• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
...Лишь дважды в жизни с Ларисой было такое, что она соизволила снизойти до "ничтожного" человека, а он не счел себя от этого самым счастливым в мире. Вложив много сил, Лариса продолжала добиваться до тех пор, пока не исчерпывала всех своих сил, ибо отступать "по-хорошему" она не привыкла. Ей трудно было смириться с тем, что в мире может быть что-то, чем она не сумела бы обладать. / Таких людей она долго не могла простить, даже жаждала мести. Потом поняла, что это разрушительно для нее самой. Просто извлекла из пережитого неприятный вывод: не все в мире крепости возводились для того, чтобы красочно рухнуть к ее ногам. Даже Наполеону не удалось завоевать всего мира. Мыслей об этом Лариса старалась избегать - благо, существовало множество других крепостей, которые покорялись более легко, хотя это и было не так интересно...

Больничные заметки / 10. Тринадцатое ноября, воскресенье

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

***
 
В ночь на воскресенье Лариса с сыном спали на удивление хорошо, крепко и спокойно.
Перед сном и во время ночных пробуждений женщина продолжала разговаривать со своей «Внутренней Девочкой», а решение позволить своей любви течь свободно, вне зависимости от реакций другого человека, принесло заметное облегчение - как будто Душа Ларисы обрадовалась, что женщина умом, наконец, поняла то, что Душа долго и безуспешно пыталась донести до нее посредством явного дискомфорта, свидетельствующего о том, что Лариса делает что-то неправильно. Вчерашний сухой кашель стремительно сменился влажным и вскоре исчез: происходило что-то странное.
 
Разбудили их в 6:15, и до восьми Лариса неторопливо занималась мелкими текущими делами. Глядя за окно на трубы и сухие ветви, женщина подумала о том, что когда-то так мечтала об этом городе, а теперь она здесь, и, наверное, это тоже своего рода счастье.
В это утро Ларисе почему-то не хотелось больше пить кофе, который неизбежно связывался у нее с Антоном с того самого дня, когда они пили американо и капуччино во время своей первой встречи в кафе.
 
Лариса написала поздравительное смс своей подруге, с которой они когда-то были так близки, но к которой Лариса испытывала необратимое отчуждение после того, как та временно прекратила общение с ней, чтобы спокойно выйти замуж и родить ребенка; кроме того, бывшая подруга не могла принять хаотического стремления Ларисы не к тихому быту, а к ярким эмоциям и творчеству и продолжала или осуждать его, или умалчивать об этом, так что Ларисе постоянно казалось, что подруга никогда не принимает ее «как есть»…
Потом женщина читала, до завтрака сходили с Павликом на ингаляцию.
 
Поскольку Лариса фактически не ужинала, то к девяти часам ей уже заметно хотелось есть (еда также помогала женщине успокоиться, вносила определенный порядок в течение ее жизни), и она с удовольствием позавтракала, когда им принесли традиционный по утрам крепкий сладкий черный чай, пшенную кашу и два кусочка белого хлеба с маслом. Дальше снова были уход за ребенком, уборка палаты, кварцевание…
В воскресенье в больнице неизбежно было тише, а потому Лариса ощущала некоторую тоску, тем более что назавтра им предстояла выписка, а с этим - неизбежные перемены в жизни, к движению которой женщина все не могла привыкнуть, так что казалось, что настойчивая требовательная реальность никак не оставляет ее в покое.
 
При этом, как бы Лариса ни была занята, неизбежно наступал момент, когда она оставалась наедине со своим внутренним миром и снова думала об Антоне, резюмируя вчерашние размышления о том, что он уже все равно что другой человек, что Ларису ввела в заблуждение его прошлогодняя влюбленность в нее, что вообще вся эта жизнь - игра, в которой все носят маски и исполняют принятые роли, что Ларисе пришлось обратиться к его Душе, потому что она не могла справиться одна, что Антон не менее достоин ее любви, чем другие до него, что его «обстоятельства» заслуживают уважения и смирения, что объектом приложения ее либидо будет теперь просто образ, а не конкретный человек, что время - только календарь и что, согласно мудрости Соломона, в какой-то связи с которым назвала свою дочку Юля из пятой палаты, "и это тоже пройдет".
Лариса неизбежно повторялась в своих мыслях, но ей требовалось как-то закрепить свои достижения. Что-то неуловимо менялось, сдвигалось, перемещалось в ее восприятии и в окружающей ее реальной действительности; в отличие от большинства остальных, Лариса не хотела отсюда домой, где ее ждали бабушка, напоминавшая об острых обидах детства, и отец Павлика, который и был обстоятельным серьезным мужчиной, но при всех своих достоинствах не мог удовлетворить во всей полноте стремления Ларисы к ярким эмоциям, под которыми она понимала «личное счастье»… Однако Лариса чувствовала также, что это место скоро отыграет свою роль и ей нужно будет пойти дальше, самой.
 
В тринадцать часов принесли обед: компот, картошку с морковью и курицей, два кусочка белого хлеба (брать суп ввиду своего нестабильного состояния Лариса не стала).
Потом Ларисе почему-то захотелось рисовать, и она простой синей пастой наскоро изобразила Антона, высокого и крупного мужчину в просторном джинсовом костюме, с густыми волосами, стоящим у больничного окна в их палате на ее месте, глядящим вдаль и предающимся воспоминаниям, которые должны были получить воплощение по краям листка. Но едва Лариса нарисовала две кофейные чашки, как подошел Герман и, рассмотрев картинку, сказал, что она хорошо рисует. Лариса ответила, что на самом деле рисует неважно, но он сказал, что по сравнению с одним его знакомым мальчиком она рисует все-таки хорошо. После этого рисовать Ларисе уже не хотелось, да и не было больше возможности, тем более что женщина не видела смысла в этом занятии, кроме разгрузки подсознания, но разгружать его посредством литературных произведений у нее получалось как-то лучше, и это могло послужить другим людям, а Ларису теперь волновали вопросы практической целесообразности - в детстве с этим было проще, и она занималась чем-либо просто потому, что ей это нравилось, не ища причин и оправданий.
Еще около получаса Лариса читала, затем покормила сына и задремала вместе с ним.
 
