Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: История
Форма: Очерк
Дата: 12.08.17 11:02
Прочтений: 141
Комментарии: 0 (0) добавить
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт Стиль Word Фон
От 12 Цезарей до бесноватых
Глава 3 из 10 тома 10-томника Игоря Гарина "Мудрость веков". Примечания и цитирования приведены в тексте тома.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Цари и поэты
Немного о культе героев
«Спасители мира»
Тиберий
Нерон
Калигула — от Светония до Камю
Цезарь, лысый череп
Культ героев: от теории к практике
Квинтэссенция человечества или маньяк войны
Сатрапы
Отцы народов — кто они?
Отцы народов — кто они? Продолжение
Отступление о страхе
Отцы народов — кто они? Окончание
Вожди и масса, или свинопас, повелитель мужей
Откуда берутся Гиммлеры?
Бесноватый
Всё течет
Всё течет. Продолжение
Иосиф Сталин, клинический случай несексуального садизма? (По Э. Фромму)
Всё течет. Окончание
Председатель
На скамье подсудимых — геноцид. Из газет
Полководец
In tyrannos

ЦАРИ И ПОЭТЫ

Палач говорил, что нельзя отрубить голову, если, кроме головы, ничего больше нет...
Король говорил, что раз есть голова, то ее можно отрубить. И нечего нести вздор!
А королева говорила, что, если сию же минуту они не перестанут болтать и не примутся за дело, она велит отрубить головы всем подряд!
Л. Кэрролл

Лидерство свойственно человеку и культуре, оно универсально, вечно и всеобще. Оно есть следствие человеческой природы — инстинкта повелевать и инстинкта подчиняться.
Человек всегда стремится иметь какое-то вполне определенное существо, которое он мог бы любить, почитать, перед которым он мог бы благоговеть, которому мог бы повиноваться, — например, бога или короля.
Не столь важно, в чем состоит харизма, важно, что она существует. Поэтому, говоря о власти, надо говорить не об анархии, а о культуре — о культуре власти.
Только культура способна облагородить персонализацию власти. Но весь наш опыт показывает, что насильственность политической борьбы не уменьшается, а возрастает. XX век — не только век укрепления демократии, но и время множества новых Калигул. Не борьба между классами, а соперничество кланов и личностей — вот реальность.
Кто бы мог подумать, что на место казненных царей и королей придет ряд founder father, «отцов народов», вождей, фюреров, дуче и каудильо, по сравнению с которыми казненные — просто душки. Так что Соломон прав: «Благо тебе, земля, когда царь у тебя благородного рода». — Beata terra, cujus rex nobilis est.
Даже в тех случаях, когда массовые движения преследуют возвышенные цели, справедливость часто оказывается поруганной, ибо на смену преданным идее приходят крошки Цахесы, использующие святые идеалы и энтузиазм масс для достижения личных выгод.
С одной стороны, прогресс, демократизация и гуманизация власти ведут к выбору народом Вашингтона, Ганди или Кеннеди. С другой стороны, утопические вожделения, историческое нетерпение и ухарство ведут к тоталитаризации власти — к «отцам народов», вождям и bevy of ministers *.
Но было бы великим грехом связывать вид правления с политическими случайностями. Демократия и тоталитарность — первые производные от качества демоса. Подобно тому, как война выдвигает на сцену авторитарность, а мир — демократичность, массовые общества тяготеют к фюрерам и кликам, а политически культурные — к президентам и парламентам.
Рабовладение не случайно привело к Калигуле и Нерону, век масс не случайно дал Гитлера и Сталина. Подобие человеческих качеств первых и вторых тоже не случайно: эпоха выбирает тех, кто адекватен духу эпохи. Облик тиранов древности потому так напоминает современных бесноватых, что внешнее или внутреннее рабство требует, пробуждает, призывает, вербует «достойных» рабовладельцев.
Подобно вирусам чумы, до поры и времени «спящим в матрацах», в недрах общества всегда дремлет вирус тирании. Деспотический тип гораздо более распространен, чем мы полагаем, — он лишь притаился в ожидании подходящих условий для «самореализации». Эти условия — мы, народ, наша готовность бесчинствовать и подчиняться. Подобно тому, как короля играет окружение, тоталитаризм невозможен без «подыгрывания» народа.
Демократическая и тираническая тенденции существуют в обществе всегда — верх берет та, которая больше отвечает состоянию и запросам общества.
Мир все более поляризуется, трещина между демократией и тоталитаризмом все растет. Сбываются трагические прогнозы Киркегора. Лишенные лица вожди все менее отвечают принципам Флорентийского Секретаря. Интеллектуализация — на одном полюсе, мускулизация — на другом. Творцы ситуации все чаще превращаются в ее рабов, лидерами все чаще становятся пигмеи рыночной ориентации, власть усиливается, властители мельчают. Сильная тоталитарная власть девальвирует.
Шеллинг в Ф и л о с о ф с к о м и с с л е д о в а н и и с у щ н о с т и ч е л о в е ч е с к о й с в о б о д ы писал:
И тот, кто чувствует себя всем, всеми вещами, неизбежно испытывает голод себялюбия, которое становится тем более скучным и бедным, но потому и более алчным, голодным, ядовитым, чем более оно отрекается от целого и единства.
Я не постигаю, как совместима гениальность с деспотией, выдающийся ум с террором, проницательность с насилием. Почему мелкое паскудство — мерзость, а вселенское кровопийство — величие? Как может быть гениальным человек, для которого миллион жизней — ничто? Почему Калигула или бесноватый — некрофилы, а Наполеон или наши фюреры — гении? Почему Цезарь — символ царственности, а Брут — брутальности? Почему Иван — Грозный, Пётр — Великий, Ленин — величайший, а Гиппарх, Тарквинии, Кир, Камбуз, Меммий, Тит, Аларих, Атилла, Тамерлан, Сальмансар, Тилли, Валенштейн — деспоты и тираны?
Где граница?
Границы — нет!
Есть договор, конвенция, правила игры.
Гармодий, Аристогитон, Брут, Кассий, Клеман, Равальяк, Фридрих Штапе — убившие Гиппарха, Цезаря, Генриха III, Генриха IV, покушавшиеся на Наполеона — преступники, а монарх, уничтожавший без счета — светоч-солнце...
Или так: покушение на монарха — великое преступление, а зверский расстрел царя с малыми детьми — благодеяние для нации... Впрочем, и здесь ничего оригинального: Кромвель, решив казнить короля, говорил, что пришел искать Бога; Друг Народа, требуя беспощадной расправы над королем, искал справедливость... Правда, в те времена до детей дело не доходило...
Да, границы нет! Таковы правила истории, которую все мы пишем.
По этой причине я страшусь любого героизма — от Одиссея, утверждающего себя дубиной, до маршала Жукова, считавшего солдат километрами фронта. Самаритянин Улисс-Блум мне ближе легендарного Улисса, не говоря уж о Дедалусе Джойса... Коли на то пошло, я отдаю предпочтение мистерам Снобу и Пруфроку, хотя не без их молчаливого согласия появляются наши герои.
Будем надеяться, что придет время, когда будут писать историю не только человеческого насилия и безумия (куда от них деться?), но человеческого духа и величия. Героями истории должны быть не «блистательные» Цезари и Наполеоны, а скромные Паскали и Швейцеры.

НЕМНОГО О КУЛЬТЕ ГЕРОЕВ

А н д р е а. Несчастна страна, в которой нет героев.
Г а л и л е й. Нет! Несчастна страна, которая нуждается в героях.
Б. Брехт

