• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
...По-моему, впрочем, проще было бы признаться себе и другим, что все дело лишь в отсутствии любви, чем возводить столь сложные защитные сооружения. / Ведь эту логику так просто нарушить, и если любовь – грех, то разве не грех почти уничтожить любимого человека ради чьих-то стереотипов? Не грех красивыми словами, стихами, признаниями и обещаниями вечной любви вывести другого на чувства, признания, отношения, а потом осквернить его душу своим предательством, выбив почву из-под ног, лишив доверия к людям и миру, оставив обожженным шоковой реакцией? Не грех, в конце концов, говорить о любви, на самом деле не испытывая этого чувства, а только ища поклонников и жалея себя за одинокие вечера с бокалом красного вина?..

Больничные заметки / 11. Четырнадцатое ноября, понедельник

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

***
 
Проснувшись наутро понедельника, Лариса увидела в окно, что небо, прежде высокое и ясное, уныло посерело и с него посыпался мелкий крупитчатый снег, и душу молодой женщины пронзило ощущение скорого отъезда из этой больницы. Идея же Ларисы насчет денег еще вчера показалась ей самой глупой, потому что женщина знала, что Антон отнюдь не беден и далеко не одинок в своей непростой ситуации; когда Лариса просыпалась ночью, ее Душа с каким-то тягостным ощущением отмахивалась от этой мысли, и трудно было сказать, что это было - отвращение к самой себе по поводу этой "продажности" или нежелание тратить деньги именно на этого человека: достаточно ли Лариса "любила" Антона, надолго ли было это чувство, стоил ли он ее "ресурсов"?
Однако по пробуждении эта мысль, подобно мании, снова властно овладела Ларисой, усиливаясь с течением времени - впрочем, что бы это ни было, женщина воспринимала это как стимул уехать отсюда, стремление скорее попасть домой. Эта же мысль сдержала Ларису вчера в плане снова написать Антону, ведь прежде чем предлагать свою "помощь", женщине нужно было убедиться, что сертификат на месте, что он не был утерян при переезде – иначе восстановление доступа к деньгам потребовало бы времени.
 
Лариса уже сама не знала, чего от себя ожидать, и Душа ее была подобна больному ребенку, отягощенному терзающими ее странными, непредсказуемыми программами. Несмотря ни на что, женщина старалась очищаться и продолжала разговор со своей «Внутренней Девочкой» (обращаться к Душе Антона Ларисе почему-то больше не хотелось); Лариса с новой силой осознавала свое единственное желание: я хочу снова обладать своей силой, а не распылять ее на эпизодические бурные "влюбленности".
Еще раз молодая женщина приняла решение и дома упорядочивать свой день, не позволять себе хаотически бодрствовать по ночам, а регулярно, следуя приемлемому режиму, просыпаться хотя бы около семи часов, как годами когда-то в школе, - это решит и трудности с вечерним засыпанием.
 
В тот день же Лариса проснулась в 5:30 и покормила сына; не успела уснуть, как еще до шести пришли мерить температуру; после этого дремали до 7:20, так как укола им сегодня больше не полагалось. Далее занимались текущими делами, около восьми часов сдали кровь. Новые медсестры заступали на смену, больничная жизнь шла своим чередом, но Лариса больше не ощущала своей тесной причастности к ней, хотя и не торопилась сообщить Юле, что их, подобно ее соседке, должны выписать сегодня: Ларисе не хотелось ни обсуждать с кем-либо состояние здоровья своего сына, ни произносить формальные слова прощания - ей почему-то никогда особенно не удавались эти «акты вежливости».
До завтрака Лариса дочитала роман Мюссе, в котором склонный предаваться страстям герой оставлял более ответственному и серьезному сопернику свою любимую, чье сердце так истерзал своими прихотями и ревностью и о которой не способен был позаботиться.
 