В половине четвертого разбудили на полдник, из которого Лариса взяла только кисель, отказавшись от омлета.
Женщина с удивлением припомнила, что за эти полчаса своего короткого поверхностного сна все-таки успела увидеть сумбурное сновидение, в котором фигурировали море или бассейн - какая-то вода, кафельные плитки со стен палаты, спуск в подземный переход, шахтеры с фонарями на касках и больничные койки, лежа на одной из которых Лариса ревностно предъявляла претензии своей прежней соседке Юле, с сарказмом спрашивая у нее, как она провела ночь с одной палате с Антоном. В конце этого фрагмента Лариса покачивалась на краю пропасти и готова была совершить падение, доставляющее странное удовольствие, что имело явную эротическую подоплеку.
Ларисе стало даже смешно от своих типических желаний душевного и физического сближения с порывистым, эмоционально нестабильным, как она сама, взрослым мужчиной, которые в свое время и увели ее от прекрасного, но недосягаемого Романа в объятия относительно доступного и реального, хотя и не столь притягательного Антона.
 
Около часа спустя, внеся кое-какие записи по этому поводу в свой дневник, Лариса выпила давно остывший кисель и снова обратилась к чтению.
К Герману приходили родные, они принесли ему две свежих толстых книги о Гарри Поттере, одну из которых он буквально «проглотил» за этот же вечер, а вторую прочитал назавтра утром. Лариса видела его отца и сестру и по телефону слышала его маму, которая смутно интересовала ее с тех пор, как мальчик сказал, что она работает медсестрой, и это напомнило Ларисе об Антоне… впрочем, ее это развлекало лишь незначительно, у Ларисы не было сил ни во что глубоко вникать.
 
После дремы стало только тягостнее, особенно с учетом наступающих сумерек - почему-то время от шестнадцати до двадцати одного часа по-прежнему пока оставалось для Ларисы критическим.
В семнадцать часов съела грушу. Замечая от нечего делать, что и во сколько она ест, Лариса невольно припомнила один забавный эпизод из лагеря летом после восьмого класса. Ларисе было тринадцать лет, и все они, девочки подросткового возраста, тогда вели дневники, которые иногда давали читать избранным подругам. Лариса старалась вести свой дневник интересно и вносить в свою тетрадь как можно более подробные записи, тогда как ее соседка по палате фиксировала все очень кратко, зато тщательно описывала приемы пищи. Как-то эта соседка заметила Ларисе, что, наверное, когда у той появится парень, она по нескольку часов после свиданий будет заниматься детальными описаниями того, как все происходило. А Лариса ответила: "Зато ты напишешь в своем дневнике, что вы встретились, а перед этим ели яблоки и бананы". Просто вспомнилось.
 
Вечер прошел своим чередом. Пережить его было трудно, а описывать скучно. В палате помыли пол. Лариса взяла ужин, сходили на последнюю ингаляцию, в это время прокварцевали и проветрили палату. Выполняла текущие дела по уходу за ребенком.
Около 20:30 перезвонила отцу Павлика, чей вызов случайно пропустила, и он сказал, что они перевезли вещи из частного сектора на квартиру. Оказалось, что он захватил на свое усмотрение и кое-какие вещи Ларисы, и женщину особенно заинтересовала судьба ее тетрадей со стихами, сумки с документами и сберегательного сертификата на некоторую сумму денег. Мужчина не смог достоверно сказать, что именно они перевезли, так как вещи были еще не разобраны, и Лариса решила отпустить свои беспокойства и продолжала заниматься сыном. Когда уложила его, выпила стакан чаю и съела давно желаемую сосиску с французским багетом, изобразив из них что-то наподобие претенциозного гамбургера.
 
*
 
После разговора о перевозке вещей Ларисой внезапно овладела странная мысль в духе "Подростка" Достоевского. Это займет некоторое время, но будет интересно ее описать.
 
Когда-то Лариса очень любила свою маму и много лет безответно стремилась к ней. Девочка считала маму главным и самым лучшим, умным и порядочным человеком на свете; в ее детском представлении мама знала ответы на все вопросы. Даже любимым праздником Ларисы был День маминого (а не собственного) рождения.
С девяти лет нелепая несуразная девочка посвящала своей маме странные стихи. Все свои карманные деньги, когда они изредка выдавались, Лариса тратила на подарки для мамы, при этом ей ничего не требовалось для себя.
Лариса была счастлива, когда мама находилась в хорошем настроении. Считала ее сильной, хотя иногда маму было искренне жаль. Лариса никогда не роптала против ее представлений, требований и довольно жесткой системы воспитания.
 
Впрочем, девочка заметно ревновала маму к брату и желала, чтобы она разошлась с их слабовольным и ничтожным пьющим отцом и принадлежала только детям, уделяла им больше времени, мыслей и эмоций.
Больше всего на свете Лариса боялась маминого неодобрения и "игнора" - наказания молчанием. Она мечтала о том, чтобы мама ее любила, понимала, принимала, оценила ее достоинства и чтобы у них были близкие теплые отношения.
Но эта мечта Ларисы, увы, оказалась несбыточной, ибо мама ее не хотела и тяготилась ею, так что все ее побуждения и достижения искажались и отвергались.
 