Слава его преступления заставляет забыть о его позоре.
О. Бальзак

Притча о Прометее
О Прометее существует четыре предания. По первому он предал богов людям и был за это прикован к скале на Кавказе, а орлы, которых посылали боги, пожирали его печень по мере того, как она росла.
По второму, истерзанный Прометей, спасаясь от орлов, все глубже втискивался в скалу, покуда не слился с ней вовсе.
По третьему, прошли тысячи лет, и об его измене забыли — боги забыли, орлы забыли, забыл он сам.
По четвертому, все устали от такой беспричинности. Боги устали, устали орлы, устало закрылась рана.
Остались необъяснимые скалы... Предание пытается объяснить необъяснимое. Имея своей основой правду, предание поневоле возвращается к необъяснимому.
Мечта о героическом пронизывает культуру. Корнями апология власти уходит в землю, кроной — в небеса. Олимпийская героика античности и трансцендентное самоистязание религиозных фанатов, культ одиночки Карлейля и расистский идеал Гобино, «солдаты-мужчины» Шпенглера, пролетарий-творец Мавра и бестиальный рабочий Юнгера — все это лишь звенья одной цепи. Героизм-величие, героизм-самоотречение, героизм-трагедия, героизм-фарс.
Индивидуализм захватил не только интеллектуальную сферу, но и сферу страстей, и тогда стали явными анархические стороны индивидуализма. Культ героя, созданный Карлейлем и Ницше, типичен для этой философии. В этом культе объединились различные элементы. В нем были неприязнь к раннему индустриализму, и ненависть к ужасам, которые он порождает, и отвращение к его жестокостям. Была в нем и тоска по средним векам, которые идеализировались из-за ненависти к внешнему миру. Имелось также страстное утверждение права бунтовать во ими национализма и провозглашение величия войны в защиту «свободы». Байрон был поэтом этого движения; Фихте, Карлейль и Ницше его философами.
Но так как всем нам нельзя стать героями-вождями и все мы не можем господствовать, то эта философия, как и все другие формы анархизма, неизбежно ведет, когда из нее исходят, к деспотическому правительству наиболее удачливого «героя». И когда его тирания установится, он будет подавлять в других этику самоутверждения, с помощью которой сам поднялся к власти. Поэтому вся эта теория жизни сама себя опровергает в том смысле, что ее практическое использование приводит к чему-то совершенно иному: к абсолютному государству, в котором индивидуумы жестоко подавляются.
Культ героя, введенный в философию Штирнером, в историю Моммзеном и в искусство Георге, восходит к мифу о Прометее и к элитизму элеатов. Разделение человечества на творцов-законодателей и пассиев-эврименов свойственно всем античным схолархам, включая Платона и Аристотеля, патристике, включая великого Августина, Средневековью, включая Аквината. Даже у раннего Мильтона Кромвель — не диктатор, а благородный либертин. В XIХ веке миф о Прометее «онаучили» Гегель, Карлейль, Ренан, Ницше.
Но культ античного титана или карлейлевского героя — это одно, «белокурая бестия» Ницше — это другое, а фрейдо-фроммовская интерпретация мании величия, возникшей из комплекса неполноценности, — это третье, прямо противоположное первому и второму.
Синдром Прометея и божественная иерархия, свойственные античному сознанию, отражали биологизм и стадность первобытных сообществ. Ведь инстинкт подавлять — это инстинкт животный. Для сильного племени требовался сильный вождь — самец, нагоняющий страх на слабых и способный повести за собой против врагов и зверей. Алкивиад — один из последних представителей вождя-самца, ибо с развитием абсолютизма теория биологического героя должна была уступить идеологии цезаризма: герой велик не тем, что он сделал, а тем, что он есть. Князь Макиавелли — это уже вполне герой нового типа. Здесь героическое — больше демоническое, а деяние — скорее злодеяние.
Впрочем, уже в античные времена рядом с Одиссеями, платоновскими царями-мудрецами существовали злодеи, насильники и убийцы — даже на Олимпе. Эпикур уже прямо выражает недоверие мудрости великих, ибо «мудрец не свяжется с государственными делами, если его к тому не побудят особые обстоятельства». Киники уже открыто фрондировали, дразня «сильных мира сего», а заодно закладывали основы грядущего анархизма и политического экстремизма. Ж и з н ь д в е н а д ц а т и ц е з а р е й Светония — наглядное пособие по античной «теории героизма», демонстрация примитивных форм государственной тирании.
Преступления тиранов и претендентов на престол — излюбленная тема всех древнегреческих трагиков, как впоследствии — Данте, Тассо, Шекспира.
Наиболее точно и сочно феномен героизма описан Свифтом:
Дух, оживлявший мозг героя, в своем непрестанном круговращении забирался в ту область человеческого тела, что так славится производством так называемой zibeta occidentalis * и сгустился там в опухоль, вследствие чего народы получили на некоторое время передышку. Те самые пары, которые при движении кверху завоевывают государства, опускаясь к заднему проходу, разрешаются фистулой.
Марк Твен:
Королевский трон не может заслуживать уважения. С самого начала он был захвачен силой, как захватывает имущество разбойник на большой дороге, и остался обиталищем преступления. Ничем, кроме символа преступления, он быть не может. С тем же успехом можно требовать уважения к пиратскому флагу... если скрестить короля со шлюхой, ублюдок будет полностью соответствовать английскому представлению об аристократичности.
Нация существовала только для того, чтобы пресмыкаться перед королем, церковью и знатью, чтобы рабски служить им, чтобы проливать за них кровь, чтобы, умирая с голоду, кормить их!
Но... на каждого Гомера есть свой Зоил. На каждого разоблачителя свой акын, на каждого Сталина и Ежова — тысячи и тысячи Джамбулов.
Тирания никогда не довольствуется восторгами льстецов, ей необходима интеллектуальная поддержка «высоколобых», поющих, что без Александров и Алкивиадов история была бы бесцветной и пресной, апологетов, находящих нечто величественно-демоническое в жалких людишках типа Цезаря Борджиа.
В лице Макиавелли тирания получает не только охранную грамоту, но и инструкцию к действию, в лице Руссо, де Мэстра, Рёскина и Гегеля — апологию и теоретическое обоснование. История — это история героев, славных не духом, а — насилием.
Вечно рассуждать — мания великих умов. Сильные души обладают совсем другим языком; этим-то языком убеждают и заставляют действовать.
(Не потому ли мне, человеку действия, так претит действие? Особенно действие, прикрывающееся высокой идеей? Не потому ли вся современная история есть история того, как из «гуманистического действия» вышло самое изощренное насилие, на которое только способен человек? Да, потому! Потому, что, как заметил Б. Шоу, вождь — это голая энергия, большей частью не подкрепленная ни интеллектом, ни Культурою. Потому-то мне и необходимо писать эту книгу!).
И вот история становится историей «героев» — чуть ли не сверхъестественных личностей, которые в течение нескольких лет вершат «дело столетий». Герои — провиденциальны, иррациональны, чудесны, самобытны, необъяснимы. Ведь престиж нуждается в тайне. Хорошо известное не вызывает преклонения. Каждый культ должен иметь свое таинство. Человек мало уважает то, что ему хорошо известно. Поэтому во всех делах вождя должен быть элемент волшебства. Раньше царей обожествляли, в эпоху масс вождей шаманизируют.
Перевороты, гонения, казни — это орудия, с помощью которых герои вершат возложенное на них провидением право шагать по трупам к великой цели. Талант повиновения — закон жизнедеятельности. Народы, забывающие или не чтящие своих героев, идут к упадку.
В героях-завоевателях Гегель видел выразителей права всемирного духа: «Они приходят в противоречие со старым порядком и разрушают его». Наполеон — это человек, узревший мировой дух, восседающий на белом коне.
Гегель зло высмеивал гуманистов, порицающих средства, которыми достигаются великие цели. «Ничто великое в мире не совершалось без страсти, а раз так, то понять величие героя может лишь не менее великий. Исторические деяния — это не гармония добродетели и человеколюбия. Оценить их могут не плебеи, попавшие под колесо истории, а рыцари, правящие колесницей». Когда на сцене герои, место морали — за кулисами, думающие иначе — «психологические камердинеры».
П р о м е т е й Андре Жида — травестия на такой элитизм: где отсутствуют принципы, там утверждается темперамент, говорит Прометей.
Когда я заявляю: каждому нужно иметь орла, — все вы могли бы воскликнуть: почему? Потому что я не люблю людей; я люблю то, что их пожирает.
Гегелевский и моммзеновский культ героя — нечто радикально отличное от карлейлевского. Карлейль романтизировал и гуманизировал героя, немецкий сверхчеловек не нуждался в обожествлении — своей жестокостью он обожествлял себя сам. Ночь варварства управляется своим светилом: она неизбежно приходит, хотим мы того или нет. Но ни Карлейль, ни Ницше не простили Шекспиру его Юлия Цезаря.
Предчувствие нового варварства у Моммзена — хорошо развитое чувство историзма: что было, то будет, «героическая история» есть предпосылка к насилию и войне. Антитетическое «оправдание» этого феномена нахожу у Б. Шоу:
Незапятнанная репутация — недоступная роскошь для вождя, возможны безупречные лавочники, но не было ни одного безупречного государя.
Кровопролитные войны, разорение государств, лишение миллионов людей благосостояния во время войны — всё это одно, а индивидуальное убийство, грабеж, мошенничество — другое. В силу тяжелых и жалких стечений обстоятельств жизни первое — добродетель, второе — преступление. Знаменитый полководец — герой и тем больший герой, чем больше истребит людей, разорит городов и государств, пустит по миру вдов и сирот... Разбойник, убивший человека, награждается виселицей. Такова мораль жизни...
Культ героя пракультурен. Этот архаизм потому и живуч, что коренится в глубинной психологии. Шопенгауэр и Лебон утвеждали: насколько людям свойственны нетерпимость, внушаемость, импульсивность и консерватизм, настолько же они чтят своих земных богов. Масса наделяет своего вождя, — трактует З. Фрейд социологические данные Лебона, — чертами идеального «я» и идентифицирует себя с ним. Отсюда беспримерный фанатизм и идолопоклонство. Это — от орды. Сверхчеловек, которого Мифотворец видел впереди, на самом деле был сзади, в орде, в стаде.
Сверхчеловек оказался недочеловеком — в этом великое открытие Фрейда и его учеников.
Герой истории, как следует из психоанализа, суть не выдающаяся личность, а как раз наоборот — индивид с садистскими наклонностями, сформированный в духовно бедной атмосфере подавления личности, жестокости и педантизма. В нормальном и демократическом обществе такому «герою» уготовано место полицейского клерка или тюремщика, в массовом обществе он может стать сущим дьяволом.
Наполеон стал Наполеоном, а не Сталином или Гитлером просто потому, что его время нуждалось в Наполеонах, а не в вождях «победившего пролетариата». Здесь мы вплотную подошли к проблеме фюрера и масс.

«СПАСИТЕЛИ МИРА»

Страна наполнена кровавыми преступлениями, а город объят насилием.
Пророк Иезекииль

А между тем курчавое чело
Подземного быка в пещерах темных
Кроваво чавкало и кушало людей.
В. Хлебников