В девять принесли поесть - это были уже знакомые Ларисе по прошлой неделе чай, каша (сегодня она выбрала гречневую) и два кусочка белого хлеба с маслом и твердым сыром (сыр почему-то давали только по понедельникам, как знак начала новой недели).
После завтрака женщина приступила от нечего делать к чтению новелл из той же книги (врачи то и дело удивлялись тому, что в век современных технологий в этой палате все еще читают «бумажные» книги); после уборки по традиции прокварцевали палату - все было предсказуемо и уже утомляло своим однообразием; идея денежной "помощи" Антону овладела сознанием Ларисы и уже не отпускала его. Женщине было приятно, даже сладостно обдумывать ее как в общей концепции, так и в мелких деталях; как в словах сообщения, так и в предполагаемых последствиях этого поступка.
 
В 10:30 пришла с обходом заведующая и сказала, что здоровье сына Ларисы намного лучше, так что сегодня после пятнадцати они могут уехать домой.
Отец Павлика был способен забрать их лишь после работы, и Лариса попросила позволения уехать около семнадцати; ей разрешили.
 
Лариса ощущала себя несколько беспомощной перед необходимостью возвращения в реальный мир. Так, вероятно, должна была чувствовать себя заточенная в провинции Вирджиния Вулф в романе М. Каннингема "Часы": погружение в действительную жизнь было чревато возобновлением психического расстройства - в любую минуту ее снова могли начать терзать головные боли, всякий миг могли вновь появиться "голоса".
С другой стороны, женщиной уже овладела идея-мания, которая властно тянула ее отсюда наружу.
 
Около тринадцати часов Лариса поела - на обед женщина взяла для себя щадящие блюда детского меню: невкусный протертый суп с вермишелью без соли и специй и картофельное пюре без мясного суфле с двумя кусочками белого хлеба. Затем покормила сына, после чего оба они уснули до 14:40.
Около пятнадцати часов пришли результаты анализа крови - они оказались нормальными, и вскоре пациентам отдали выписку, после чего Лариса позвонила отцу Павлика и стала дожидаться его приезда.
 
Около 15:45 принесли полдник, который Лариса съела около шестнадцати часов: половинка привезенного из дома яблока и четыре сахарных печенюшки с яблочным соком. После этого Лариса тщательно (чтобы, по примете, не возвращаться) собрала вещи, около 16:30 покормила сына, а в семнадцать за ними приехал Павликов отец.
Женщина попросила оказавшуюся в коридоре Светлану Викторовну открыть им дверь (Ларисе было приятно, что именно она провожала их в этот вечер), отдала мужчине сына, а затем вышла сама и вынесла вещи. Так на десятый день они благополучно покидали второе инфекционное отделение областной детской клинической больницы.
 
В службе такси, куда они позвонили, не оказалось свободных машин, и до дома по настоятельной просьбе их за триста рублей довез один из добросердечных посетителей той же больницы.
Когда они ехали по городу (в этот час было уже темно, всюду стояли «пробки», красиво горели огни большого города), Лариса испытывала облегчение оттого, что покидает эти места, которые были так прочно связаны для нее с Антоном, жившим неподалеку.
 
Еще раз, только уже в обратном порядке, женщина вспоминала, как первого октября они с Антоном ехали на его машине к нему домой, и в ее пакете были фрукты, конфеты и вино.
Вспоминая тот свой «набор», Лариса могла сказать, что он получился таким нелепым, потому что в нем причудливым образом переплелись два ее противоречивых, но весьма искренних желания: сделать для него как можно больше, отдать ему все, что имела (сюда относились сомнительного качества домашнее сливовое вино, дачные фрукты, крекеры и совершенно не романтичный кусок привезенной бабушкой свиной рульки), и, с другой стороны, красиво позаботиться об этом - прямо сказать, мало располагающем к утонченным жестам - мужчине (из этой второй «серии» было дорогое французское вино, хорошие конфеты, голландский сыр в изящной нарезке, смесь из орехов и сухофруктов, свежий хрустящий французский багет).
 
При этом, смотря на город из окна авто, Лариса воспринимала все происходящее как внешнюю оболочку и торопилась домой, по-прежнему одержимая своей бредовой идеей.
 