В одиннадцать лет Лариса впервые увидела такие отношения между матерью и ребенком - ее одноклассником Сережей, - о которых она могла только мечтать. Сережина нежная и заботливая мама, их учительница русского языка и литературы, вызывала у Ларисы ощутимую симпатию. После того, как однажды мама Ларисы высказала какие-то неодобрительные, даже грубые слова относительно «расхолаживающей» системы воспитания мягкой и любящей Сережиной матери (на перемене та угощала своего балованного, уверенного в себе сынка пирожками, тогда как мама Ларисы требовала в школе обращаться к ней только по имени-отчеству), в Ларисе - может быть, впервые в жизни - возник заметный протест против маминых представлений и претензий.
Долгие годы потом в Ларисе шла непрерывная и мучительная борьба между желанием быть нежно и искренне любимой (чего она не получила в детстве от своих родителей) и чувством вины перед осуждающей подобные «неразумные» устремления матерью.
 
Несколько раз вспышки любви и надежды Ларисы в отношении матери становились столь сильными, что она добровольно отказывалась от интересовавших ее людей, которые казались матери недостойными, ненадежными, необустроенными «плясунами».
Так это было, к примеру, в двадцать лет, когда не стало ее отца и Лариса не хотела расстраивать маму еще и своим сумбурным выбором - ей в угоду девушка стала тогда встречаться с «подходящим» парнем, за которого даже собиралась выйти замуж, но так и не смогла заставить себя сделать это и только заново покалечила свою и без того неустойчивую, сильно подавленную за годы детства, отрочества и юности психику.
 
Другая подобная вспышка, которая ей теперь вспоминалась, была связана с уходом в армию брата Ларисы, когда они с мамой остались жить вдвоем, и девушка снова поверила в то, что мама сможет ее понять и полюбить, тогда как та мечтала только о том, чтобы скорее выдать обременяющую ее дочь замуж - или отправить в психушку.
Лариса тогда работала в средней школе и получала немного, но во всем себе отказывала. Она знала, что все эти годы ее мама жила «ради семьи», и теперь, когда стало немного легче и у девушки появились свои деньги, ей хотелось, чтобы они с мамой вдвоем съездили на море. Лариса мечтала об этом страстно и изучала все рекламные буклеты, которые приходили в их школу из турфирм. В них иногда попадались вполне приемлемые варианты, однако мама предпочла их отдыху отложить предназначенные для него деньги на сберкнижку, чтобы брат Ларисы, вернувшись из армии, имел возможность купить себе новую одежду, более современную технику и хотя бы подержанную машину.
 
Когда надежды Ларисы заполучить мамино расположение окончательно потерпели крах (а это произошло, когда вернулся из армии ее брат – Ларисе тогда не исполнилось и двадцати четырех лет), девушка собралась с силами и навсегда уехала в другой город.
Это не значит, что она потом никогда больше не стремилась к матери. Даже выйдя замуж, Лариса представляла их отношения в идеальном варианте, но всякий раз, когда они с мужем приезжали к маме в гости (а это бывало не чаще одного-двух раз в год), действительность жестоко и неумолимо опровергала ожидания Ларисы. Мама продолжала ни во что не ставить свою «странную» дочь, высмеивать и наказывать ее «игнором».
 
Ларисе было двадцать восемь, когда вместо того, чтобы поехать на мамин День рождения, много лет остававшийся для нее столь значительным, девушка впервые, защитив диплом, отправилась на желанное море; к этому времени вследствие многолетних унижений нечто уже пошатнулось в прежнем отношении Ларисы к матери, прежде имевшей над ней неограниченную авторитарную власть.
Нет, Лариса отнюдь не была слабой, но мать почему-то считала ее никчемной амебой, и Ларисе приходилось утверждаться с другими людьми, всевозможными способами, однако узы между ребенком и матерью она продолжала считать священными и никак не могла всерьез противостоять той, кто произвела ее на свет. Когда одна девушка из литературного клуба познакомила «студийцев» со своим рассказом, в котором болезненно отзывалась о своей чуждой ей матери, Ларисе показалось чудовищным, кощунственным испытывать к столь родному человеку такие чувства и даже открыто о них говорить.
 

 
А самым наглядным подтверждением детской «недолюбленности» стала склонность Ларисы к эмоциональной зависимости, смене партнеров, поиску несуществующего.
В те же «переломные» двадцать восемь лет Лариса покончила и со своими попытками построить «полноценную семью», потому что в конце августа, вернувшись с юга, внезапно и «шквально» влюбилась. В совершенно случайного, в общем-то, мало знакомого ей наяву тридцатидевятилетнего человека, которого неожиданно мельком увидела в коротком сне. В период этой влюбленности Лариса поняла о себе все...
Она осознала, что всегда была именно такой – эмоциональной, порывистой, готовой принести все в жертву своим непродолжительным, но ярким чувствам, что в душе у нее зияющая пустота, не заполненная в детстве любовью родителей, а потому она едва ли станет "нормальной" и что невозможно уйти от себя. Лариса перестала бороться с собой и впервые позволила быть скрываемой прежде части своего противоречивого существа.
 
Отношений с тем человеком не сложилось никаких - были просто ее прорывное чувство и вдохновенное творчество, зато произошедшее помогло Ларисе, наконец, осознать и принять себя. А вскоре, уже в ноябре того же две тысячи четырнадцатого, в ее жизнь вернулся Роман, и Лариса ощущала себя сумасшедшей, когда столько лет спустя вновь сидела в его кабинете и откровенно, взахлеб признавалась этому красивому и успешному взрослому мужчине в своих давних чувствах, которые в прошлом дважды были подавлены, а теперь все же властно прорвались из подсознания вовне.
Лариса ощущала свою вину перед матерью, когда летом две тысячи пятнадцатого года отправилась в путешествие на юг с этим семейным человеком (хотя их отношения так и не вышли за рамки «платонических») - к морю и в горы, которые девушка так любила и о которых столько мечтала в своей ранней молодости. Поехать туда ей хотелось с мамой. Впрочем, мама Ларисы всегда считала ее ничтожеством и все равно никогда не приняла бы от нее подобного подарка, сочла бы смешным и жалким желание позаботиться о ней.
 