Ф. Ницше:
Скольких встречал я уже, которые тянулись и надувались и народ кричал: «Смотрите, вот великий человек!». Но что толку в надувательных мехах!.. В конце концов воздух выходит из них.
Новая история — всегда старая история, и, обращаясь сегодня к Диогену Лаэрцию или Плутарху, я следую заповеди новых историков: понять историю — это погрузиться в психологию человека тех времен. Это всего лишь талантливые антологии исторических анекдотов и курьезов, говорят специалисты. Но просто ли — собрание раритетов?
Зачем этот прах веков? Затем, что — история. Чтобы знать день сегодняшний и завтрашний, надо изучать день вчерашний до античных анекдотов включительно.
Итак, назад к мифам — к Фрейду, Юнгу, Фромму, к «чистым истокам» варварства XX века, усилившего варварство древности масштабом и омассовлением.
Итак, за сказки и анекдоты! Они многое могут прояснить, если читать их с умом и между строк.
Масса питает удивительную привязанность к самим жестоким тиранам, и смерть повелителей вселенной вызывает не ликование, а шок. Я уже писал, что после смерти Сталина резко упала рождаемость. Новейшая история приводит удивительнейшие примеры беззаветной любви и преданности народа диктаторам, уничтожившим миллионы, но это мазохистское чувство любви к изуверам имеет давние корни. Клавдий, о котором даже мать его Антония говорила, что он урод и что природа начала его, но не кончила, и которого бабка его Августа так презирала, что отказывалась разговаривать с ублюдком, и которого сестра его Ливилла проклинала, оплакивая участь римского народа, был весьма почитаем этим самым народом и получил даже титул Божественного. Даже с учетом идеологической подоплеки 1 2 ц е з а р е й Светоний, пытаясь опорочить алчных и жестоких тиранов во славу «мудрых и милостивых», то тут, то там оставляет свидетельства преданности кровавым чудовищам как их приближенных, так и народа-богоносца.
Другой урок, который можно извлечь из Светония, заключается в том, что непомерная лесть при жизни и насильственная смерть в нужнике, — кажется, ни один из salvatoribus mundi не умер естественной смертью, — завершается посмертным поношением «кровавой мрази». За всю историю еще ни разу не удалось уберечь от остракизма ни один «сиятельный труп». Поверженные умеют мстить за унижения. Слабые особенно мстительны, больше всего они любят отыгрываться на мумиях своих мучителей. Чем грознее был поверженный при жизни, тем ожесточеннее выволочка, предстоящая трупу.
Что ж, прости господи, поучаствуем в ней...
Наш день настал, кровавый пес издох...
The day is ours, the bloody is dead.
И еще: злодеяния и поучения — близнецы. Со времен Периандра мы знаем, что тираны не только кровавые убийцы, но и знаменитые учителя жизни. Семь греческих мудрецов — это и семь садистов, развратников, кровосмесителей, лицемеров. «Народовластие крепче тирании», — изрекает древний тиран, устанавливая жестокую деспотию. «Кто хочет спать спокойно, пусть охраняет себя не копьями, а общей любовью», — и первым заводит личных телохранителей. «Мерзостна корысть», — и алчет наживы. «Наслаждение бренно», — и жадно ищет наслаждений.
Учителем всех учителей почти единогласно считают великого законодателя Ликурга. Объездив соседей, дабы в разговорах с философами добыть знания, необходимые для реформ, он создал первое милитаристское государство — Лакедемон, нашу так и не воплощенную коллективистскую мечту.
Даже о луковицеголовом Перикле, первом олимпийце, век которого именуют золотым, Плутарх, ссылаясь на Иона, отзывается как о надутом, надменном, высокомерном гордеце, презирающем плебс.
В молодости Перикл очень опасался народных масс. Говорили, что он похож обликом своим на тирана Писистрата.
По выражению Платона, он обильно наливал на пиру в винные чаши граждан несмешанную с водой свободу. Однако народ, как говорят авторы комедии, стал от этого напитка грызть свои удила...
Как политик, Перикл мало отличался от прочих: заискивал перед чернью, тайно ненавидя ее, подкупал и растлевал, широко пользуясь клерухией и феориконом, то натягивал вожжи, то отпускал их, был хитер, расчетлив, сметлив, трезв, его биография — истинная или вымышленная, — как и другие жизнеописания древних, изобилует извращениями и распутством: совращение жен сына и друзей, свидания с афинскими проститутками, устраиваемые Фидием, проматывание народной казны. Но даже если всё это — правда, а не вымыслы недоброжелателей, Перикл был великим деятелем: вопреки своему жестокому времени, он сохранил высокий дух. Своим наивысшим достоинством он считал то, что, имея столь большую власть, ничего не делал из зависти или под влиянием раздражения и никого не считал непримиримым врагом. И лучшим памятником этому великому государственному мужу стала смерть, вернее то, что произошло после смерти — ощущение даже его недругами всей величины утраты, постигшей страну. Оказалось, писал Плутарх, что та власть, которая вызывала зависть, та власть, о которой прежде говорили как о тирании, была спасительной твердыней для государственного строя.
Но многих ли Периклов знала древность? Ведь даже великий Александр — «справедливый, выдержанный, щедрый, верный данному им слову, любящий ближних, человеколюбивый по отношению к побежденным» — был не менее жесток, чем Гелиогабал или Тиберий. Когда доблестный Бетиса, чье мужество и силу македонцы не раз имели возможность испытать на себе, израненный и истекающий кровью, наконец был пленен, Александр приказал проколоть ему пятки и, привязав к колеснице, волочить за нею живым, раздирая и уродуя его тело. При разграблении Фив по его приказу у него на глазах было истреблено шесть тысяч граждан, лишенных возможности защищаться. «Не хватило дня, чтобы утолить жажду мщения, — пишет историк. — Резня продолжалась до тех пор, пока не пролилась последняя капля крови». А убийство Менандра и Гефестиона, истребление множества персидских пленников и индийских солдат в нарушение данного им слова, поголовное уничтожение населения Коссы вплоть до малых детей, хвастовство и нетерпимость к отрицательным отзывам о себе, опустошение и смерть везде, где только ступала нога этого быстрого, предусмотрительного, дисциплинированного, решительного, одаренного, удачливого, талантливого... убийцы.
И гневно Александр вскричал:
«Что скажешь, вор, презренный, тать?!».
Но тот без страха отвечал:
«За что же вором обзывать?
За то, что я сумел собрать
Лишь кучку удальцов, не боле?
Когда б имел я флот и рать, —
Как ты, сидел бы на престоле!».
В сущности, он жалок, когда объявляет себя бессмертным: взяв все от жизни и ненасытившийся, он уподобляется шуту, паяцу, карнавальному скомороху, подчиняющему себе саму смерть, не потому ли пришедшую столь рано...
А снова-таки Божественный — Август? Как о том свидетельствует Светоний, он носил под одеждой защитный панцирь и окружил себя десятью самыми сильными сенаторами, ибо в нем постоянно жил страх.
Он заставил умереть своего любимца Пола, узнав, что тот соблазнял замужних женщин. Таллу, своему писцу, он переломал ноги, а наставника сына Гая швырнул в реку с грузом на шее.
Марк Антоний уверял, будто свое усыновление купил он постыдной ценой, а Луций — что свою невинность, початую Цезарем, он предлагал потом в Испании Авлу Гирцию. Что он жил с чужими женами не отрицают даже его друзья, оправдывая это тем, что он шел на это не из похоти, а по расчету, чтобы через женщин выведывать замыслы противников. А Марк Антоний поминает о том, как задолго до Калигулы он на глазах у мужей уводил с пиров их жен к себе в спальню, а затем приводил обратно, растрепанных и раскрасневшихся. Свою вторую жену Ливию Друзиллу он беременной отнял у Тиберия Нерона.
Антоний — Августу
С чего ты озлобился? Оттого, что я живу с царицей? Но она моя жена, и не со вчерашнего дня, а уже девять лет. А ты как будто живешь с одной Друзиллой? Будь мне неладно, если ты, пока читаешь это письмо, не переспал со своей Тертуллой, или Терентиллой, или Руфиллой, или Сильвией Титизенией, или со всеми сразу, — да и не все ли равно, в конце концов, где и с кем ты путаешься?
Сластолюбивым утехам он предавался и впоследствии и был, говорят, большим любителем молоденьких девушек, которых ему отовсюду добывала сама жена.
Ставили ему в вину и то, что, будучи большим любителем коринфских ваз, он заносил их владельцев в списки жертв.
Почему я вспоминаю этот «прах истории»? Потому, что понять свое время можно, лишь зная все времена: ничто не возникает из ничего. Человеческая история — единое целое, мы лишь пожинаем урожай эпох. Еще — в XX веке проходим то, что Европа проходила с Калигулами, Аларихами, Борджиа. При всей исторической отдаленности Тиберия, Калигулы или Нерона, они принадлежали к тому же психологическому типу, что наши фюреры и вожди. Знай мы их получше, может быть, разглядели бы вовремя наших Лениных и Сталиных...

ТИБЕРИЙ

Из Светония
Но на Капри, оставшись в уединении, он дошел до того, что завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата. Собранные толпами отовсюду девки и мальчишки — среди них были те изобретатели чудовищных сладострастий, которых он называл «спинтриями» — наперебой совокуплялись перед ним по трое, возбуждая этим зрелищем его угасающую похоть. Спальни, расположенные тут и там, он украсил картинами и статуями самого непристойного свойства и разложил в них книги Элефантиды, чтобы всякий в своих трудах имел под рукою предписанный образец. Даже в лесах и рощах он повсюду устроил Венерины местечки, где в гротах и между скал молодые люди обоего пола передо всеми изображали фавнов и нимф. За это его уже везде и открыто стали называть «козлищем», переиначивая название острова.
Но он пылал еще более гнусным и постыдным пороком: об этом грешно даже слушать и говорить, но еще труднее этому поверить. Он завел мальчиков самого нежного возраста, которых называл своими рыбками, и с которыми он забавлялся в постели.
К похоти такого рода он был склонен от природы и от старости. Поэтому отказанную ему по завещанию картину Перрасия, изображавшую совокупление Мелеагра и Аталанты, он не только принял, но и поставил в своей спальне, хоть ему и предлагалось на выбор получить вместо нее миллион деньгами, если предмет картины его смутит. Говорят, даже при жертвоприношении он однажды так распалился на прелесть мальчика, несшего кадильницу, что не смог устоять, и после обряда чуть ли не тут же отвел его в сторону и растлил, а заодно и брата его флейтиста, но когда они после этого стали попрекать друг друга бесчестием, он велел перебить им голени.
Измывался он и над женщинами, даже самыми знатными: лучше всего это показывает гибель некой Маллонии. Он заставил ее отдаться, но не мог от нее добиться всего остального; тогда он выдал ее доносчикам, но и на суде не переставал ее спрашивать, не жалеет ли она. Наконец, она во весь голос обозвала его волосатым и вонючим стариком с похабной пастью, выбежала из суда, бросилась домой и заколола себя кинжалом. После этого и пошла по устам строчка из ателланы, громкими рукоплесканиями встреченная на ближайшем представлении: «Старик-козел облизывает козочек».
Неотъемлемое свойство всех некрофилов, испытывающих наслаждение от насилий и убийств, — страшная боязнь собственной смерти. Тиберий, Клавдий, Калигула, Нерон, окруженные ненавистью и отвращением, вечно трепетали за свою жизнь. Тиберий безмерно боялся не только окружающих, но и сил небесных. Всякий раз, когда собирались тучи и сверкали молнии, он забивался в чулан и надевал на голову лавровый венок, ибо считается, что этих листьев молния не поражает. Клавдий всегда окружал себя копьеносцами и прежде чем войти в собственную спальню, приказывал обшарить ее, перетряхнув тюфяки и простыни. Все входящие к нему подвергались строжайшему обыску. Камилл, начиная мятеж, был уверен, что Клавдия можно запугать и без войны: он отправил ему письмо, полное оскорблений и угроз, с требованием оставить власть, — и действительно, Клавдий, созвав первых лиц в государстве, стал делиться с ними сомнениями, не послушаться ли ему Камилла. Когда же во время жертвоприношения близ него был схвачен человек с кинжалом, то он спешно, через глашатаев, созвал сенат, со слезами и воплями жаловался на свою долю, на грозящие отовсюду опасности, и долго потом никому не показывался на глаза. Даже его любовь к Мессалине рождала в нем страх: он думал, что она добивается власти для своего любовника Силия, и в жалком трепете бежал в лагерь, всю дорогу только и спрашивая, крепка ли еще его власть.
К Тиберию восходит традиция казнить всех участников антиимператорских выступлений на основании закона «об оскорблении величия римского закона». В варварские времена этот закон позволял подвергнуть мучительным казням всех оппозиционно настроенных сенаторов или воздать должное префектам преторианской гвардии. В цивилизованные времена новые Тиберии пошли гораздо дальше: казнили своих Сеянов и Макронов в первую очередь.
Угрызения совести, которые якобы мучили Тиберия перед смертью, — плод фантазии Тацита. Письмо сенату — не более чем последняя хитрость старой лисы, стоящей одной ногой в могиле.