*
 

 
Этим вечером Лариса впервые увидела ту однокомнатную квартиру, где им теперь предстояло жить. Она состояла из небольшой прихожей, кухни, совмещенных ванны и санузла и довольно просторной комнаты и находилась в только что сданном трехэтажном доме в красивом новом районе их большого прекрасного города у реки, о котором Лариса столько мечтала в своей ранней молодости. Здесь были все удобства, включая персональное газовое отопление и проточную воду, о которых прежде - в условиях дачной жизни с печкой и поселковой скважиной - Ларисе оставалось только с тоской мечтать.
В общем, новое место с первого взгляда Ларисе очень понравилось, но и в этой квартире женщина, едва поздоровавшись с бабушкой, положила ребенка на диван и первым делом, как безумная, бросилась перебирать вещи.
 
Лариса не успокоилась до тех пор, пока не отыскала заветную золотистую сумочку и своими глазами не увидела в ней аккуратного сберегательного сертификата, за которым стояла солидная пачка тщательно собранных на протяжении долгого времени денежных купюр.
Идея Ларисы обратилась в одержимость, женщина чуть не задыхалась и не смогла бы вынести ни малейшего промедления; она была, вероятно, подобна наркоманке в состоянии ломки, отчаянно требующей обманчиво облегчающей дозы.
 
После того, как Лариса нашла свое «сокровище», она оставила бабушку с малышом, а сама отправилась в ванную, где включила горячую воду и, забравшись в нее, набрала для Антона обширную смс. Вероятно, лучше было бы объясниться через Интернет, предоставляющий более широкие возможности для пространного изложения доводов, но все это требовало времени: включить ноутбук, запустить программу модема, выйти в Сеть, загрузить «Одноклассники», - а Лариса не могла больше ждать. Да и неизвестно было, когда Антон это прочитает, тогда как его реакция требовалась немедленно.
Женщина торопливо набрала Антону сообщение, в котором просила извинения за бестактность и предлагала свою финансовую помощь. "Пожалуйста, позволь мне тебе помочь, - писала Лариса своему мучителю и возлюбленному. - Я ощущаю свое бессилие; я хочу быть тебе полезной; я не могу спокойно ждать, наблюдать со стороны и справляться о том, как дорогой мне человек борется в одиночку!"
 
Антон ответил не сразу, но довольно вскоре, столь же пространным вежливо-прохладным сообщением, в котором говорил, что ему приятна ее забота, но он не испытывает материальных затруднений и он совсем не один - ему помогает любимая двоюродная сестра, тогда как он сам уже считает дни до отъезда (позже на странице этой сестры Лариса увидит фото, изображающие ту в обнимку с Антоном и бутылками шампанского - пьяных, веселых и по внешнему виду отнюдь не обремененных тяжелыми проблемами… оставалось тешить себя иллюзиями, что, может быть, это было то самое «веселье», которое выручает в трудные времена); что рано или поздно все это разрешится, поэтому не стоит переживать, все будет хорошо.
Вежливо, но настойчиво он снова отстранял Ларису от себя, так что она почувствовала себя глупой, бессильной, ненужной, бесполезной, аморальной и прочее, а еще поняла, что этот отказ каким-то образом несет ей желанную свободу.
 
Лариса вспомнила, как еще в сентябре Антон говорил ей о том, что в октябре и ноябре у него будет полно дежурств, так что он заработает много денег, зато в декабре он возьмет продолжительный отдых, который проведет в другом городе с сыном и родными и из которого вернется лишь в середине января, после новогодних праздников.
Женщина поняла, что рассчитывать на скорую встречу теперь бессмысленно, да и ощутила вдруг здесь, что совсем не хотела бы приглашать его в эту новую квартиру, которая пока не была связана для нее ни с какими негативными переживаниями и оставалась «чистой», дающей возможности искомого исцеления.
 