Но окончательное изменение отношения Ларисы к некогда обожествляемой ею матери произошло во время ее - скрываемой от родных, ибо те считали Ларису не способной воспитать ребенка - беременности. Когда женщина родила ребенка, то рассказала об этом своей маме лишь полтора месяца спустя, после крещения малыша.
Лариса надеялась, что такое поведение даст им понять, что она уже не тот забитый несуразный подросток, которым они всю жизнь ее считали, и что она способна строить собственную жизнь по своему усмотрению, не давая никому права вмешиваться с критикой и оскорблениями.
 
Мама на месяц приехала к ним в гости. Когда Лариса проводила ее на поезд, то испытала и сожаление, и облегчение. Молодой женщине было так непросто, что она отправилась бродить по городу, зашла в случайную парикмахерскую, где приятная общительная женщина сделала ей модную стрижку на свой вкус, а потом написала Антону, что готова с ним встретиться.
Правда, из-за "зубной эпопеи" этой встрече в августе не суждено было состояться, и они с Антоном увиделись лишь месяц спустя, в середине сентября (в доме Ларисы до сих пор валялись пакеты из супермаркета от покупок, сделанных в тот день, дата которого была указана на наклейках), но это уже была попытка поступить в противовес матери, считавшей, что после рождения ребенка Лариса должна «остепениться», перестать «мечтать», удовольствоваться «синицей в руках», искренне увлечься зарабатыванием средств и прекратить судорожные попытки найти в ярких эмоциях «личное счастье».
 
Если честно, в глубине души Лариса никогда не сомневалась в том, что не создана для той жизни, которую мама считает «правильной», и хорошо знала, что прежние отношения с «серьезными», «достойными» людьми у нее и были, в основном, именно в угоду маме.
Когда в начале октября женщина впервые страстно поцеловала «никчемного» Антона - слабовольного, мягкого и податливого, выпивающего, не имеющего не только «грандиозных» целей в жизни, но даже высшего образования, отягощенного прошлым, - это не открыло для Ларисы ничего нового и лишь подтвердило то, что и без того всегда имелось в ней, просто прежде не было столь отчетливо воплощено в действительности.
Итак, если уж быть честной хотя бы с собой, Лариса всегда прекрасно знала о своей неоднозначности, двойственности, привычке успешно играть и умело притворяться.
 
Но продолжим логическую цепочку.
В какой-то момент молодая женщина с неприятным чувством заметила, что ее мама чрезмерно большое значение уделяет материальному благоустройству, деньгам.
Лариса не была рабой денег и мало что требовала для себя, поэтому без особого труда смогла собрать определенную сумму, которая теперь придавала ей вес. Она не говорила об этом маме, но знала, что при необходимости может «раскрыть карты» и заставить ту себя уважать. Ларисе больше не требовалась ее материальная поддержка, и маме не в чем было ее упрекнуть; Лариса давно жила в другом городе и не только много работала и не зависела от мамы финансово, но и сама могла бы помочь ей при необходимости.
 
Кроме того, Лариса увидела, что немалое значение деньгам придают многие люди.
Так, когда она заявилась с признаниями к давно не помнившему о ней Роману, любовные излияния прекрасной молодой особы были подкреплены недешевыми «символическими» подарками, что, как Лариса имела основания полагать, в некоторой степени помогло ей создать вокруг себя определенный ореол уверенности, успешности, «самодостаточности» и организовать между ними более «конструктивный» диалог.
 
И о некоторых других людях Лариса достоверно знала, что достаточно просто оплатить что-то из их незамысловатых мечтаний средней стоимости, не пожалев каких-нибудь пятидесяти-шестидесяти тысяч, чтобы на какое-то время заполучить заинтересованное внимание и благосклонное расположение этих людей в свое безраздельное владение.
Сделав несложные обобщения, Лариса поняла потом, что если у нее будут деньги, это, может, и не сделает ее хозяйкой всех положений, но так будет проще достичь желаемого.
 
Так вот, Ларисе никогда не приходила в голову подобная мысль относительно Антона, ибо прежде он казался ей и без того достаточно реальным и доступным, но в этот вечер от отчаяния и боли такая мысль впервые ее посетила.
"Хорошо, - подумала Лариса. - Если он больше не влюблен и не желает подпускать меня к себе ближе, есть способ это исправить. Что такое деньги? Отец Павлика в неведении спокойно мог обронить где-нибудь небольшую золотистую сумочку с сертификатом на накопленную мною внушительную сумму, и тогда эти деньги не принесли бы мне никакой пользы. Я уважаю деньги, но это просто энергия, которой можно распоряжаться. Эти деньги могут стать полезными, если, к примеру, они помогут человеку, который остро в них нуждается. У Антона сейчас непростая ситуация, и я думаю, что при решении любой проблемы деньги не будут лишними. Я готова дать их ему даже без возврата, и это невольно сделает его моим «кармическим должником». Роман до сих пор на основании единственного путешествия безо всякой интимной близости, где я, подобно госпоже Бовари, щедро расточала средства на роскошный антураж, звонит и пишет мне сам, говорит, что скучает, хочет новой встречи. Если Антон так же проникнется моим страстным желанием сделать мою любовь более полезной для него, это только укрепит наши отношения и откроет мне более широкий доступ в недра его души".
 
Таким образом, желание Ларисы было двойственным: с одной стороны, женщина искренне хотела помочь этому человеку, который был ей дорог и вызывал в ней такие острые эмоции; с другой - это была жалкая и банальная попытка купить его расположение.
Вот только - трудно яснее это объяснить – Антон, кажется, будучи простым, прямым и относительно недалеким, обладал каким-то врожденным чутьем к фальши, поэтому его невозможно было обмануть. Можно было совершать красивые поступки, произносить громкие слова – но он всегда каким-то образом распознавал, если за этим скрывалась двусмысленность, и вежливо все отклонял, естественным образом избегал игры в их странных отношениях, так что Ларисе самой становилось за себя мерзко и стыдно.
 
