партизанчик… Некая дама начнет строить всем глазки и путаться под ногами... Наша полянка ждет – готовая всех укрыть, согреть, повеселиться вместе со всеми... Художники, насколько я знаю, так и говорят: главное в работе – настроение. Пусть у Монечки во всех его работах всегда будет такое настроение.

Моня оглянулся и благодарно улыбнулся Юле.

– Ой! Мы мешаем, – приложила палец к губам Юля. – Давайте отойдем, ребята.

– Удивляюсь, – сказал Вася. – Моня – такой задира и язва. Казалось бы, это обязательно должно отразиться в любой его работе. А вот смотришь на эту картину и ничего, кроме умиротворения, не испытываешь.

– Когда Создателю понадобится подарочный альбом с иллюстрациями его творений, полянку имени ХXV съезда лучше Мони никто не изобразит, – не сомневался я.

– Мальчик ведь еще совсем, – удивлялась Юля, – а как всегда сосредоточен в своей работе. Ни на секунду не отвлечется. Такое трудолюбие – это и счастье, и мука, правда?

– Кумекаю я иногда на эту интересную тему, – заметил я, – и прихожу вот к какому выводу. Талант – это желание. И чем он больше, тем сильнее подавляет все другие желания. Гениям их способности зачастую и вовсе житья не дают… И еще один плод моих досужих размышлений: трудолюбия боженька отмеривает каждому точно по способностям. Ни на один размер больше или меньше нужного. У него глаз верный.

– А Монечкины колючки – это самозащита, – была убеждена Юля. – В жизни он еще не встал крепко на ноги, привык ожидать от нее всякие удары, вот и находится в постоянной обороне. Но как бы там ни было, а вас обоих, ребята, он любит.

– Ну, уж, Юля, не скажите... – начал было говорить комиссар о несколько специфической любви Мони к нему, но Юля его тут же перебила:

– Нет, Васенька, ты не возражай, пожалуйста! Знаешь, какая я наблюдательная. У-уу! Я уже столько про всех вас знаю. Ваш мифический дневник экспедиции не вместил бы и половины моих наблюдений. Монечка очень любит вас обоих, вот так. И не спорь, я бываю такая упрямая коза!..

Этим вечерком Юля опять приготовила какао. Я снова воспел свой любимый напиток и еще более витиевато – его старательного автора. Хорошенько порывшись в своем арсенале поощрений личного состава, нашел-таки нужное. «По совокупности всех ее многополезных, высоконравственных и богоугодных деяний» Юле было присвоено звание «Почетный уфолог СССР».

И снова никакие смущения и отмахивания лауреата не уменьшили громкости и продолжительности ликования на полянке имени ХXV съезда. Экспедиция гордилась тем, что взрастила в своих рядах первого Почетного уфолога страны. Худруку было поручено призадуматься о форме и содержании соответствующего почетного знака. Знака № 1. Он должен быть достоин своей обладательницы.

А Моня, смущенно поглядывая на Юлю, оказывается, призадумался о другом.
Когда он шепнул мне на ухо о своем желании, я поощрительно хлопнул его по плечу и воскликнул:

– Друзья! В худсовет экспедиции поступило предложение от Моисея Абрамовича Рабиновича, художника милостью божьей. Он просит доверить ему создание портрета одной замечательной девушки. Очень просит. Из этических соображений замечательные девушки в обсуждении этого вопроса права решающего голоса не имеют.

Худсовет одобрил, поддержал, нашел очень своевременной задумку Моисея Абрамовича. Сам он рвался приступить к делу прямо сейчас.

Я продолжал рулить худсоветом.

– Объявляю конкурс на лучшее название для предстоящей работы. Предлагаю свое: «Звездочка наша ясная».

– «Зоренька наша алая», – тут же выпалил Моня и широко улыбнулся Юле.

Вася мучительно краснел. Хоть бы в этот раз он старался не отстать от нас в неожиданном творческом соревновании. Мысленно мы с Моней помогали ему: «Ну, давай же!» И Вася, незаметно для себя сломав в руках чайную ложку, все-таки справился:

– А я предлагаю такое название: «Цветочек наш лазоревый».

– Ой!.. Ой!.. Ой!.. – смеясь, каждый раз всплескивала руками Юля. – Лучше всего назовите эту работу – «Юлька», а, ребята? Честное уфологическое, нисколько не обижусь.

К совещательным голосам худсовет мало прислушивался. В официальное название портрета решено было включить все поступавшие предложения. Неофициальным стало – «Юленька».