Лариса еще написала Антону о том, что хорошо, в таком случае она больше не будет его тревожить и пусть он сам напишет ей, если она ему понадобится или когда сочтет нужным, - разумеется, Лариса знала, что Антон, скорее всего, после этого послания вздохнет с облегчением и, по крайней мере в ближайшей перспективе, едва ли напишет ей сам. Ларисе было даже неинтересно больше, что у него произошло; ей больше не хотелось от него встречных чувств, ответных желаний, реальных отношений.
Отправив это свое последнее сообщение, Лариса облегченно вздохнула и с наслаждением погрузилась всем телом в наполнившую ванну приятную горячую воду.
 
В этот момент Ларисе позвонила мама.
 
Женщина не знала, для чего та вообще ей звонила; обе они хорошо чувствовали, что больше не любят и не понимают друг друга; со своей стороны, отвергнутая дочь не хотела разговаривать с матерью и первой больше никогда не набирала ее номер.
 
Маму снова не устроило что-то в тоне голоса Ларисы, и, вместо того, чтобы пожалеть свою измотанную тридцатиоднолетнюю дочь, только что с ужасным расстройством пищеварительной системы выбравшейся из инфекционной больницы, в которой десять дней пролежала с пятимесячным малышом, вместо того, чтобы проявить хоть каплю терпения и сочувствия, мама по привычке начала предъявлять претензии. "Слушай, ты надоела уже со своими капризами и претензиями, - кричала она в трубку. - Могла бы и вовсе со мной не разговаривать, я бы и бабушке позвонила. Чем ты все время недовольна? Ты в теплой квартире со всеми удобствами, ребенок выздоравливает - что тебе надо вообще? Я нормально поговорить хотела - спасибо за разговор!"
Это продолжалось около двух минут, после чего мать бросила трубку.
 
На следующий день, когда мать говорила с бабушкой и та спросила у Ларисы, не хочет ли она «поговорить с мамой» (она всегда испытывала дискомфорт, когда Лариса с мамой ссорились, и старалась скорее их помирить - только Ларисе теперь было все равно, она настолько устала от этих бессмысленных отношений и настолько "отпустила" маму, что уже не боялась ее осуждения, и она не могла этого не чувствовать), молодая женщина ответила, что не хочет.
Пугливой бабушке пришлось дрожащим фальшивым голоском сообщить жесткой требовательной маме Ларисы, что та кормит малыша.
 
Ларисе было бы невозможно объяснить в этот вечер маме, что человек представляет собой не только внешнюю оболочку и что его может волновать что-то помимо физического плана здоровья и бытовых удобств.
Мама никогда не поняла бы, что ее взрослая дочь, сама уже мать, может переживать в этот момент по поводу разрушающихся личных отношений.
 
Матери всегда хотелось видеть Ларису соответствующей ее определенным представлениям, а та, как ни старалась (а в детстве, да и позже Лариса вполне искренне старалась), никак не могла вписаться в круг ее понятий.
Мама желала бы, чтобы Лариса была безликой аморфной массой, мечтающей посвятить свою жизнь служению "солидному" мужчине, чтобы она удачно вышла замуж за обеспеченного человека, нарожала детей, потом вышла бы на "престижную" работу и помогала "семье" и, не имея личных качеств, желаний, стремлений, и никогда, никогда не интересовалась бы ни литературой, ни психоанализом, ни эмоционально яркими отношениями.
 
Конечно, мама прекрасно знала о том, что уже в детстве Лариса испытывала подобные "иррациональные" чувства; она ненавидела дочь за это, но надеялась, что внушениями и наказаниями еще можно "исцелить" ее больную душу, посредством строгих запретов, ненависти, игнора добиться своего и слепить из Ларисы нечто более или менее приемлемое, на что и были направлены ее жесткие "воспитательные меры".
Когда Лариса под воздействием маминых внушений и из желания ей угодить действительно перестала бодрствовать ночами над тетрадями стихов и начала встречаться с «подходящими» парнями, мать стала требовать большего, ее уже не устраивали и те, с кем общалась Лариса; она желала, чтобы дочь пристроила себя как можно более выгодно.
 