Если честно, противоречивой Ларисе были гораздо ближе «персонажи» другого рода, нежели чем та «героиня», которой придумывал ее Антон: интеллектуальные, извращенно-утонченные, фальшиво-изящные, лицемерные и эгоистичные.
Мне постоянно вспоминается в таких случаях, как олицетворение всего мелкого и подлого, что есть во мне самой, картинка того, как «прекрасная и порочная» Светлана В., взяв конфету, отряхивает пальцы и, подобно мерцающей бабочке, склоняется над розовым букетом. Это происходит после того, как она растоптала в тайном кабинете вставшего на ее пути невинного человека, и незадолго до того, как во время госэкзамена она с самым невинным видом игриво спросит у этого раздавленного человека о том, как же общим словом называются различные литературные течения Серебряного века, и улыбнется так мило и приятно, что можно будет с наслаждением рассмотреть ее мелкие ровные зубы.
 
Итак, прихотливая идея "купить" Антона, завуалированная другой, более благопристойной идеей служения и помощи ближнему человеку, овладела Ларисой в этот вечер столь сильно, что молодая женщина поняла: ее пребывание в этой больнице исчерпано и что это желание даст ей силы отсюда вырваться.
Теперь Ларисе нужно было срочно завершить все дела здесь и оказаться дома, отыскать там среди перевезенных наспех вещей свою золотистую сумочку, в которой лежал заветный сертификат, и предложить Антону свою материальную помощь. И если тот согласится, будучи под влиянием "обстоятельств", то окажется в ее руках.
 
Поговорив еще немного с двенадцатилетним Германом, Лариса легла в постель и постаралась очистить это в себе, ибо, если это было не вдохновение, такая идея должна была подлежать очищению.
На тот момент, впрочем, Лариса полагала, что это было все-таки своего рода «вдохновение», призванное помочь ей в конечном итоге добиться истинно желаемой цели, которая состояла не в том, чтобы «купить» любовь Антона, а в том, чтобы избавиться от своей зависимости от него и обрести «персональный доступ» к собственной силе, бесконтрольно расходуемой сейчас на смесь ее мстительных и эротических влечений.
 
* Доноры и реципиенты
 
…С Людой, как я теперь понимаю, у нас вообще было мало общего.
В силу "обстоятельств" мы оказались рядом, когда обеим было трудно, и просто "веселились" вместе. Без жалости высмеивали ограниченных людей из своего окружения, строили из себя этаких тонких возвышенных интеллектуалок. Любили цитировать выписанные откуда-то обрывочные фрагменты "мудрых мыслей". "Текел: ты взвешен на весах и найден очень легким", - любили с умным видом произносить мы к месту и не к месту, даже не зная тогда, откуда извлечено это выражение.
 
Четырнадцать лет спустя я зачем-то довольно ясно вспоминаю, как перед каким-то зачетом за первый семестр мы с группой стояли в коридоре возле аудитории; нам было по восемнадцать-девятнадцать лет, мы были полны сил и надежд, грезили о великом будущем, ни за что не признали бы себя посредственными и обреченными на серость, и кто-то от нечего делать задал вопрос, что для каждого из нас является главным в жизни.
Я не помню теперь, кто и что говорил, но знаю, что Люда тогда ответила, что хочет просто быть счастливой. Тогда мне это понравилось, но, как оказалось позже, главным в жизни для нее являлись «семья, дети, моральный комфорт, материальная стабильность и усредненная человеческая обустроенность. Без излишеств, без вычурности, без притязаний на оригинальность»1.
 
Для меня же на тот момент главным казалась, как ни смешно это прозвучит теперь, мировая слава. Мне думалось, что жить нужно так, чтобы об этом узнало как можно больше людей. Мне хотелось всем запомниться, и я совершала такие поступки, чтобы как можно глубже отпечататься в сердце всякого встречного человека. Дарила мужчинам розы, посвящала поэтические сборники, забрасывала с моста воздушными поцелуями проводников проходящих поездов. Кроме того, я регулярно сдавала кровь и плазму, потому что мне хотелось приносить нуждающимся пользу. Позже, когда людей стало слишком много, а чувства и отношения обмельчали, мне хотелось оставить о себе на память хотя бы физический след - например, в виде вырезанной на плече у парня буквы "М".
Еще позже, году в две тысячи девятом, когда на мой телефон, не менявшийся с хаотичного две тысячи пятого, постоянно звонил кто-нибудь из этих прежних людей, которых я уже не помнила, тогда как хотелось покоя и стабильности, я предпочла бы стереться из памяти всех тех, в ком когда-то старалась отпечататься прочнее.
 
Когда миновал период бурной юности, я поняла, что неспособна получать от жизни самостоятельное, ничем не опосредованное удовольствие. Я была донором, которому для того, чтобы ощущать себя полноценным и полезным, требовались реципиенты, дающие признание, подтверждение достоинств. Наташа считает это следствием неправильно прошедшей в детстве социализации, недоласканности родителями.
Моим наивысшим наслаждением стало удовольствие отдавать, и порой меня это пугало, казалось своего рода энергетическим вампиризмом, ибо в обмен на внешнюю помощь и материальные подарки я сама получала необходимую мне для жизни энергию.
 
Позже я не без удивления обнаружила, что "отдавать" по разным причинам нравится многим людям, что найти чистого "реципиента" - на самом деле, большая проблема. Я поняла, что многие люди не приучены, просто не умеют принимать.
Я вспомнила, как мама находила смешным мое детское стремление позаботиться о ней, сильной и жесткой взрослой женщине, тогда как мне на самом деле не надо было новых игрушек и сладостей, лишь бы у нее были, к примеру, новая помада или духи. Она и теперь не позволяет делать себе подарки, а если и принимает их, то тут же стремится преувеличенно компенсировать полученное всевозможными другими способами. Меня подавляет подобное поведение.
 