– Манера письма – приподнято-реалистическая, – получал Моня ценные указания начальства. – Художественный уровень работы задается следующий. Начиная с самой первой экспозиции, портрет должны красть. Красть, красть и красть! Красть отовсюду, где бы его ни выставляли. Из Третьяковки, Прадо, Метрополитен-музея и даже из особо напичканной электронными средствами охраны Токийской картинной галереи. И если начальнику Интерпола когда-нибудь позвонят из Лувра и сообщат, что злоумышленники сперли оттуда «Мону Лизу», он должен будет в сердцах прорычать в трубку: «Мы тут «Юленьку» опять никак не можем отыскать, а вы ко мне с какой-то «Моной Лизой» лезете!»

К созданию портрета, который доставит так много хлопот Интерполу, решено было приступить немедленно. Недолго ведь еще будет гостить на полянке Юля. Долго еще сегодня будет светло.

Юля смирилась с решением худсовета.

– Я буду позировать Монечке с превеликим удовольствием и послушанием. Я горда тем, что буду его натурой.

– Художники часто влюбляются в свои натуры... – как-то не к месту хмуро и, похоже, неожиданно даже для самого себя высказался Вася.

– Ты, Васенька, находишь, что натура стоит того? – игриво спросила Юля.

За смущенного Васю ответил я:

– Мы, Юля, находим, что всем нам суждено втрескаться в тебя по самые уши. Тебе не избежать трудного выбора.

Юля счастливо засмеялась, откидывая назад головку. Потом достала из кармашка маленькое зеркальце, придирчиво посмотрелась в него и сказала:

– Нет, в такую растрёпу никто не втрескается. Тем более, по самые уши. Пойду-ка я в свой будуар, приведу себя в надлежащий для позирования вид. Я, Монечка, недолго.

Юля, сопровождаемая Партизаном, пошла в свою палатку. А мы с Моней, бросая на Васю лукавые взгляды, не таясь, рассуждали: то, что суждено каждому из нас, кое-кому суждено первому; кое у кого уже и признаки ревности налицо; кое-кого в такие минуты лучше обходить стороной; кое от кого вскоре и вызова на дуэль можно ожидать...

Кое-кто убедительных опровержений этим заключениям не находил. Да и не очень-то старался искать их.

В это время из леса, со стороны дороги не спеша, вышел мужчина. На туриста он не был похож. В костюме, при галстуке, в руках – кейс.

– Никак, «Светит месяц» желает продолжить сотрудничество? – предположил Вася.

– Возможно, в стране уже началась уфологическая революция? – высказал я свою догадку. – Может быть, нас позовут штурмовать оплот старого режима – Академию наук?

– Если они тебе предложат должность губернатора московской уфологической зоны, не ломайся, соглашайся, – советовал мне Моня. – И сразу требуй для экспедиции усиленное питание. За вредность.

Нет, едва ли это был эмиссар подпольного уфологического центра. Шел он безбоязненно, вразвалочку. Не направился сразу к штаб-квартире экспедиции, вначале побродил вокруг. Ходил уверенно, по-хозяйски, будто пришел проверить сохранность и правила эксплуатации полянки имени ХXV съезда, да вот только ее инвентарного номера что-то никак не находит.

Прибежал к нам из Юлиной палатки Партизан, почуявший незваного гостя, и вопросительно посмотрел на нас: надо ли ему погоняться за его штаниной?

– Не стоит осложнять обстановку, Партизан, – успокаивающе поглаживал я его. – Похоже, это серьезная персона. Товарища уполномочили на какие-то осмотры, ревизии, описи имущества... Сейчас он спросит, по какому праву ты здесь ошиваешься, есть ли у тебя намордник и сделаны ли тебе все положенные культурной собаке прививки. Что ты на это ответишь? То-то...

После неспешного осмотра полянки ревизор подошел к нам, ожидающим у своей палатки Юлю.

– Так! Ну и что тут у вас новенького?

В протяжном «Та-а-ак» уже слышалось подозрение. А «Что новенького?» было советом подозреваемым добровольно рассказать о своих неблаговидных делишках.

Еще не зная, как вести себя с этим человеком, я спросил:

– Новенькое в каком роде занятий вас интересует, товарищ?

– В уфологии, разумеется, – показал свою осведомленность гость и снисходительно уточнил: – с Альгугом и Гугиной продолжаете контактировать?

Тон вопросов не обещал дружеской беседы.

– А с кем имеем честь? – поинтересовался я.

– Капитан Фролов. Из Комитета государственной безопасности. Слышали, возможно, о существовании такого?

Вот это да! Вот кто заинтересовался нашей скромной уфологической деятельностью. «Светит месяц» был прав, предрекая, что нам не избежать окрика.