Когда, исчерпав свое терпение, податливая и бессловесная прежде Лариса все-таки решилась и уехала от нее в другой город, где вышла замуж, мать стеснялась ее мужа перед своими коллегами и соседями, потому что он был намного старше, чрезмерно интеллектуальный, мягкий, слабо приспособленный к реальной жизни, небогатый.
Когда Лариса родила малыша, следующим запросом к ней со стороны матери было как можно скорее произвести на свет второго ребенка, непременно девочку, для создания "полноценной" семьи.
 
Ее никогда не интересовала личность конкретного человека - для нее было важно соответствие представлениям. Мама никогда не приняла бы Ларису как есть.
Она отказывалась признать дочь отдельным, самодостаточным и не похожим на нее человеком со своими желаниями и намерениями, а не только в качестве приложения к своему ребенку ("Тебе нужно есть, чтобы было молоко") и средства удовлетворения ее амбиций.
 
Лариса и без того слишком много отдала ей сил и времени, принесла в жертву личных качеств и желаний.
Мать хотела видеть девочку успешной, чтобы ей приходили благодарственные письма за достойное воспитание дочери, - в результате у Ларисы были золотая медаль, ряд свидетельств с отличием и два красных диплома.
Мама хотела, чтобы Лариса реализовала развитые в ней матерью способности - и девушка с шестнадцати лет начала работать; на протяжении многих лет она просыпалась в семь утра, возвращалась домой около двадцати трех и еще до трех часов ночи занималась чем-либо по учебе или работе.
 
У Ларисы не было близких подруг, не было никакой «личной жизни», не имелось возможности заниматься тем, что нравится. Ее стремление заниматься литературой высмеивалось, наличие малейших собственных желаний не допускалось.
Считалось, что Лариса недостойна того, чтобы жить в комфортных условиях, отмечать дни рождения, мечтать поехать на море. Все это было прерогативой ее младшего брата, который после смерти отца стал для матери всем, только потому что он был "носителем фамилии" и "продолжателем рода" - попросту говоря, потому что он был мужчиной: родители Ларисы всегда мечтали только о сыне. И нежданная, нежеланная девочка должна была работать, смиряться, служить и быть благодарной за то, что ее оставили.
 
В двадцать лет Лариса волевым усилием сама отказалась от возможных отношений с нравившимся человеком - и это ее надломило.
Потом она пыталась быть прежней, но потеряла интерес к жизни, лишилась сил и желаний. Если она не могла жить так, как хотела, она не способна была заставить себя радоваться чужой жизни, в которую ее пытались заточить.
 
Подобно послушному тургеневскому Герасиму, в угоду капризной барыне утопившему любимую собаку, а потом покинувшему поместье и ушедшему в деревню, Лариса не смогла воспротивиться маминой воле и ушла от неугодного той любимого человека, но быть прежней после этого она уже не могла - она словно невозвратимо "постарела" в эти кошмарные двадцать лет.
Мама вряд ли поняла, что она тогда с ней сделала, в какого психического инвалида превратила своими нелюбовью, осуждением и жестким подавлением.
 
В двадцать четыре, после возвращения из армии и окончательного утверждения в их общем «отчем доме» в качестве единственного и полноправного хозяина ее брата, маминого любимца, никому не нужная там Лариса сбежала от матери и пыталась восстановиться, чтобы жить самостоятельной, счастливой и полной жизнью, но мать и в другом городе почти маниакально преследовала девушку своими звонками, требованиями отчета, контрольными приездами бабушки и так далее, никак не оставляла в покое.
 
Протестами Ларисы было делать дорогостоящие подарки обожествляемому Роману (вместо того, чтобы помогать «семье»), утаить беременность, поцеловать «никчемного» Антона (связи с которым мама явно не ободрила бы). Это были жалкие протесты…
Лариса предпочла бы, чтобы мама никогда больше не появлялась в ее жизни, никогда не выходила с ней на связь и, в конечном итоге, "отпустила" ее так, как сама она отпустила свою мать. Как ни старалась это чистить, Лариса ее ненавидела, в свои тридцать лет молодая женщина, может быть, впервые свергла для себя ее авторитарную власть и всеми силами старалась не допустить, чтобы на нее снова набросили ярмо.
 