Потом, став взрослой, я всегда искала людей, которым оказалась бы в радость моя помощь. Но это, опять же, мог быть не всякий человек; трудно сказать, каким критериям он должен был удовлетворять, чтобы я действительно получала удовольствие от своей деятельности, в которой иначе не видела смысла. Я не ходила, подобно Люде, по улицам, из чувства вины раздавая деньги каждому встречному попрошайке. Нет, я могла, конечно, дать деньги конкретному человеку, если он чем-то меня "зацепил". Как правило, те, кому я подавала, были "бродячими" творческими людьми, моими "зеркалами". Красивый молодой музыкант с печатью возвышенности и благородства во внешнем облике в московском метро, играющая "Адажио" Альбинони великолепная скрипачка в колеблемом ветром синем платье на вечерней набережной в Анапе…
Как в одной драме, где молодой человек направил предназначенные для матери деньги на отвлеченное "доброе дело", я, кажется, искала человека, способного оценить мои "благие намерения", раз уж этого так и не сумела сделать моя мама.
 

 
***
 
…Итак, дневник за прошлогодний сентябрь наглядно показал Ларисе, что изначально она действительно не испытывала никакого чувства к Антону, а сохраняла его при себе "на всякий случай", наслаждаясь его вниманием, играя и самоутверждаясь за его счет.
Психолог оказался прав, как ни обидно поначалу прозвучали для Ларисы его слова. Но он говорил и о том, что все прежние отношения Ларисы строились по этому же образцу: недолюбленность - поиск того, кто может дать то, чего недостает, или, по крайней мере, надежду на это - нарастающие требования к партнеру - жажда обладания - зависимость.
 
Лариса снова задумалась, чтобы пробежать глазами свою насыщенную эмоциональными потрясениями жизнь и понять: так ли это?
Она вспомнила, как в детстве любимым занятием ее была "игра в бумажных": вырезанным куклам девочка придавала черты и имена знакомых людей, а затем устраивала для них жизнь по собственному усмотрению. Так, мама в этих играх любила ее сверх меры, брат слушался, одноклассники принимали, учителя высоко оценивали и т. д.
 
Уже в дневнике тринадцатилетней девочки была проведена идея "игры в людей": Ларисе нравилось добиваться внимания понравившегося человека, после чего она скоро утрачивала к нему интерес.
В старших классах Ларисе нравилось самоутверждение посредством отличной учебы и внеклассной активности. Ей желалось во что бы то ни стало быть выдающейся, привлекать всеобщее внимание, купаться в лучах одобрения и восхищения. Не случайно любимым героем пятнадцати-шестнадцатилетней Ларисы был Наполеон Бонапарт (знакомый по урокам истории и классическим произведениям русской литературы - прежде всего, "Преступлению и наказанию" Ф. М. Достоевского и "Войне и миру" Л. Н. Толстого) - однажды она сделала развернутый доклад о нем, его образ не раз был задействован и воспет в ее юношеских "поэмах" и "философских трактатах".
 
С этим хорошо перекликается "идея мировой славы", которой Лариса бредила в свои шестнадцать лет.
Заметим бегло, что потребность во власти у Ларисы была легко обратима - ей были знакомы также идеи фанатичного поклонения кумиру, служения "Великой Вечной Системе", жертвоприношения "Музе" и т. п.
 
Самолюбивая девушка страдала от перфекционизма: для нее лучше был полный провал, чем унизительное второе место в каком-нибудь конкурсе; лучше четкая и честная "двойка", чем жалкая "четверка".
В старших классах школы и на первых курсах института Лариса без конца собирала все грамоты во всевозможных олимпиадах. Ценой невероятных усилий всю свою юность и раннюю молодость она добивалась все новых и новых достижений: золотая медаль, свидетельство с отличием, несколько красных дипломов - и никогда не испытывала окончательного удовлетворения.
 
Лариса словно постоянно испытывала болезненную потребность иметь собственный "маятник".
Ее целью было набрать "приверженцев": отнюдь не обязательно было, чтобы ее именно любили и уважали, - ей просто требовалось повышенное внимание, "в пищу" годилась энергия любого заряда.
 
Позже страстью Ларисы стало самозабвенное творчество. И когда молодая красивая сильная девушка выходила на сцену и читала стихи, а ей рукоплескал восхищенный зал - о, какое упоение доставляла ей такая власть над людскими эмоциями.
Конечно, большую часть выделявшейся при этом энергии поклонников ее "маяник" сжирал сам, но ведь что-то доставалось и ей - а ее Душа жадно искала подпитки.
 
Еще позже интересом Ларисы вновь стали отдельные люди, воспринимаемые девушкой как неприступные крепости, соблазняющие к завоеванию. Лариса стремилась как можно глубже запечатлеться в сердцах и мыслях как можно большего количества людей.
После того, как "крепость" бывала взята, Лариса еще некоторое время тратила на то, чтобы как следует обосноваться на завоеванной территории: укрепить свои позиции, утвердиться в своих правах, установить новые порядки.
 
Наверное, не случайно первый партнер однажды сказал Ларисе, что она ненасытна, ибо ей мало его одного: сначала ей достаточно было просто общения с ним, затем потребовалось полноправно стать его девушкой, познакомиться с его друзьями и родными, войти в его дом, еще далее она потребовала от него отказа от общения с некоторыми людьми, которые ей не нравились, и привычек, которые ее не устраивали...
Не напоминало ли это позицию старухи из пушкинской "Сказки о рыбаке и рыбке", финал которой всем хорошо известен?
 
Да, Лариса нередко использовала людей как средства потешить собственное тщеславие (некогда столь жестоко ущемленное ее властной матерью). Порой ей казалось, что все люди только и созданы для того, чтобы удовлетворять ее амбиции.
Позже девушка с удивлением обнаружила, что не все люди согласны на такое положение дел - и с тех пор она избегала сильных, стараясь общаться лишь с теми, кто был слабее ее и нуждался в том, чтобы им руководили, чтобы его вели. Еще в школе, помнится, директор упрекала ее за то, что она воспринимает своих подруг как фон, на котором может выделяться, «сверкать яркой звездочкой».
 