НЕРОН

Если бы великие умели громыхать, как Юпитер, то Юпитер никогда не знал бы покоя: ведь каждый офицерик, осердясь, гремел бы до самого неба, гремел бы и гремел.
У. Шекспир

Из Светония
Уже при рождении отец его, Домиций, в ответ на поздравления друзей, воскликнул, что от него и Агриппины ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества. Но, став кесарем, он объявил, что править будет по начертаниям Августа, и поначалу не пропускал случая показать свою щедрость, милость и мягкость. Он отменял подати, сокращал награды доносчикам и роздал народу по четыреста сестерциев на брата. Когда ему предложили подписать указ о казни какого-то преступника, он воскликнул: «О, если бы я не умел писать!». Впрочем, послушаем историка.
Наглость, похоть, распущенность, скупость, жестокость его поначалу проявлялись постепенно и незаметно, словно юношеские увлечения, но уже тогда всем было ясно, что пороки эти — от природы, а не от возраста.
Желание бессмертия и вечной славы было у него всегда, но выражалось оно неразумно: многим местам он давал новые названия, по собственному имени: так апрель он назвал неронием, а город Рим собирался переименовать в Нерополь.
Мало того, что он жил со свободными мальчиками и с замужними женщинами: он изнасиловал даже весталку Рубрию. С вольноотпущенной Актой он чуть было не вступил в законный брак, подкупив нескольких сенаторов консульского звания поклясться, будто она из царского рода. Мальчика Спора он сделал евнухом и даже пытался сделать женщиной: он справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с приданым и факелом, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой. Еще памятна чья-то удачная шутка: счастливы были бы люди, будь у Неронова отца такая жена! Этого Спора он одел, как императрицу, и в носилках возил с собою и в Греции по собраниям и торжищам, и потом в Риме по Сигиллариям, то и дело его целуя. Он искал любовной связи даже с матерью, и удержали его только ее враги, опасаясь, что властная и безудержная женщина приобретет этим слишком много влияния. В этом не сомневался никто, особенно после того, как он взял в наложницы блудницу, которая славилась сходством с Агриппиной; уверяют даже, будто разъезжая в носилках вместе с матерью, он предавался с нею кровосмесительной похоти, о чем свидетельствовали пятна на одежде. А собственное тело он столько раз отдавал на разврат, что едва ли хоть один его член остался неоскверненным. В довершение он придумал новую потеху: в звериной шкуре он выскакивал из клетки, набрасывался на привязанных к столбам голых мужчин и женщин и, насытив свою похоть, отдавался вольноотпущеннику Дорифору: за этого Дорифора он вышел замуж, как за него Спор, крича и вопя как насилуемая девушка.
Впрочем, покушения на мать длились недолго. То ли от ненависти за ее неукротимый нрав, то ли от страха, он трижды пытался отравить ее, пока не понял, что она постоянно принимает противоядия. Тогда он придумал распадающийся корабль и отправил ее на верную гибель. Но она выплыла, и тогда он подослал к ней убийцу, а когда убийство свершилось, «он прибежал посмотреть на тело, ощупывая ее члены, то похваливал их, то поругивая, захотел от этого пить и тут же пьянствовал».
Женат после Октавии он был дважды — на Поппее Сабине, отец которой был квестором, а первый муж — римским всадником, и на Статиллии Мессалине, правнучке Тавра, двукратного консула и триумфатора: чтобы получить ее в жены, он убил ее мужа Аттика Вестина, когда тот был консулом. Жизнь с Октавией быстро стала ему в тягость; на упреки друзей он отвечал, что с нее довольно и звания супруги. После нескольких неудачных попыток удавить ее он дал ей развод за бесплодие, несмотря на то, что народ не одобрял развода и осыпал его бранью; потом он ее сослал и, наконец, казнил по обвинению в прелюбодеянии — столь нелепому и наглому, что даже под пыткой никто не подтвердил его, и Нерон должен был нанять лжесвидетелем своего дядьку Аникета, который и объявил, что он сам хитростью овладел ею. На Поппее он женился через двенадцать дней после развода с Октавией и любил ее безмерно; но и ее он убил, ударив ногой, больную и беременную, когда слишком поздно вернулся со скачек, а она его встретила упреками. От нее у него родилась дочь Клавдия Августа, но умерла еще во младенчестве.
Поистине никого из близких не пощадил он в своих преступлениях. Антонию, дочь Клавдия, которая после смерти Поппеи отказалась выйти за него замуж, он казнил, обвинив в подготовке переворота. За ней последовали остальные его родственники и свойственники: среди них был и молодой Авл Плавтий, которого он перед казнью изнасиловал и сказал: «Пусть теперь моя мать придет поцеловать моего преемника» — ибо, по его словам, Агриппина любила этого юношу и внушала ему надежду на власть.
После этого он казнил уже без меры и разбора кого угодно и за что угодно. Да и к народу он не ведал жалости. Когда кто-то сказал в разговоре: «Когда умру, пускай земля огнем горит!». «Нет, — прервал его Нерон, — Пока живу!». И он этого достиг. Приказав поджечь Рим, он смотрел на пожар с Меценатовой башни, наслаждаясь, по его словам, великолепием пламени.
Когда Гальба поднял восстание, он лелеял замыслы самые чудовищные. Всех начальников провинций и войска он хотел убить, всех живших в Риме галлов перерезать; галльские провинции отдать на растерзание войскам; весь сенат извести ядом на пирах; на улицы выпустить диких зверей, чтобы труднее было спастись.
Киркегор говорил о Нероне, что убийство нисколько не отягощало его совести, что в погоне за наслаждениями он сжег пол-Рима, но душа его все равно терзалась муками страха, что у него остался лишь один род высшего наслаждения — вселять страх в других.
Он хочет наслаждаться всеобщим трепетом перед собой.
Он не хочет, чтобы его уважали, он хочет, чтобы его боялись.
Нерон, как затем Ришелье, верил, что обретет бессмертие не как политический деятель, а как артист и поэт, автор стихов неуклюжих и напыщенных.
Когда во времена расцвета этот артист пел в театре, никому не дозволялось выйти из него, даже по надобности. Поэтому говорят, некоторые женщины рожали в театре, а многие, не в силах более его слушать и хвалить, перебирались через стены или притворялись мертвыми, чтобы их выносили на носилках.
...Между тем, он все медлил, пока скороход не принес письмо, где сенат объявил его врагом и разыскивает, чтобы казнить по обычаю предков. Он спросил, что это за казнь; ему сказали, что преступника раздевают донага, голову зажимают колодкой, а по туловищу секут розгами до смерти. В ужасе он схватил два кинжала, попробовал острие каждого, потом опять спрятал, оправдываясь, что роковой час еще не наступил. То он уговаривал Спора начинать крик и плач, то просил, чтобы кто-нибудь примером помог ему встретить смерть, то бранил себя за нерешительность.
А погиб он как ничтожный трус. Когда возмездие было совсем близко, а выхода не оставалось, он велел снять с себя мерку и по ней вырыть у него на глазах могилу. При каждом приказании он всхлипывал и все время повторял: «Какой великий артист погибает!».