И теперь, в этом претенциозном разговоре, Лариса даже не пыталась что-либо объяснять своей матери и постаралась впредь вообще не думать о ее неприятном звонке.
Таким образом, выбравшись из ванны обновленной, словно смывшей с себя все многочисленные переживания прошедшего непростого периода, Лариса поужинала только что сваренной бабушкой вкусной рисовой кашей со сметаной, совершила обычные вечерние процедуры по уходу за своим малышом, внесла в дневник беглые записи и, по больничной привычке, уже около десяти часов вечера опустилась в чистую свежую постель.
 
Впервые за долгое время Ларисе было так хорошо, что ни о чем не хотелось думать.
Жизнь мощно увлекала ее вперед, заставляя забыть о прошлом, - и женщина больше этому не сопротивлялась.
 

 
*** Прихотливость желания "помочь"
 
"Помогать" нам, как правило, интересно тем, чье расположение мы так или иначе стремимся заполучить. Поэтому и "помощь" наша нередко бывает довольно прихотливой.
 
По поводу сказанного мне вспоминается один мой давний знакомый, Сергей.
Когда ему хотелось, он мог быть добрым и щедрым. Так, однажды он достал мне координаты нужного человека, устроил профессиональную фотосессию на Мамаевом Кургане и в других знаменательных местах любимого города, отвез в соседнюю область, куда мне нужно было срочно попасть, чтобы повидать попавшего в госпиталь брата.
Если у него было желание, а я как раз оказывалась неподалеку, мы встречались и гуляли по городу, разговаривали в уютных кафе под чай со сладостями или шампанское с мороженым; я отнюдь не была в него влюблена, но чувствовала себя рядом с ним легко и комфортно.
Однако когда у этого человека не было расположения "помогать", он просто "исчезал в неизвестном направлении". Ему можно было быть благодарной за добровольно сделанное, но рассчитывать на него в долгосрочной перспективе не приходилось.
 
Когда люди начинают воспринимать чужую "помощь" как должное, начинается зависимость; временного "доброжелателя" тогда упрекают в том, что он дал надежду, а потом разочаровал.
Я все еще помню о том, что другие люди - просто наши зеркала.
 
Другой пример. Мне очень хотелось побывать по Франции, но поехать туда одной даже при наличии возможности казалось скучным, ибо я и от увлекательных путешествий, как и от всего остального, умела получать лишь удовольствие опосредованное.
Потом Е. случайно обмолвилась при мне, что всегда мечтала побывать в Париже.
"Если я приглашу Вас туда, Вы согласитесь?" - спросила я, должно быть, производя при этом впечатление сумасшедшей. Хотя, казалось бы, что здесь такого?
 
Она много работает, у нее семья, и нет возможности съездить даже на российский юг, не то что заграницу, а у меня на тот момент были полная свобода и финансовая независимость. Кому стало бы хуже от того, если бы я исполнила ее заветное желание и при этом нашла себе приятного попутчика в путешествие?
Е., конечно, не согласилась, и в тот раз мы ограничились обычным Геленджиком, так что масштаб исполненных желаний оказался гораздо скромнее.
 
Но мне вспоминается из этой поездки один чудесный августовский день, первая его половина. Позавтракав в пансионате, мы с Е. отправились на красивый городской пляж, где сначала вдоволь наплавались, а потом улеглись загорать на чистом мелком песке. Я смотрела на высокое насыщенно-бирюзовое небо, тихие белые облака и великолепное лазурное море и думала о том, что даже здесь, теперь отчего-то ощущаю неодолимую скуку. Над морем спокойно реял симпатичный сине-зеленый парашют, запускаемый с катера. Шокотерапия, как считает Наташа, - хороший способ лечения психических сбоев.
"Хотите, полетаем на парашюте?" - неожиданно для себя самой спросила я у Е. Она посмотрела на неадекватную меня с некоторым недоверием, а потом ответила: "Хочу".
 