– По долгу службы, товарищ капитан, или как? – мне все еще не верилось в профессиональный интерес к нам такой серьезной конторы.

– Да, по долгу службы вожжаюсь со всякими нечистыми силами. Или, по вашей терминологии, – со всякими аномалиями.

– Так далеко простирается компетенция представляемых вами органов, товарищ капитан? – вежливо полюбопытствовал я.

– Не лукавьте, будто не знаете, что все, происходящее в стране, входит в сферу нашей компетенции.

Вася в удивлении развел руками:

– Но ведь аномалии – это уже несколько в стороне от реальной жизни страны.

– Все трансцендентное тоже находится в поле наших интересов. Государству, увы, некому больше поручить это шкодливое хозяйство – НЛО, полтергейст, барабашек всяких... В наших сейфах, – капитан Фролов похлопал по своему кейсу, – персонажей из этой гоп-компании побольше, чем тараканов в иной коммунальной кухне. Ваши показания, напечатанные в «Мытищинском комсомольце», тоже здесь.

Поднимаю брови:

– Показания?

– Для небылиц это должно звучать комплиментом.

Моня задиристо спросил:

– Стоит ли тогда присматривать за тем, чего нет?

– За бредом и галлюцинациями, юноша, тоже ничего нет. А психиатрию государству приходится поддерживать на должном уровне.

Пытаюсь перевести накаляющийся разговор в академическое русло:

– У каждой новой науки, товарищ капитан, как у всякого явления, – свои девять месяцев вынашивания. Давайте подождем, что получится. Надо ли давить уфологию в зародыше?

– Государство вовсе не обязано приветствовать и поддерживать всякую лжебеременность.

– Пусть не поддерживает. Пусть только кислород не перекрывает. Уфологи государству ничего не стоят. На шее не висят, дармовые щи не хлебают...

– В нашем социалистическом обществе не должно быть никаких сект. В какие бы одежки они ни рядились и чьи бы щи ни хлебали. Мне как раз поручено позаботиться о том, чтобы такие секты не произрастали на аномальных навозах, – голос капитана Фролова становился все более военным. – Что вам в свете этого надлежит сделать – надеюсь, понятно?

После этого строгого вопроса-приказа следовало вытянуть руки по швам и отрапортовать: «Так точно, товарищ капитан, очень даже понятно: нам надлежит немедленно убраться отсюда подобру-поздорову и заняться каким-нибудь разрешенным государством общественно-полезным трудом».

Я посчитал такой исход слишком легкой победой гонителей уфологии и продолжил пререкаться с куратором трансцендентных явлений:

– Мы позволяем себе лишь негромко усомниться в том, что все аномалии – абсолютные небылицы. Усомниться – и только. Разве наше государство не разрешает своим гражданам такие маленькие слабости – в чем-то иногда усомневаться?

Все прекрасно понимал капитан государственной безопасности – иронию, подтексты. Мог бы, наверное, огрызаясь, и рявкнуть, но не стал.

– Мой вам совет: возвращайтесь каждый на занимаемую вами жилплощадь, плотно закройте за собой все двери, захлопните форточку, задерните на окнах шторы, обернитесь одеялом, а еще лучше – матрацем, залезьте в шифоньер, прикройте его – и вот там усомневайтесь в чем угодно.

– Да и то, наверное, не очень долго? – попросил я уточнить ценный совет. – А то соседей насторожит продолжительная тишина на занимаемой мной жилплощади и они, как сознательные граждане, дадут вам знать: кажется, гражданин опять залез в свой шифоньер усомневаться...

– Сигнал ваших сознательных соседей к сведению примем, но вытряхивать вас из шифоньера не станем…

Из своей палатки вышла Юля, и они вместе с Партизаном вприпрыжку направились к штаб-квартире экспедиции.

– Хорошо-хорошо, Партизанчик, – громко обещала Юля своему телохранителю, – мы как-нибудь попросим Монечку и тебя нарисовать. Портрет назовем: «Радость наша косматая». Не возражаешь?

Увидев чужого, она насторожилась, а когда капитан Фролов повернул к ней голову, – остановилась как вкопанная.

А он с удивлением воскликнул:

– Ба! Вот так встреча! И вы здесь... Что, в аномальной зоне лучше сочиняется? А ведь, кажется, совсем недавно из больницы. Грустно. И себя не бережете, и нас обязываете возвращаться все к тем же баранам. Мы уже не раз предупреждали вас, чтобы вы не создавали ажиотажа вокруг задуманной вами книги.