КАЛИГУЛА — от СВЕТОНИЯ ДО КАМЮ

Взгляд убийцы, увы, таков именно, какой нужен, чтобы убивать.
Р. Шар

Мразь гениального калибра.
Р. Лоуэлл

Он присвоил множество прозвищ: его называли и «благочестивым», и «сыном лагеря», и «отцом войска», и «Цезарем благим и величайшим».
В нем и уживались самые противоположные пороки — непомерная самоуверенность и в то же время отчаянный страх. В самом деле: он, столь презиравший самих богов, при малейшем громе и молнии закрывал глаза и закутывал голову, а если гроза была посильней — вскакивал с постели и забивался под кровать.
Своего брата Тиберия он неожиданно казнил, прислав к нему внезапно войскового трибуна, а тестя Силена заставил покончить с собой, перерезав бритвою горло. Обвинял он их в том, что один в непогоду не отплыл с ним в бурное море, словно надеясь, что в случае несчастья с зятем он сам завладеет Римом, а от другого пахло лекарством, как будто он опасался, что брат его отравит. Между тем, Силен просто не выносил морской болезни и боялся трудностей плавания, а Тиберий принимал лекарство от постоянного кашля, который все больше его мучил. Что касается Клавдия, своего дяди, то Гай оставил его в живых лишь на потеху себе.
Со всеми своими сестрами жил он в преступной связи, и на всех званых обедах они попеременно возлежали на ложе ниже его, а законная жена — выше его. Говорят, одну из них, Друзиллу, он лишил девственности еще подростком, и бабка Антония, у которой они росли, однажды застигла их вместе. Остальных сестер он любил не так страстно и почитал не так сильно: не раз он даже отдавал их на потеху своим любимчикам.
О браках его трудно сказать, что в них было непристойнее: заключение, расторжение или пребывание в браке. Ливию Орестиллу, выходившую замуж за Гая Пизона, он сам явился поздравить, тут же приказал отнять у мужа и через несколько дней отпустил, а два года спустя отправил в ссылку, заподозрив, что она за это время опять сошлась с мужем. Другие говорят, что на самом свадебном пиру он, лежа напротив Пизона, послал ему записку: «Не лезь к моей жене», а тотчас после пира увел ее к себе и на следующий день объявил эдиктом, что нашел себе жену по примеру Ромула и Августа. Лоллию Павлину, жену Гая Меммия, консуляра и военачальника, он вызвал из провинции, прослышав, что ее бабушка была когда-то красавицей, тотчас развел с мужем и взял в жены, а спустя немного времени отпустил, запретив ей впредь сближаться с кем бы то ни было. Цезонию, не отличавшуюся ни красотой, ни молодостью, и уже родившую от другого мужа трех дочерей, он любил жарче всего и дольше всего за ее сладострастие и расточительность: зачастую он выводил ее к войскам рядом с собою, верхом, с легким щитом, в плаще и шлеме, а друзьям даже показывал ее голой. Именем супруги он удостоил ее не раньше, чем она от него родила и в один и тот же день объявил себя ее мужем и отцом ее ребенка. Ребенка этого, Юлию Друзиллу, он пронес по храмам всех богинь и, наконец, возложил на лоно Минервы, поручив божеству растить ее и вскармливать. Лучшим доказательством того, что это дочь его плоти, он считал ее лютый нрав: уже тогда она доходила в ярости до того, что ногтями царапала игравшим с нею детям лица и глаза.
Отцов он заставлял присутствовать при казни сыновей. Казнить человека он всегда требовал мелкими частыми ударами, повторяя свой знаменитый приказ: «Бей, чтобы он чувствовал, что умирает!». Он постоянно повторял известные слова трагедии:
Пусть ненавидят, лишь бы боялись!
Даже в часы отдохновения, среди пиров и забав, свирепость его не покидала ни в речах, ни в поступках. Во время закусок и попоек часто у него на глазах велись допросы и пытки по важным делам, и стоял солдат, мастер обезглавливать, чтобы рубить головы любым заключенным. В Путеолах при освящении моста он созвал к себе много народу с берегов и неожиданно сбросил их в море, а тех, кто пытался схватиться за кормила судов, баграми и веслами отталкивал вглубь. Однажды средь пышного пира он вдруг расхохотался; консулы, лежавшие рядом, льстиво стали спрашивать, чему он смеется, и он ответил: «А тому, что стоит мне кивнуть, и вам обоим перережут глотки».
Целуя в шею жену или любовницу, он всякий раз говорил: «Такая хорошая шея, а прикажи я — и она слетит с плеч».
Зависти и злобы в нем было не меньше, чем гордыни и свирепости. Он враждовал едва ли не со всеми поколениями рода человеческого. Статуи прославленных мужей, перенесенные Августом с тесного Капитолия на Марсово поле, он ниспроверг и разбил так, что их уже невозможно было восстановить с прежними надписями; а потом он и впредь запретил воздвигать живым людям статуи или скульптурные портреты, кроме как с его согласия и предложения. Он помышлял даже уничтожить поэмы Гомера — почему, говорил он, Платон мог изгнать Гомера из устроенного им государства, а он не может? Немногого недоставало ему, чтобы Вергилия и Тита Ливия с их сочинениями и изваяниями изъять из всех библиотек: первого он всегда бранил за отсутствие таланта и недостаток учености, а второго — как историка многословного и недостоверного. Науку правоведов он тоже как будто хотел отменить, то и дело повторяя, что уж он-то, видит бог, позаботится, чтобы никакое толкование законов не перечило его воле.
Встречая людей красивых и кудрявых, он брил им затылок, чтобы их обезобразить.
Поистине не было человека безродного и такого убогого, которого он не постарался бы обездолить.
Стыдливости он не щадил ни в себе, ни в других. С Марком Лепидом, с пантомимом Мнестером, с какими-то заложниками он, говорят, находился в постыдной связи. Валерий Катулл, юноша из консульского рода, заявлял во всеуслышание, что от забав с императором у него болит поясница. Не говоря уже о его кровосмешении с сестрами и о его страсти к блуднице Пираллиде, ни одной именитой женщины он не оставил в покое. Обычно он приглашал их с мужьями к обеду, и когда они проходили мимо его ложа, осматривал их пристально и не спеша, как работорговец, а если иная от стыда опускала глаза, он приподнимал ей лицо своею рукою. Потом он при первом желании выходил из обеденной комнаты и вызывал к себе ту, которая больше всего ему понравилась; а вернувшись, еще со следами наслаждения на лице, громко хвалил или бранил ее, перечисляя в подробностях, что хорошего и плохого нашел он в ее теле и какова она была в постели. Некоторым в отсутствие мужей он посылал от их имени развод и велел записать это в ведомости.
В роскоши он превзошел своими тратами самых безудержных расточителей. Он выдумал неслыханные омовения, диковинные яства и пиры — купался в благовонных маслах, горячих и холодных. Пил драгоценные жемчужины, растворенные в уксусе.
Объявив эдиктом, что на новый год он ждет подарков, он в календы января встал на пороге дворца и ловил монеты, которые проходящий толпами народ всякого звания сыпал ему из горстей и подолов. Наконец, обуянный страстью почувствовать эти деньги наощупь, он рассыпал огромные кучи золотых монет по широкому полу и часто ходил по ним босыми ногами или подолгу катался по ним всем телом.
Таков светониевский Калигула — то ли безумец на троне, то ли балаганный персонаж из былины. Потому, наверное, Бушару и понадобился Калигула, дабы хоть как-то приблизиться к подлинным, а не инфернальным ужасам своего века. Ведь безумный садист жалок и примитивен в своей убогой жестокости. Сегодня необходим другой — реальный, а не ярмарочный, умный, расчетливый, изощренный, действительно заставляющий кровь стыть в жилах. Страшен не злодей, не монстр, не спятивший убийца, но — мыслитель, борец за идею, за великую идею своей жизни.
Именно таков бушаровский Калигула, мудрец, постигший всю подноготную мира, состоящую в том, что правды в нем нет. Терзаемый страшным отчаянием над трупом своей сестры и любовницы, добрый, совестливый юноша вдруг прозревает. Ему открывается чудовищная несправедливость мира: его хаос и бессмыслица, безразличие и бесцельность. В этом скверном мире всё происходит вопреки желанию и надежде, и остается последний шанс спасти его от катастрофы, облагодетельствовать и осчастливить — самому стать богом, то есть роком, судьбой. И он приобщается к богам. Отныне и присно, говорит он, моя свобода беспредельна.
И, становясь богом, он прозревает вторично: свободным можно стать лишь за чей-нибудь счет. Это огорчительно, но иного не дано. Именно здесь начинается извечный круг абсурда. Мудрый радетель одержим идеей просветительства, он желает приобщить всех к открывшейся ему истине. И, дабы просветлить слепцов, — а путь к этому всегда один, — он, живое воплощение свободы, открывает вакханалию смерти. Он грабит, насилует, унижает, пытает, калечит, измывается — он свободен. Вельможи первыми идут на плаху, а за ними следует чернь. Но свободе этого мало: мало свободно убивать, необходимо еще и вдохновенно поклоняться убийце. И вот поруганные и оскорбленные воздают цезарю хвалу. И не по принуждению: они свято верят, что он — достойнейший из достойных, что он — выше богов, ибо могущественней их. Кровь разжигает кровь, и уже хочется больше крови, потому что того требует идея и свобода, и вот уже весь народ ползает на брюхе по крови, все перепачканы ею, но свобода ненасытна, ей этого мало, и тогда народ объявляет его непогрешимым и, дабы доказать это, всё новые слепцы отдают себя в жертву божеству, погибая с возгласом: «Да здравствует друг Цезарь!».
Бушаровский Калигула — не просто тиран и злодей, но — мученик идеи, логики, доведенной до своего логического конца. Демонстратор свободы, он не просто глумится над человеческим достоинством, но поступает «из принципа», абсолютно уверенный в своей правоте. Он убежден, что «весь мир виновен» и что страх — опора мира и жизни. Даже Херея признает его мощь и влияние: силу зла, парализующего сопротивление насилию. Нет, не заговорщики побеждают душегуба, а сам некрофил, достигнув вершин свободы, опустошенный, утрачивает вкус к жизни. Не добро побеждает зло, а зло, исчерпав свою свободу, покушается на самое себя.
Пьеса Альбера Камю «Калигула» дает пример крайнего типа садистского поведения, которое равнозначно стремлению к всемогуществу. Мы видим, как Калигулу, который в результате обстоятельств приобрел неограниченную власть, жажда власти захватывает все сильнее и сильнее. Он спит с женами сенаторов и наслаждается унижением их мужей, которые вынуждены делать вид, что они его обожают. Некоторых из них он убивает, а оставшиеся в живых вынуждены и дальше смеяться и шутить. Но даже этой власти ему недостаточно. Он недоволен. Он требует абсолютной власти, он хочет невозможного. Камю вкладывает в его уста слова: «Я хочу луну».
Очень просто было бы сказать, что Калигула безумен, но его безумие — это форма жизни. Это пример возможного решения экзистенциальной проблемы: Калигула служит иллюзии всевластия, которое переступает через границы человеческого существования. В процессе завоевания абсолютной власти Калигула теряет всякий контакт с людьми. Выталкивая других, он сам становится изгоем. Он должен сойти с ума, ибо его попытка достичь всевластия провалилась, а без власти он — ничтожество, изолированный индивид, жалкий немощный одиночка.
Но и эта версия Камю все еще суховата и умозрительна по сравнению с той, что через два тысячелетия после исторического щенка-Калигулы состряпает нам жизнь...
И, наконец, самое печальное в повествовании о Калигуле. Среди множества точек зрения как-то забыта еще одна — его собственная. Каким видят мир Калигулы? Ужасным: жалким, подлым, продажным, убогим, бесхребетным, ничтожным, ползающим во прахе...
Самое трагичное в трагедии Калигулы, заключает Камю, — это мир, достойный того, чтобы его уничтожить...

ЦЕЗАРЬ, ЛЫСЫЙ ЧЕРЕП

— Что ты видишь? Цезаря?
— Нет. Я вижу кусок лысого черепа, и я изнемогаю в толпе, которая меня теснит.
П. Валери

— Вы должны показать всему миру, что Цезарь осчастливил бы человечество, если бы ему дали время осуществить свои планы.
Наполеон — Вольтеру

Все вершины
Истории тираны захватили
И тяжестью своей зажали вены рек.
Их статуи-гиганты словно вызов
Гигантской ночи.