Больше мы об этом не говорили, а просто с купания вернулись в пансионат, но после обеда снова целенаправленно отправились на пляж, где отыскали людей, которые набирали желающих посмотреть на море с высоты.
Короткое время спустя мы уже сидели в катере, уходящем за пределы Геленджикской бухты, а еще через полчаса над нами простирался великолепный свободный купол, тогда как внизу волшебно серебрилось просторное, сильное, спокойное Черное море.
 
Я любовалась им, и мне казалось, что я вижу все на какой-то картинке; в моей душе в тот миг была совершенная гармония. С этой мирной тишиной в душе я смотрела на свою вдохновленную красотами и то и дело восторженно восклицающую спутницу, на неподвижное море цвета черного серебра под нами, на белые прибрежные скалы вдали.
Все это продолжалось не очень долго, и потом я подумала, что осталась бы, вероятно, равнодушной к подобному приключению и, скорее всего, вообще не решилась бы на него, если бы рядом не было Е. и я не глядела бы на этот прекрасный мир ее по-детски зачарованными глазами. Но с тех пор я давно утратила свой странный интерес к этому случайному человеку, и Е., наверное, до сих пор недоумевает, что это было.
 
На эту же тему мне вспоминается еще один разговор - с молодым человеком, из две тысячи четвертого года. Моему знакомому было уже под тридцать, и всю жизнь он мечтал совершить прыжок с парашютом. Услышав об этом, я только пожала плечами и с недоумением заметила: "О чем тут мечтать всю жизнь - ведь это же реально". "Может быть, именно потому, что реально, я до сих пор и не сделал этого", - ответил он. И я примерно поняла, что если он осуществит свою мечту, ему не останется ничего, о чем можно было бы грезить, и жизнь снова станет серой и беспросветной.
Многие люди живут именно так. Они боятся осуществить свои мечты, потому что невозможно всегда жить в мечте, а потом, когда она окажется исполненной, им больше нечем будет спасаться в повседневной действительности.
 
Когда в начале октября две тысячи шестнадцатого года я была в гостях у Ирины и, рассматривая многочисленные магнитики на ее холодильнике, заметила там виды Амстердама, то, естественно, поинтересовалась, была ли она в Голландии, потому что я сама очень люблю как магниты, так и путешествия, но собираю магниты только тех мест, где побывала сама. Она ответила, что нет, но всегда мечтала увидеть столицу этой страны.
Честное слово, если бы она тогда согласилась, я предложила бы ей это путешествие, хотя сама по себе совершенно равнодушна к Голландии и не сказать, что была очень привязана к Ирине. Только она же "сильная женщина" и все равно не согласилась бы принять от меня столь странный подарок. Поэтому и предлагать ей этого я не стала.
 
Я не могу заключить, что она плохая. Наоборот, бывали минуты, когда я с нежной жалостью думала о том, что она очень хорошая. Простая, прямая, честная, добрая, милая, мягкая. Хотя, может быть, это и было только маской и ролью, но иногда я с горечью говорила себе, что проблема тут только в "роковой" несовместимости.
Она замкнулась в себе и не ждет от жизни ничего хорошего. Она не умеет с благодарностью принимать и легко отпускать - она способна только на судорожную жажду обладания, которую, впрочем, старательно сдерживает внутри, расходуя на это немало своих психических и энергетических ресурсов.
 
"Как к тебе подойти, если ты так напряжена?" Как тебя поддержать, если ты отталкиваешь руку помощи?
Я не осуждаю тебя; я, может, сама такая и, по крайней мере, способна это понять. Только когда стремишься к человеку и постоянно наталкиваешься на стену, рано или поздно отступаешься; это нормально.
 
Только мне кажется, что уйти от себя невозможно.
Да, можно последовать чьей-то ложной морали в страхе перед тем, что таится в тебе самой, можно прикинуться святошей, можно даже вполне искренне поклясться себе, что больше не станешь повторять прежних ошибок, грехов; можно игнорировать других.
 