Юля едва сдерживалась, чтобы от резкой перемены настроения не заплакать.

– Если человек ищет единомышленников – это уже преступный ажиотаж? А если находит – это уже секта, которую надо немедленно разогнать?

– Как жалобно это у вас получается. Можно подумать, что вам конфетные фантики мешают собирать...

– А что еще, кроме конфетных фантиков, дозволяется собирать советскому человеку? – спросил я.

– Металлолом, макулатуру и кости крупного рогатого скота, – подсказал Моня.

Только презрительным взглядом удостоил нас капитан Фролов и снова обратился к Юле.

– Ваша книга обещает стать не просто набором слухов, домыслов и фантазий. С помощью пресловутой уфологии вы пытаетесь исподволь подкорректировать наше мировоззрение. Напоминаю: мой служебный долг в том и состоит, чтобы не дать осуществиться подобным замахам. Если вам неймётся – сочиняйте дома. Пишите, что называется, в стол. В самый дальний его ящик. Учитывая ваше нездоровье, такому развлечению мы препятствовать не станем.

Юля сжала кулачки:
– Эх, капитан-капитан! Сапожище вы государственное! Сколько же ростков нового, светлого, живого затоптано вами!

Капитан Фролов умел находить адекватные ответы:

– Ростки росткам – рознь. Да, мы вынуждены следить за тем, чтобы всякие сорняки не пошли в рост. Чтобы вы не квохтали вокруг каждой надуманной аномалии как у снесенного вами золотого яичка!..

Вася встал и молча смерил нехорошим взглядом капитана Фролова с головы до ног.

Тут же встали и мы с Моней, давая понять, что уфологическая секта выпроваживает с полянки своего куратора.

Встал и капитан Фролов. Четко и жестко сказал:

– Подведем итоги нашей, назовем ее пока профилактической, беседы. Вам, – он вытянул подбородок в сторону Юли, – я настоятельно рекомендую не прерывать вашего курса лечения такими экскурсиями. А вам... – в его взгляде на нас не осталось и тени первоначальной благодушной снисходительности. – На днях я наведаюсь сюда снова. Если ваша уфологическая «малина» все еще будет существовать, то прихлопывать ее придется уже с некоторыми неудобствами для вас!

Капитан, не прощаясь, быстрым уверенным шагом пошел к дороге.

...Как всегда, первым не выдержал продолжительной тишины на полянке Партизан. Он тихо заскулил, предлагая начать хоть какой-то обмен мнениями.

Начинать полагалось мне.

– Да, строгая контора. Не позавидуешь барабашкам...

Никто не откликнулся.

Похвально исполнил свой служебный долг капитан Фролов. Когда теперь снова проклюнутся на аномальных навозах полянки имени ХXV съезда ростки приподнятого настроения?

Мой служебный долг обязывал меня попытаться как-то ускорить этот процесс.

– Слушай приказ: через пять минут всему личному составу экспедиции начисто забыть об уфологической ревизии!

Прошло много больше пяти минут наших невеселых посиделок, а визит и рекомендации куратора нечистых сил не забывались.

– Извини, Монечка, – Юля положила тонкую руку на плечо Мони, – сегодня я позировать тебе не буду, ладно? Надулась-накуксилась – какой уж тут «цветочек лазоревый»... Да и стемнеет скоро. Пойду, ребята, к себе. Спокойной ночи!

...Еще и ночь не совсем закончилась, когда Партизан прибежал из Юлиной палатки в нашу и стал призывно потявкивать. Мы поспешили к ней.

Юля очень сильно сдала за бессонную ночь. Она беспрерывно кашляла, прятала от нас свое потемневшее лицо и недовольно говорила:

– Телохранитель называется! Так просила не покидать меня, а ему обязательно надо было наябедничать, что бабёнка совсем расклеилась...

Я тут же начал приказывать. Васе было велено окружить Юлю заботой и вниманием. Моне – раскочегарить примус и быстро приготовить горячий вкусный, высококалорийный завтрак.

– Ну а сам я быстренько сбегаю в Москву. Ученые-диетологи очень рекомендуют после ревизий включать в меню мед и фрукты... Юлианушка, в аптеке надо будет что-нибудь взять?

Юля крепко сжала мою руку:

– Не надо, Алик, никуда бежать! Я сейчас пойду домой. Помогите мне, пожалуйста, собраться. Всем вам, ребята, тоже надо уйти отсюда. Капитан Фролов обязательно придет сюда.

Юля попросила оставить ее на некоторое время одну, чтобы привести себя в порядок.

А мы в это время быстро посовещались.