Говорят, он был высокого роста, светлокожий, хорошо сложен, лицо чуть полное, глаза черные и живые. Здоровьем он отличался превосходным: лишь под конец жизни на него стали нападать внезапные обмороки и ночные страхи, да два раза у него были приступы падучей. За своим телом он ухаживал слишком даже тщательно, и не только стриг и брил, но и выщипывал волосы. Безобразившая его лысина была ему несносна, так как часто навлекала насмешки недоброжелателей. Поэтому он обычно зачесывал поредевшие волосы с темени на лоб; поэтому же он с наибольшим удовольствием воспользовался правом постоянно носить лавровый венок.
Я отдаю предпочтение Светонию перед Карлейлем как еще не зараженному культом героев, как более уравновешенному и в конечном итоге более современному.
Если бывают гениальные убийцы, то он был им: нечеловеческая выносливость, дерзкая смелость, молниеносность решений, расчетливость и сила — готовый Заратустра, первый в походе и в бою. Но и здесь его слава преувеличена, ибо его снисходительность к врагам и к провинившимся солдатам, когда таковая имела место, была расчетливой хитростью. Беглецов и бунтовщиков он карал с неумолимой жестокостью, а преданность и отвага его солдат питались, главным образом, гарантированным грабежом. Да, он возвышал людей низких сословий за их таланты, но и для того, чтобы иметь верных псов. Конечно, по сравнению с такими ублюдками, как Тиберий, Калигула или Нерон, Божественный Юлий выглядит широкой натурой, но, учитывая изворотливость его ума, кто знал его скрытые побуждения? К тому же сильное слово — еще не сильная мысль. Кое о чем свидетельствует и его девиз — слова Еврипида:
Коль преступить закон — то ради царства;
А в остальном его ты должен чтить.
Но ведь деяния всех цезарей во все времена — ради царства...
Светоний:
Великодушие к врагам и снисходительность к виноватым не мешали ему быть коварным и вероломным. Когда гельветы отправили к нему послов, прося разрешения пройти через римские владения, то, решив помешать им силой, он притворился сговорчивым и попросил у них несколько дней якобы для размышлений, в действительности же, чтобы выиграть время и собрать свою армию. Обращаясь к солдатам, он называл их «друзья мои», однако эта лесть не мешала ему быть беспощадным при наказаниях. Цезарь стремился, чтобы солдаты его имели богатое вооружение; он давал им позолоченные и украшенные рисунками латы, чтобы боязнь потерять их в сражении вселяла в них ожесточение и смелость. Он намного опередил свое время, придав большое внимание идеологической обработке войска. Будучи великолепным оратором, он не пропускал возможности вдохновить солдат своими хорошо продуманными речами.
В отличие от других цезарей, он был человеком разносторонне одаренным и обладал большими познаниями.
Он исправил календарь, усилил наказания преступникам, особенно — из богатого сословия, усовершенствовал суд, установил закон против роскоши, украсил столицу, открыл библиотеки, проложил новые дороги. И в военном деле он полагался более на ум, чем на силу, был менее горяч и более осмотрителен, чем Искандер, и этим тоже завоевал преданность своих солдат.
Хотя своими способностями он явно выделялся среди 12 цезарей, но и по своим порокам иногда превосходил даже их. Бескорыстия он не обнаружил ни на военных, ни на гражданских должностях. В Галлии он опустошал капища и храмы богов, полные приношений, и разорял города чаще ради добычи, чем в наказание. Оттого у него и оказалось столько золота, что он распродавал его по Италии и провинциям на вес, по три тысячи сестерциев за фунт. В первое свое консульство он похитил из капитолийского храма три тысячи фунтов золота, положив вместо него столько же позолоченной меди. Он торговал союзами и царствами: с одного Птолемея он получил около шести тысяч талантов.
Он открыто заявлял, что самых отпетых и мерзких негодяев, помогавших ему возвыситься, он будет ценить не меньше, чем самых доблестных людей. А впоследствии лишь неприкрытые грабежи и святотатства позволили ему вынести издержки гражданских войн, триумфов и зрелищ.
В конце концов лики деспотов и тиранов определяют не их деяния, а то, как Горации «делают» Августов. И Цезаря мы воспринимаем не столько по историческому реальному Цезарю, сколько по Моммзену или по Макиавелли.
В биографиях Александра и Цезаря нам постоянно и до крайности неуместно напоминают о их великодушии и благородстве, о милосердии и доброте. В то время как македонец прошел с огнем и мечом по обширной империи, лишая жизни огромное множество ни в чем не повинных людей, всюду принося, подобно урагану, опустошение и гибель, — нам в доказательство его милосердия, указывают на то, что он не перерезал горла одной старухе и не обесчестил ее дочерей, ограничившись их разорением. А когда могущественный Цезарь с поразительным величием духа уничтожил вольности своей отчизны и посредством обмана и насилия поставил себя главой над равными, растлив и поработив величайший народ, — нам как образец великодушия выставляют щедрость его к своим приспешникам.
Не отличался он и целомудрием. Лициний Кальва, имея в виду его сожительство с Никомедом, писал:
... и все остальное,
Чем у вифинцев владел Цезарев задний дружок.
А солдаты распевали о триумфаторе песенку:
Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря...
На любовные утехи он был падок и расточителен. Он был любовником многих знатных женщин, включая покоренных цариц Эвною и Клеопатру, жен Сервия Сульпиция, Марка Красса, Помпея и мать Брута. Во время его галльского триумфа насмешники распевали:
Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника.
Деньги, занятые в Риме, проблудил он в Галлии.
Изданные им законы против роскоши тоже не стали ему помехой.
О великой его страсти к изысканности сообщают многие. В походах он возил с собой штучные и мозаичные полы. Он строил великолепные виллы и тут же разрушал их из-за малейших дефектов. Из покоренных стран, как разбойник, вывозил всё, что только возможно: резные камни, статуи, чеканные сосуды, картины древней работы.
Мало того, что он принимал почести сверх всякой меры: бессменное консульство, пожизненную диктатуру, затем имя императора, прозвание отца отечества, возвышенное место в театре, — он даже допустил в свою честь постановления, превосходящие человеческий предел: золотое кресло в сенате и суде, священную колесницу и носилки, храмы, жертвенники, изваяния рядом с богами, место за угощением для богов, луперков, название месяца по его имени; и все эти почести он получал по собственному произволу.
Как все тиранические личности, он обладал сверхчеловеческой верой в свою судьбу и в свое предначертание. Отсюда — беспримерная дерзость в нарушении правил военной науки; вспомним, например, с какими ничтожными силами он двинулся на покорение Египта, а затем напал на армии Сципиона и Юбы, в десять раз превышавшие численность его войск. Он и говорил, что великие дела надо совершать, а не обдумывать бесконечно. С годами он стал более осмотрителен и не столь поспешен в своих действиях, полагая, что не должен рисковать славой, которую принесли ему многочисленные победы, ибо достаточно одного поражения, чтобы погубить ее.
Что касается его смерти, то, видимо, сказались нечеловеческие извращения и усталость. Некоторые его друзья рассказывали, что больной лев не хотел более жить, потому и не заботился о здоровье, пренебрег предостережениями и отказался от охраны.
Цезарь умер всего 56 лет от роду, пережив Помпея только немногим более, чем на 4 года, пишет Плутарх. Цезарю не пришлось воспользоваться тем могуществом и той властью, к которым он стремился всю жизнь ценой величайших опасностей и которых он достиг с таким трудом. На его долю осталось только имя и полная недоброжелательности слава у граждан.
Из его убийц никто не прожил после его смерти больше трех лет и никто не умер своей смертью. Все они погибли по разному: кто в кораблекрушении, кто в битве. А некоторые поразили себя тем же кинжалом, которым они убили Цезаря.
Ужели слава всех побед, триумфов
Здесь уместилась? —
Произнося эти слова над гробом Цезаря, Антоний как бы выносил экзистенциальный приговор человеческому тщеславию в назидание потомкам, невосприимчивым к научению.
Невосприимчивым хотя бы потому, что великие историки славно потрудились, чтобы все знали Юлия Цезаря — сверхчеловека, а вот Юлия Цезаря Ванини до сих пор не знает почти никто...
Если все государства — вблизи и вдали —
Покоренные будут валяться в пыли,
Ты не станешь, великий владыка, бессмертным,
Твой финал невелик — три аршина земли.

КУЛЬТ ГЕРОЕВ: ОТ ТЕОРИИ К ПРАКТИКЕ

Камень,
Бронза,
Камень,
Сталь,
Камень,
Лавры,
Звон подков...
Т. С. Элиот

Жестокость и коварство сразу же сменились у Цезаря Борджиа униженностью и раболепием как только фортуна повернулась от герцога Валентино к Юлию II.
Борджиа вовсе не были исключением для своей эпохи. Та же бессовестность и отсутствие нравственного чувства характеризовали всех итальянских принцев, родившихся от преступления, живущих преступлением и умиравших, как только они переставали быть преступниками. Преступление скрывали они под маской наказания, они убивали из мести, ради устрашения.
Здесь всё покупалось и продавалось — до папской тиары включительно. В 1492 году папскую непогрешимость с тиарой в придачу купил самый развратный из рода Борджиа, вошедший в историю под именем Александра VI.
«Если кто-либо скажет, что там в Авиньоне, сидит Христос, не верьте ему, ибо по делам видно, что это антихрист», — писал Уиклиф.
Даже легендарный Фридрих, которого современники называли «чудом мира и творцом нового» и который действительно был просвещеннейшим человеком средневековья, оказался реакционным политиком и беспощадным правителем. Его двор носил восточный характер, он сам имел гарем с евнухами. Фридрих подумывал об основании новой религии, в которой он должен был стать мессией, а его министр Пьетро делла Винья — занять место св. Петра. Он не зашел настолько далеко, чтобы предать свой проект огласке, но поделился им в письме, адресованном делла Винья. Вдруг, однако, Фридрих уверился, основательно или безосновательно, что Пьетро задумал против него заговор; он ослепил его и выставил на всеобщее поругание в клетке; но Пьетро избежал дальнейших страданий, покончив жизнь самоубийством.
В те благословенные времена венценосцы не скрывали своих намерений. Вернер Ролесвинк, описывая рыцарские грабежи в Вестфалии, приводит песню аристократов:
Будем разорять и грабить без пощады!
Лучшие люди страны умеют хорошо это делать.
Людовик ХIII давал прямые указания своим губернаторам: «Живите изворотливостью, грабьте, умея хоронить концы. Вам всё позволено».
В Ж а н е К а в а л ь е Эжен Сю нарисовал подлинный лик королей-солнц: непрекращающуюся ни на день резню, грабежи, насилия, войны.
А Вольтер в М и к р о м е г а с е? — «Муфтий его страны, великий бездельник и большой невежда...».
Как правило, это негодные субъекты; они невежественны и испорчены лестью. Единственная вещь, в которой они мастера, это — езда верхом. Из всех приходящих с ними в соприкосновение лишь лошадь не льстит и ломает им шею, если они ею плохо управляют.
Свидетельство историка
Были времена, когда короли и главы республик убивали собственноручно, Клавдий, например. Мало того, они убивали преимущественно своих ближайших родственников; отцеубийство, братоубийство, женоубийство, детоубийство, совершаемые хладнокровно, были специальностью меровингов, как можно видеть из каждой страницы Григория Тура. Поздние принцы убивали через наемных убийц.
Филипп II награждал наемных убийц орденами и чинами. Варфоломеевская ночь — просто одна из наиболее известных кровавых оргий этого времени. Чем больше мы углубляемся в прошлое, тем больше нравы сливок общества всюду напоминают нравы корсиканских и сицилийских мафиози.
Генрих II знаменит тем, что учредил «огненную палату» для скорого суда над врагами и «еретиками».
Скаредность одного из солдатских королей Фридриха-Вильгельма I была сравнима только с его невежеством. Его интерес к знаниям ограничился участием в диспуте на тему «Все ученые болтуны и балбесы». Ненавидя и презирая интеллектуалов, он унижал их всеми возможными способами. Вот как «его величество» оценивало Лейбница: «Какой с него прок, если он не пригоден даже для того, чтобы стоять в карауле». Другому философу он приказал под угрозой виселицы в 24 часа покинуть пределы своего государства. Королевских шутов, карлиц и скоморохов он приказал зачислить в штат Академии наук, одновременно изгнав оттуда крупных ученых. Фридрих-Вильгельм не признавал книг, за исключением воинского устава. Фактически запретив науку, он приказал ученым заняться изысканиями по выращиванию солдат-великанов путем скрещивания долговязых гвардейцев со специально подобранными для этих экспериментов дылдами. Сокращая расходы на науку, он не жалел средств на покупку высоких солдат, некоторые из которых обходились ему дороже университета.
Король Пруссии Фридрих II, слывущий меценатом просветителей, был деспотом, душившим свободомыслие в собственной стране. Его любимой поговоркой было: «Рассуждайте о чем угодно, но только повинуйтесь».
Помазанники божьи редко бывают откровенны, но когда изредка это все же случается... «Если бы народы знали, из-за чего мы воюем, никогда не удалось бы устроить хоть одну приличную войну», — признавался Фридрих II. Людовик IV, как известно, начинал войны со скуки, не подвергая себя при этом ни малейшим опасностям или лишениям.
Что такое Двор, вопрошал Курье в 1822 г. — Только и речи тут об отравлениях, всех видах разврата, проституции, сплошной свальный грех. Знайте, во Франции нет ни одной дворянской семьи, я имею в виду семьи древние и именитые, которая не была бы обязана своим благополучием женщинам этой семьи; надеюсь, это понятно?
Р. Вагнер: «Гадкие, мелкие, приверженные насилию натуры, ненасытные, ибо они лишены всякого внутреннего содержания, а потому вынуждены беспрерывно искать пищу вовне и пожирать всё, что их окружает. Пусть не морочат мне голову этими великими людьми!».
Л. Толстой: «В самом деле, что должно сделаться в голове какого-нибудь Вильгельма германского, ограниченного, малообразованного, тщеславного человека с идеалом немецкого юнкера, когда нет такой глупости и гадости, которую бы он сказал, которая бы не встречена была восторженным hoch’ и, как нечто в высшей степени важное, не комментировалось бы прессой всего мира.
Е. Шварц: — Господа! Это жестокое существо погубит всех нас. Он у вершины власти, но он пуст.
Д. Джойс: — А что касается пруссаков и ганноверцев, — говорит Джо, — то не довольно ли с нас этих незаконнорожденных колбасников на троне, начиная с Георга Электора и кончая немецким парнишкой и толстопузой старой сукой, которая умерла?
Иисусе, я не мог удержаться от смеха, так он рассказывал эту историю про то, как старуха в очках, напивается в лоск в своем королевском дворце каждый божий вечер, старая Вик, со своей кружкой сивухи, и кучер отвозит ее со всеми ее потрохами, чтобы вывалить ее на постель, а она дергает его за бакенбарды и поет ему отрывки из старых песенок «Ирен на Рейне» и «Идем выпьем, где подешевле».

КВИНТЭССЕНЦИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ИЛИ МАНЬЯК ВОЙНЫ

Всем великим людям я бы откусил голову. И для меня выше Наполеона наша горничная Надя, такая кроткая, милая и изредка улыбающаяся.
— Наполеон интересен только дурным людям (базар, толпа).
В. В. Розанов

Д. Н. Г. Байрон:
Чудовища, что крепости громят,
Ниспровергают стены вековые,
Левиафаны боевых армад,
Которыми хотят цари земные,
Свой навязать закон твоей стихии, —
Что все они! Лишь буря заревет,
Растаяв, точно хлопья снеговые,
Они бесследно гибнут в бездне вод,
Как мощь Испании, как трафальгарский флот.
Э. Гиббон:
Сенат, итальянцы и провинции Галлии признали Непоса Императором; все громко прославляли его нравственные доблести и военный талант; а те, которые извлекали личную выгоду из его правления, возвещали в пророческих песнях, что он восстановит народное счастье.
Своим позорным отречением он продлил свою жизнь на несколько лет, но был все время в двусмысленном положении не то Императора, не то изгнанника...
Свершилось. Вчера еще ты был царем, боролся вооруженный с королями, сегодня вещь, которой нет названия. Так низко пал ты — и все еще живешь!
Ода Наполеону
Неужели человек, имевший тысячу престолов в своей власти, человек, усеявший землю костями врагов, мог так пережить себя. Со времени падения ангела зла, ошибочно прозванного Звездою Утра, никогда ни человек, ни демон не падал с такой высоты.
Люди не могли себе представить, чтобы честолюбие было ниже мелочности, пока ты не пал.
О, мрачный гений! Какой безумной пыткой должно быть для тебя воспоминанье!
Тебе хотелось остаться царем, облечься в пурпур, как будто этот шутовской наряд мог заглушить в тебе воспоминанье! Где же теперь поблекшая одежда? Где мишура, которую ты любил, где звезда, лента и султан? Скажи, безумец, баловень власти, неужели у тебя отняли все эти игрушки?
Из Б. Шоу
Н а п о л е о н. Мой дар вынуждает меня проливать людскую кровь.
О р а к у л. Вы хирург? Или дантист?
Н а п о л е о н. Фу! Как вы низко цените меня! Я разумел океаны крови, смерть миллионов людей.
О р а к у л. Надеюсь, они возражали против этого?
Н а п о л е о н. Напротив, они обожают меня!
О р а к у л. Неужели?
Н а п о л е о н. Я никогда не проливаю крови своими руками. Люди убивают друг друга и умирают с торжествующим кличем. Даже тот, кто умирает с проклятиями, проклинает не меня. Мой дар в том, что я организую это взаимоистребление, даю людям радость, которую они именуют славой.
О р а к у л. А сами вы разделяете их радость?
Н а п о л е о н. Ни в коей мере. Я должен властвовать: я настолько выше остальных, что мне нестерпимо покоряться их неумелой власти. У меня один козырь — сила. Я умею одно — организовывать войну. Я должен предаваться этой великой игре в войну, перебрасывая армии, как другие бросают шары в кегли, должен потому, что каждый обязан делать то, к чему способен. Самый скверный солдат хочет жить вечно. Чтобы он пошел на риск пасть от руки врага, я должен внушить ему, что трусить еще опасней, ибо за это он будет расстрелян собственными же товарищами.
О р а к у л. А если товарищи откажутся расстреливать?
Н а п о л е о н. Тогда, естественно, расстреляют их самих.
О р а к у л. Кто?
Н а п о л е о н. Другие.
О р а к у л. А если и те откажутся?
Н а п о л е о н. До известного предела они не отказываются.
О р а к у л. А если все же дойдет до этого предела, вам придется расстреливать их самому?
Н а п о л е о н. К сожалению, в таком случае они пристрелят меня.
О р а к у л. По-моему, вас вполне можно бы пристрелить первым, а не последним. Почему они этого не делают?
Н а п о л е о н. Потому что любят сражаться, жаждут славы, боятся прослыть предателями, верят, что защищают свой очаг и семью.
Какая, в самом деле, странная судьба! Никого не любят, а его любят все; ни в ком не нуждаются, а в нем все нуждаются; никого не уважают, а перед ним благоговеют все.
Под Ватерлоо солдату раздробило руку пушечным ядром; он оторвал ее другою, здоровою, и, кидая в воздух, крикнул:
— Да здравствует император! До смерти!
Индивидуализм — чаще всего разновидность героизма. Человечеству свойственно отрицать своих пророков; вождей оно помнит! Ницше можно не знать, а сверхчеловеков, Наполеонов, — нельзя. Индивидуализм родился не столько как идея, сколько как вещь. Наполеоновская эпопея не просто повысила акции личности, но продемонстрировала всю легкость ее изничтожения, превращения других в ничто.
Один только человек жил тогда в Европе полной жизнью. Остальные стремились наполнить свои легкие тем воздухом, которым дышал он. Каждый год страна дарила ему триста тысяч юношей. То была дань, приносимая Цезарю, и если бы за ним не шло это стадо, он не мог бы идти туда, куда его вела судьба. То была свита, без которой он не мог бы пройти весь мир, чтобы лечь потом в узенькой долине пустынного острова под сенью плакучей ивы.
Никогда доселе люди не проводили столько бессонных ночей, как во времена владычества этого деспота. Никогда еще такие толпы безутешных матерей не стояли на городском валу. Никогда еще не было столько радости, столько жизни, столько воинственной готовности во всех сердцах. Никогда еще не было такого яркого солнца, как то, которое осушало все эти потоки крови. Некоторые говорили, что бог создал его нарочно для этого человека, и назвал его солнцем Аустерлица. Но нет, он создавал его сам беспрерывным грохотом своих пушек, и облака появлялись лишь на другой день после сражений.
Спору нет, он намного превосходил прочих людей живостью ума, тонким искусством притворства и способностью действовать. Непревзойденным властителем делало его то, что он весь жил настоящей минутой, не думая ни о чем, кроме непосредственной действительности с ее настоятельными нуждами. Гений его был обширен и легковесен. Его ум, огромный по объему, но грубый и посредственный, охватывал всё человечество, но не возвышался над ним. Он думал то, что думал любой гренадер его армии, но сила его мысли была неимоверна, как неимоверна сила мысли человека, способного сразу мыслить как все.
Кто же он на самом деле, этот маньяк войны, приводивший в неподдельный восторг многих подлинно великих. Действительно гений или грабитель, обчищающий картинные галереи Касселя и других городов Европы, чтобы увеличить свои сокровища или делать подношения любовницам? Великий человек или маниакальный некрофил, ради личной власти беспощадно ввергающий мир в жуткое кровопролитие? Повелитель вселенной или удачливый авантюрист? Само человеческое величие или «раздутое ничтожество», как определил его Лев Николаевич Толстой?
Как это ни парадоксально, но весь XIX век — даже жертвы — усердно творили героический миф о Наполеоне, и понадобилась мощь Толстого, чтобы начать развенчание этого культа завоевателя, достигшего апогея именно в лице Наполеона. И лишь у Толстого да еше в шовианском И з б р а н н и к е с у д ь б ы он предстал перед европейцами как беспринципный позер, безмерный честолюбец, эгоцентрик, полный презрения к другим.
Свидетельство историка
Бонапарт — человек маленького роста с болезненным цветом лица. Он обладает проницательным взглядом, в котором, равно как и в выражении лица, можно подметить что-то жесткое, скрытное, изменническое. Он скуп на слова, но оказывается очень общительным, когда затронуто тщеславие или когда он считает себя чем-нибудь обиженным (комплекс неполноценности?).
Этот человек хочет владычествовать над Францией, а через нее и над всей Европой. Все остальное представляется ему единственно только средством к достижению цели. Он крадет совершенно открыто и грабит решительно всё, накопляя себе громадные сокровища золотом, серебром, драгоценными вещами и самоцветными камнями, но смотрит на все эти богатства, как на орудие для осуществления своих замыслов.
Оказав кому-нибудь услугу, он требует у человека полнейшего подчинения, или же становится непримиримым ему врагом. Подкупив кого-нибудь и заставив его изменить, Бонапарт, по миновании надобности в изменнике, не заботится о том, чтобы сохранить его тайну.
Если бы во Франции царствовал кто-нибудь, кроме него самого, то Бонапарт согласился бы, пожалуй, играть роль полководца, возводящего королей на престол с тем, чтобы власть короля всегда опиралась на его собственный меч. Этого меча он ни под каким видом не отдаст и не задумается пронзить им сердце короля, при первой же попытке монарха выйти из полного ему подчинения.
Уже в школе он отличался скрытностью, своенравием, непоседливостью, склонностью к уединению, резкостью и нервностью. Успехи в учении, как и характер, были неровными: блестящая память позволяла ему делать успехи в математике, но учитель немецкого языка говорил, что ученик Наполеон Бонапарт совершенный болван. Грубость и вспыльчивость развивались с возрастом вместе с непомерным честолюбием. Он никого не любил, никто на свете не существовал для него, кроме него самого, остальные существа были только цифры или женщины. Писал он всю жизнь безграмотно, но выражался ясно и метко.
В молодости он пережил унижения, угрозу телесного наказания (в Бриеннской школе), насмешки окружающих, бедность, даже голод. Так что можно отнести его к образцу мании величия, выросшей из комплекса неполноценности.
Он был страстным любителем исторического чтива и всю жизнь так мечтал о Ганнибале, Цезаре, Александре, Фридрихе, что в конце концов запутался в перспективах прошлого и в миражах умерших величий. Он и погиб потому, что, одержимый цезаристским безумием, стремился уподобиться всем, включая своих ничтожных противников. Впрочем, неудачников он не терпел — то ли предчувствуя собственный конец, то ли из пиетета перед гениями войны. Как-то, заметив портрет Карла ХII, он приказал немедленно убрать его со словами: «Этот человек — неудачник».
Со страниц мемуаров его генералов — де Сегюра, Мармона Рагузского, Раппа, Ла-Каза, Шамбре, Лабома, Гурго, Ланфе, де Меневаля, де Боссе — перед нами возникает образ кичливого, капризного, вспыльчивого, вздорного, самовлюбленного эгоиста, заботящегося о своем выхоленном теле, себялюбивого, самодовольного, извращенного.