Ларисе вспоминалось, как в одном из продолжительных дальних путешествий к ней в попутчики сначала прибился замкнутый взрослый мужчина, всю дорогу переживавший по поводу того, что ему досталось тринадцатое место в вагоне, а потом какая-то странная женщина, доверившая Ларисе свои документы из страха их потерять после ряда пережитых ею в пути приключений. Кажется, только с такими, не вполне самостоятельными, людьми Лариса и могла чувствовать себя уверенно и комфортно.
От многих некогда близких людей Лариса отдалилась сама в те периоды, когда они выбрали строить жизнь по своему желанию, вместо того чтобы выполнять ее прихоти.
 
Вроде бы, сознательно и не нуждаясь в безответных чувствах, Лариса, тем не менее, постоянно стремилась стать центром как можно большего количества разных "вселенных". Была в этой девушке какая-то "порочная часть", которая настойчиво требовала этого.
Лариса словно "коллекционировала" людей, которые были в нее влюблены. Старательно собирала их признания, делала скриншоты с любопытных сообщений, сохраняла посвященные ей стихи.
 
Лишь дважды в жизни - в первых отношениях и с Антоном - с Ларисой было такое, что она соизволила снизойти до "ничтожного" человека, а он не счел себя от этого самым счастливым в мире. Вложив много сил, Лариса продолжала добиваться до тех пор, пока не исчерпывала всех своих сил, ибо отступать "по-хорошему" она не привыкла. Ей трудно было смириться с тем, что в мире может быть что-то, чем она не сумела бы обладать.
Таких людей она долго не могла простить, даже жаждала мести. Потом поняла, что это разрушительно для нее самой. Просто извлекла из пережитого неприятный вывод: не все в мире крепости возводились для того, чтобы красочно рухнуть к ее ногам. Даже Наполеону не удалось завоевать всего мира. Мыслей об этом Лариса старалась избегать - благо, существовало множество других крепостей, которые покорялись более легко, хотя это и было не так интересно.
 
Вот если быть честной, разве Лариса на самом деле хотела всю свою жизнь провести с Антоном, которого практически не знала? Нет, ей просто желалось от него подвигов и доказательств. Хотелось, чтобы вся его жизнь и самодостаточность были отданы ей в дар.
Дело, конечно, было в недостаточности ее влюбленности, ибо прошлой осенью он бы, конечно, отдал ей гораздо больше - как и многие до него. Но психолог был прав и в том, что если бы Антон теперь поступил так, едва ли он остался бы по-прежнему ей нужен и интересен.
 
Ей вспоминалась история одного немолодого знакомого, который был нежеланным сыном своей матери и всю жизнь не мог удовлетвориться тем, что получал от судьбы.
Доставшаяся ему в жены умная и красивая женщина из благополучной обеспеченной семьи могла бы рассчитывать на блестящие перспективы, но отдала ему все и предпочла ему всех, включая родителей и даже детей, по сути, принеся себя и других ему в жертву, - однако он никогда не был этим удовлетворен, до конца своих дней искренне считал себя никому не нужным и искал забвения в спиртном.
Думается, так вышло потому, что на самом деле ему требовалось отнюдь не это: жалкий ребенок продолжал судорожно желать недостижимой материнской любви; может быть, это Душа его ждала любви и заботы со стороны его сознания и, не получая искомого, вынужденно обращалась вовне, к "суррогатам" и "субститутам".
 
И даже с Романом, в отношениях с которым, казалось бы, Лариса - может быть, единственный раз в своей практике - стремилась к безусловности чувства, имело место, по сути, то же самое "завоевание" - только менее прямое и грубое, более тонкое и изощренное; становясь все более искусным "военачальником", уже опытная Лариса просто использовала другую стратегию с учетом особенностей конкретного человека.
Бывший преподаватель Ларисы, опоивший и использовавший одну свою студентку как безответную куклу, все-таки добился хоть и временного, но полного обладания ею. Вот в чем состояла их общая программа, вот почему Ларису так задела эта история.
Нетрудно было понять, что то, чего на самом деле всю жизнь искала Лариса, - это не любовь, а власть.
 
Становилось объяснимым и ее безразличие, даже некоторое пренебрежение к вещам: никакие материальные объекты не были способны облегчить ее душевное состояние.
Лариса думала, что ей плохо оттого, что она живет в маленьком городке, но она приезжала в большой - и там повторялось то же самое. Полагала, что тяжело в частном доме, - однако и в благоустроенной квартире не чувствовала себя счастливее. Рвалась на юг - но и он оказывался лишь плоской картинкой, на которую она смотрела со стороны.
 
Однако точно так же не делали ее гармоничнее и люди.
Казалось, что стоит добиться расположения определенного человека, как внутри тут же установится мир, но этого не происходило. Думалось, что если партнер, к примеру, бросит курить или удалит из друзей в соцсети своих бывших возлюбленных, отношения между ними улучшатся, - но и это было иллюзией.
Никто и ничто извне, никакие формальные достижения не могли сделать Ларису счастливее, потому что причина ее дискомфорта была внутри.
 
И теперь, с неожиданной ясностью осознавая все это, Лариса задавалась неизбежным вопросом о том, как же ей вообще жить дальше: ибо психолог прав - не будучи стертой, эта программа ("жажда обладания") будет вновь и вновь повторяться в последующих ситуациях. Очищаться - наверное, было бы лучшим выходом, однако недолюбленной Ларисе постоянно требовалось это странное самоутверждение в болезненных формах, а без этого ей было непривычно и скучно жить, тягостно просыпаться по утрам.
 
Как говорит Наташа, зеркало не способно любить - оно может только отражать. Не надо винить его за это - такова его природа. Мы же не требуем ответа от куклы. Хотя Гофман, помнится, влюбился в Олимпию искренне и неподдельно страдал.
По большому счету, между людьми происходит то же. Психолог снова прав: мы влюбляемся в кого-то без учета особенной конкретной личности - просто потому, что нам кажется, что этот человек способен дать нам то, в чем мы нуждаемся. Правда, глупо обижаться потом на человека, что он оказался другим, нежели чем мы себе вообразили, и что у него попросту не оказалось того, что мы рассчитывали от него получить?
 