Да, не стоит дразнить гусей. С полянки надо на время отступить. У худосочного трансцендентного отдела КГБ не хватит, наверное, сил и средств долго держать ее под колпаком. Главное – сохранить в тайне истинную аномальность полянки имени ХХ съезда. Не дать повода заинтересоваться ее содержимым сослуживцам капитана Фролова из отдела посеянных сокровищ. Иначе аномальной зоне будет устроена куда более серьезная ревизия. Из нее вытряхнут не только драгоценный сундук, но и всех кротов с олигохетами.

Мы скоро вернемся сюда. Но среди нас уже едва ли останутся такие, кто по-прежнему готов будет засыпать драгоценности в закрома родины корытами. Правильно ли распорядятся кормчие родины этим даром? Не пойдет ли он весь на финансирование закрытых работ по созданию спецнафталина – чтобы щедро обработать им все те аномальные зоны государства, где кто-то в чем-то усомневается.

А Юле мы и сейчас ни слова не скажем о сокровищах «Красного алмаза». Еще не время. Не они ее вдохновляют. Пусть свою книгу она дописывает, вспоминая о том, как была Главной Смотрительницей такого многообещающего неба.

Собрали палатки. Сложили в рюкзаки вещи. Присели перед дорогой.

Юля положила руку на голову Партизана и вдруг, не удержавшись, всхлипнула:

– Господи! Как хорошо мне здесь было... Так хорошо мне никогда уже больше не будет...

Вася всем телом подался к ней – готовый прикрыть, уберечь, согреть. Но только губы кусал и кулаки сжимал. Он Юлю и на «ты» так ни разу еще не назвал.

Моня в бессилье рыл каблуком землю.

Пришлось насупиться:

– Я очень сожалею, Юлианушка, что своим последним приказом вынужден влепить тебе строгий выговор. Что за настроение у тебя такое? Ночь не поспала, и уже свет не мил... И вы, орлы, тоже хороши! Чего носы повесили? Прекратить признавать поражение! Полянку имени ХXV съезда покидать под лозунгом: «Уфологии и барабашкам – быть!»

Нет, не получалось покидать полянку весело, под шапкозакидательскими лозунгами. Тоскливо смотрелась она без штаб-квартиры экспедиции, без яркой Юлиной палаточки. Бестолково бегал и зло облаивал окрестности Партизан, не понимая, что происходит. Почему они вдруг снимаются с насиженного места? Теперь куда? Зачем? Неужели бросят?

Вставая, я успокоил его:

– Ладно, Партизан, пошли. Свет не без добрых комендантов. Может быть, удастся тебя дружинником на вахту нашей общаги устроить.

…До самого Бибирева Вася, кроме части экспедиционной поклажи, нес вещи Юли. Когда мы с Моней порывались ему помочь, тихо говорил: «Не надо».

Дошли до улицы Лескова, где уже ходил общественный транспорт.

И здесь Юля твердо сказала:

– Дальше я поеду одна.

Я недоуменно хмыкнул:

– Вот еще! Мы все обязательно проводим тебя до мамы с папой. Комиссар зачитает им благодарность парткома и профкома экспедиции за воспитание такой славной дочурки...

Мы перестали узнавать Юлю. В ее глазах, всегда таких скорых откликнуться на всякое к ней внимание, появилась совсем не знакомая нам до этого отчужденность. Она едва ли слышала, что я сказал. Она лишь поняла, что ей возражают.

– Нет, дальше я поеду одна!

Что с ней происходит – догадаться было можно.

Она не свяжет нас этими проводами. Не обяжет и впредь покровительствовать ей. Не упустит того момента, когда еще в силах отказать в прижизненных себе соболезнованиях. Пусть она останется в нашей памяти поблекшим, но еще живым полевым цветком. Пусть не увидим мы, как он совсем завянет.

– Юля! Что это еще за выходки? – я был в растерянности. – Ну, пусть тогда хоть Вася проводит тебя до дома.

– Юля, пожалуйста! – попросил Вася.

– Нет! – и она взмахнула рукой проезжающему мимо такси.

Перед тем как захлопнуть дверь, она обвела нас всех благодарным взглядом:

– Как счастлива я была с вами! Спасибо, ребятушки мои хорошие!

Партизан порывался впрыгнуть в еще незакрытую дверь. Пока мы видели машину, Юля махала нам рукой сквозь заднее стекло.
Cвидетельство о публикации 537992 © Затируха А. 13.11.17 11:29
Число просмотров: 66
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 2)
Выставить оценку произведению:
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 272
Из них Авторов: 23
Из них В чате: 0