По-моему, впрочем, проще было бы признаться себе и другим, что все дело лишь в отсутствии любви, чем возводить столь сложные защитные сооружения.
Ведь эту логику так просто нарушить, и если любовь – грех, то разве не грех почти уничтожить любимого человека ради чьих-то стереотипов? Не грех красивыми словами, стихами, признаниями и обещаниями вечной любви вывести другого на чувства, признания, отношения, а потом осквернить его душу своим предательством, выбив почву из-под ног, лишив доверия к людям и миру, оставив обожженным шоковой реакцией? Не грех, в конце концов, говорить о любви, на самом деле не испытывая этого чувства, а только ища поклонников и жалея себя за одинокие вечера с бокалом красного вина?1
 
Как видишь, остаться чистой не получится в любом случае, это всегда "медаль" с двумя сторонами; раскаяние и склонность к самобичеванию не дадут тебе жить спокойно, даже если никто другой прямо тебя не осудит; подсознательно ты и потом будешь ждать наказания, приносить себя в жертву, считать заложницей собственной жизни. Делай что угодно, если сможешь не мучиться чувством вины и не ждать Прощеных воскресений для того, чтобы слезно принести обиженным тобой свои ненужные извинения.
Да, если между нами и существовали какие-то «кармические завязки», в этой жизни мы лишь туже затянули узлы, вместо того чтобы их развязать и отпустить друг друга на свободу.
 
Если найти в себе честность признать, что в тебе просто нет любви, а есть лишь желания и грезы, то все решается проще.
Если же допустить, что все так, как сказано, то мне искренне страшно за человека, принимающего против себя такое жестокое решение. Ты думаешь, ты других наказала? Другие выживут, они взрослые. А вот свою Душу ты подавила больно, и благодарной тебе за муки она не будет. Ну, да что теперь, спустя столько времени, говорить об этом.
Именем Бога ты мучила себя и других, так Бог тебе и судья.
 
Ей тогда очень хотелось меня подвезти, а мне очень хотелось угостить ее кофе. Мы не без труда нашли разумный компромисс, и какие-то полчаса нам все-таки удалось наслаждаться обществом друг друга и отвлеченным ненавязчивым разговором в кафе.
Потом она грустно смеялась, вспоминая о пакетах в супермаркете или о нелепых словах официантки "Здравствуйте, дамы", а мне хорошо запомнились ее голос, смех и тот забавный факт, что она все время забывала слово "багет" и называла его "длинным батоном".
 
Теперь, когда этого человека давно больше нет в моей жизни, я со спокойной прохладной грустью думаю о том, зачем мне это запомнилось.
Но, как сказала своей подруге Мусе не по годам мудрая Вера в какой-то женской гимназической повести начала двадцатого века: наверное, это хорошо, что человек способен забывать. Потому что иначе всегда было бы слишком больно.
 
Вот и Лариса, некоторое время спустя разбирая вещи в своей новой квартире, почти случайно обнаружила среди коробок и мешков одну важную памятную вещь.
Узнав о рождении Павлика, еще в сентябре ее бабушка привезла Ларисе в числе прочего самодельную подушечку из бардового бархата, на которой были любовно приколоты ею дедовы медали за безупречную службу.
Деда не было уже четырнадцать лет, и Лариса тут с горечью подумала о том, что эта наивная подушечка – немногое из того, что теперь осталось от жизни некогда сильного, уважаемого, влиятельного, красивого и достойного человека.
 
"Все проходит, да все забывается", - сказала героиня Бунина в "Темных аллеях".
Но Ларисе отчаянно хотелось забыть то, что с ней произошло. Забыть совсем. Стереть так, как будто этого и не было вовсе. Или хотя бы отпустить на эмоциональном, энергетическом плане настолько, чтобы, "помня о чем-то, что это было, продолжать жить так, как будто этого не было". "Вы будете помнить, что это было, но не будете ощущать по этому поводу никаких эмоций. Никакой боли, ненависти, обиды - ничего".
Это было на тот момент ее самое большое желание.
 

1 См. подробнее рассказ «Грех».

(21, 29.11.2016, 25-26, 29.10.2017)

Cвидетельство о публикации 537083 © Маша Халикова 29.10.17 19:02