Легче всего, пожалуй, чтобы забыть Антона (которого она, как видела теперь ясно, никогда на самом деле и не любила по-настоящему), ей было бы влюбиться снова (при влюбчивости Ларисы это отнюдь не составляло проблемы - стоило только выйти наружу и внимательнее посмотреть на людей; так она и поступала всегда раньше - не особенно задумываясь над тем, что именно приносило ей облегчение, - лишь бы стало легче), но Лариса теперь опасалась, что и там все это повторится.
Можно, конечно, закрыв глаза на свои особенности, продолжать искать "идеального партнера", который примет ее как есть (наверняка нашелся бы и такой при имеющемся многообразии мира), но Лариса слишком устала ждать и страдать - теперь ей хотелось сделать что-то, что зависело от нее и могло бы принципиально изменить положение дел.
 
Лариса еще обманывала себя тем, что, может быть, она и успокоилась бы, достигнув Антона как цели, однако в глубине души всегда знала, что вряд ли было бы так - по достижении этой «цели» ей, как всегда, потребовалась бы новая, и так продолжалось бы без конца.
Если только теперь не взять тот перерыв, о котором она писала в своем дневнике еще год назад, и постараться насытить любовью себя; жить как прежде было уже просто невыносимо мучительно.
 
"А что же Антон? - думала Лариса, просыпаясь по утрам и с отвращением глядя на низкое небо и серые стены соседних домов, раскрывающиеся из ее тусклого окна. - Если бы всей истории только не было в моей жизни..."
"Да нет никакого Антона, - мягким, но настойчивым голосом Порфирия Петровича из "Преступления и наказания" отвечало ее Подсознание. - Есть глухая стена, отгораживающая тебя от внешнего мира; ты сама - загнанная в тупик дочь своего отца, страдающая зависимостью одиночка; твоя проблема - болезнь недолюбленности, жажды обладания ради самоутверждения, эмоциональной зависимости (от учебы, от творчества, от еды, от давшего смутную надежду конкретного человека). Тебе всегда было тяжело, и ты думала, что причина вовне, тогда как на самом деле ты все равно что лежишь в одиночестве на застеленной серым казенным бельем металлической кровати с продавленной сеткой в психиатрической больнице, которой тебя столько пугала твоя мать, и ничего другого вокруг тебя нет - кроме поразивших твою душу программ, чудовищных плодов твоего больного воображения, твоих собственных галлюцинаций".
 
"А это точно, что Антона не было? - пытается удостовериться перепуганная Лариса тем же судорожным шепотом, которым Пилат спрашивал у шагающего рядом с ним по лунной дороге бродячего философа о том, точно ли не было казни. - Это точно, что я не была влюблена в реального человека, который отверг мое чувство и тем самым отнял мою энергию и забросил меня в такую глубокую эмоциональную впадину?"
"Это совершенно точно, - убежденно отвечает ей Голос изнутри. - Не было. Вот лето прошлого года, вот вы с Романом возвращаетесь из своего чудесного южного путешествия, вот наступает твоя беременность, вот она протекает, вот она благополучно разрешается в срочном порядке воскресным вечером в операционной родильного дома, вот твое чувство к Роману оказывается исчерпанным, и ты, не совершая никаких переносов, восстанавливаешь свою самодостаточность и вновь обретаешь способность наслаждаться каждым текущим моментом, вот подрастает твой сын, вот наступает сегодняшний день. Нет никакого Антона; и не было его никогда - тебе все это только приснилось; оправься, наконец, от этого кошмара. Ведь ты сама автор своей жизни и всегда можешь переписать заново фрагмент, который мучает тебя ощущением неудачности. Наверное, это и называется "отпускать ситуации". Это же так просто - вот в этой узловой точке взять и перестроиться, подобно составу, на другую линию жизни - ту, на которой Антона действительно не было. Помнишь, у Зеланда пропали из квартиры женские перчатки? Так и у тебя - однажды утром ты просто не обнаружишь в своем телефоне ни одной смс и поймешь, что все придумала".
 
"А я у него тоже сотрусь? - интересуется Лариса. - Так, как если бы меня не было совсем?"
"У кого?" - с непониманием спрашивает Голос.
"Да у Антона", - поясняет Лариса.
"У какого Антона? - озадаченно произносит голос с интонацией "опять двадцать пять". - Какая разница, сотрешься ты у него или нет, если его вообще, в принципе не существует?"
 
На мгновение Ларисе становится не по себе от того, что она увлеклась собственной галлюцинацией, ошибочно принятой за реальность (у нее и прежде нередко было такое ощущение, что Антона нет, хотя он и писал ей: "Ничего ты не придумала, я существую").
Однако, осознав это - то, что не существует никакого "Антона" и есть лишь она одна, наедине со своей проблемой (почти как в Наташином рассказе "Тишина"), - Лариса тут же понимает и обратное (несмотря на кажущиеся противоречия - почти как у буддистов, - хорошо совместимое с первым): что она теперь также и не одна. Поскольку Антона нет, для нее теперь существует гораздо большее: есть внешний мир, богатый и красочный; есть другие люди в нем; есть родные, которые могут ее поддержать; есть друзья, которые выслушают; в конце концов, есть грамотные специалисты, к которым можно обратиться за профессиональной помощью.
Лариса понимает, что это будет трудно, но "здесь впервые" она всерьез настраивается на пусть нескорое, но успешное исцеление…
 

 
1 См. подробнее рассказ «Грех».

(21, 29.11, 24-25.12.2016, 25.10.2017, г. Волгоград)

Cвидетельство о публикации 537024 © Маша Халикова 28.10.17 17:33