Это и вправду был вульгарный, болтливый, неряшливый человек, не умевший обуздывать свои желания и лишенный чувства меры. Он мог есть руками, оскорблять женщин, и вообще относился к людям как к биомассе. Необузданный игрок, жаждавший сильных ощущений, он удовлетворял свои страсти всеми возможными видами насилия. Впрочем, это не относится к женщинам. Если Аттила силой брал княжеских дочерей, то отдаться Наполеону принцессы лучших домов Европы почитали за великое счастье. Но и императрица Мария-Луиза не оставалась в долгу, изменяя новому Цезарю с чичисбеем Нейпертом.
Возможно, именно та легкость, с которой он истреблял людей, позволила ему возвыситься над ними. Наполеон — гениальная машина для убийства, сказал кто-то. Но «гениальная» — только в смысле количества. «Гениальная» — потому, что Наполеон не был бы Наполеоном, не питай он полного презрения к человеческим страданиям. Точно так же Талейран не был бы Талейраном, а Фуше — Фуше, не обладай они безмерным цинизмом.
Он говорил Меттерниху: «Я выдвинулся на поле битв и такому человеку, как я, наплевать на жизнь даже миллиона людей». Мысль о миллионе прочно засела в его мозгу, он часто повторял ее. В оправдание он придумал «героическую» легенду. Вот она: «Невозможность — пугало робких, убежище трусов».
Самой выдающейся чертой Наполеона, пишет Слоон, была способность к мгновенной 180 °-ной переориентации. Не счесть примеров его двоедушия — то беспардонно-наглого, когда не требовался камуфляж, то фальшиво-благостного, когда нужно было прикрыть позолотой великосветское лицемерие. Во время египетского похода ему ничего не стоило объявить себя защитником и покровителем ислама, и странно лишь то, что во время похода в Россию он не стал поборником православия. Ярый патриот-корсиканец, он во мгновенье ока становится патриотом страны, к которой еще вчера питал ненависть. Все разглагольствования о патриотизме Наполеона — ложь! Не было служения родине, не было! — Только один гипертрофированный карьеризм. Патриот Корсики мгновенно охладевает к ней, как только убеждается, что она ему больше не нужна. И не только охладевает, но не прочь предпринять против нее враждебные акции, пишет историк. Да и любил ли он Францию? Нет, не любил — только использовал, Франция была для него только средством. Наполеону решительно ни в чем нельзя доверять, доносил посланник России генерал Толстой. Тот же Слоон свидетельствует, что всё его семейство для получения тепленьких мест широко пользовалось обманом и подкупом. Люсьен для получения места в комиссариатском департаменте предъявил метрику Наполеона, Иосиф выдавал себя за полковника национальной гвардии.
Великие события, писал сам Наполеон, висят всегда на волоске. Ловкий человек пользуется решительно всем, не пренебрегая ничем, что могло бы увеличить его шансы на успех; менее ловкий не обращает внимания на какой-нибудь их этих шансов и вследствие этого губит все. Таково сжатое изложение доктрины европейского грабителя.
Он грабил всё, что попадалось по руку: картинные галереи — большие и малые, — музеи, дворцы. Не гнушался ничем — от шпаги и шляпы Фридриха Великого до подвязок придворных дам.
Он не скрывал своего аморализма и даже бахвалился презрением к этическим нормам: «Я не такой человек, как все: законы морали не для меня писаны». Он говорил Меттерниху: «Мой трон может пасть, но я похороню мир под его развалинами». Это была типичная философия подпольного человека, ставшего властелином мира. Какие бы цели не ставил Наполеон, на первом месте всегда были личный интерес и личная выгода. Вспомним хотя бы, что он сделал 18 брюмера со своим благодетелем Баррасом, вытянувшим опального офицеришку из грязи и украсившим его генеральскими позументами.
Его честолюбие не знало границ. Он любил сравнивать себя с Цезарем, Ганнибалом, Сципионом и Фридрихом Великим. Вежливый и тактичный в период возвышения, он стал истеричным и грубым, укрепившись у власти, и быстро растерял близких и друзей.
Одна из его фавориток свидетельствовала, что он просыпался обыкновенно в грустном настроении и казался удрученным, так как у него часто случались спазмы желудка, вызывавшие даже рвоту. Просыпаясь, он моментально приходил в сознание. В этот момент он любил выслушивать сплетни обо всех и обо всем. Затем — горячая ванна, которую он любил и к которой побуждали частые приступы дизурии. В ванне он просиживал часами, доводя температуру до крайности. Другой страстью было растирание кожи щеткой, растирание грубое и резкое. Меня надо тереть как осла, говорил он.
Человек крайностей, он являл собой живое воплощение диалектики: выносливость сочеталась в нем с болезненностью, сообразительность с прострацией, активизм и всплески воодушевления с полной апатией.
Он был мистиком и верил в свою звезду. Поэтому и вел себя часто так, будто обладал охранной грамотой на жизнь.
А убить меня тогда было невозможно. Разве я исполнил волю судьбы? Я чувствую, как что-то толкает меня к цели, мне неведомой. Как только я ее достигну, я перестану быть необходимым, атома будет довольно, чтобы меня уничтожить; но до того никакие человеческие усилия не будут в состоянии ничего сделать со мной... Когда же наступит мой час — лихорадка, падение с лошади убьет меня не хуже, чем любой снаряд.
В другой раз он говорил:
Я очень мало привязан к жизни... У меня всегда такое состояние духа, как накануне сражения; я убежден, что ежели смерть вот-вот кончит всё, то серьезно беспокоиться о чем бы то ни было просто глупо; ну, словом, всё заставляет меня бросать вызов судьбе, и, если так долго продолжится, я когда-нибудь не отскочу от наезжающей кареты.
Он доверял предсказаниям и много размышлял над их смыслом. Обладая истерическим темпераментом, часто впадал то в слезливость, то в дикие, разнузданные припадки бешенства. В обществе большей частью угрюмо молчал.
Трудно сказать, насколько глубоко он проник в глубины психологии, но на ее поверхности плавал виртуозно. Учредив орден почетного легиона, он говорил скептикам: «Вы называете это детской игрушкой! Пусть так, но с помощью этих именно игрушек легче всего управлять людьми».
Он обладал выдающимся даром организатора и привлекал к себе многих девизом: «Таланту — широкую дорогу». Он действительно возвысил многих людей из толпы, но это не значит, что окружил себя выдающимися личностями; как все ему подобные, он предпочитал видеть вокруг себя посредственностей, стоящих много ниже, чем он сам.
Как всегда в подобных случаях, много сказано о его гипнотическом даре: «Все современники Наполеона говорят о том безотчетном чувстве, которое овладевало ими, когда они становились лицом к лицу с огромной силой, и которое заставляло подчиняться ей еще раньше, чем она была направлена против них».
И до него монархи понимали, насколько искусство и культура могут придать власти блеск и славу, но именно он с особой силой пытался добиться этого с помощью пряника и узды. Реставрация позаимствовала у него способ взнуздания муз и задолго до французской революции устами Сент-Бёва провозгласила: «Писатель должен быть партиен и печать партийности должна стоять на всем, к чему он прикоснется».
Гёте называл Наполеона кратким изображением мира, и, хотя он вкладывал в это, видимо, иной смысл, чем видится сегодня, это — лучшая из характеристик Корсиканца и концентрированный символ человеческой природы как таковой.
Тщеславие дорого стоит. Ради власти Бонапарт перенес множество тягот и совершил нечеловеческие усилия. К сорока годам на нем уже живого места не оставалось, хотя он все еще выглядел героем.
Но это особый случай героизма.
В мировой истории всегда повторяется одно поразительное явление: именно самые энергичные люди в наиболее ответственные минуты оказываются скованными страшной нерешительностью, похожей на духовный паралич.
Примеры? — Сколько угодно: Цезарь, предупрежденный о Бруте, Валленштейн перед падением, Робеспьер — 9 термидора, Наполеон перед отречением, Коба — 22 июня...
Он действительно быстро износил себя. Экземы, трудности мочеиспускания, тик левого глаза, подергивание уха, боли в желудке, постоянный кашель, подергивание правого плеча и ноги, конвульсии губ, судороги, припадки, приступы мигрени, подагра, частые и все усиливающиеся депрессии. Слоон объяснял его состояние проявлением соматической эпилепсии.
Из всего этого мы усматриваем, что в этом человеке произошло слияние гения с эпилепсией не только судорожной, мышечной, но и психической, выражавшееся в импульсивных действиях, затемнении умственных способностей, чрезмерном эгоизме и мегаломании (бред величия).
Он рано начал опускаться. Уже в Польше в нем в полную меру проявились две черты: распутство и пренебрежение государственными делами. Его умственная активность и работоспособность резко падают после возвращения из России. Он становится все неподвижней, ограниченней и тусклей, пишут его генералы. Он засыпает во время битв. Налицо признаки вырождения, констатирует историк.
Наполеон боялся забвения и часто заговаривал на эту тему.
Я скоро буду забыт. Если бы в Кремле пушечное ядро убило меня, я был бы так же велик как Цезарь или Александр, а теперь я ничто.
Он боялся забвения, но никогда не испытывал ни малейших угрызений совести.
Меня порицают за то, что я пережил свое падение. Это совершенно ошибочно. Необходимо гораздо больше мужества, чтобы пережить незаслуженное несчастье.
Моей судьбе недоставало несчастья. Если бы я умер на троне, в облаках всемогущества, я остался бы загадкой для многих, а теперь, благодаря несчастью, меня могут судить в моей наготе.
Он кончил почти в полном соответствии с предсказанием Байрона: «Ты еще будешь пожирать свое сердце». Пожираемый раком, немытый, небритый, среди крыс, он завершал свои дни на скотном дворе фермы Лонгвуд.
Возникший из бездны в бездну возвратится...
Крах Наполеона — это, в конечном итоге, крах индивидуальности, ориентированной исключительно на мегаэгоистические личные цели. Он мешал Богу, скажет Гюго об этом крахе.
Наполеон Бонапарт — не просто дитя революции, но и естественное ее завершение.
Грандиозное, административно совершенное здание Империи закрепило все положительные «завоевания» революции, раздавив всю ее идеологию.
А поскольку история имеет обыкновение повторяться, вторая «великая революция» унаследовала у первой не только ее лозунги, но и ее итоги. Лозунги — еще крикливей, итоги — еще кровавей...
Когда Наполеона спросили, что произойдет после его смерти, он ответил, что в мире раздастся вздох невероятного облегчения: «Уф-ф!».

Что этот вздох по сравнению с предстоящим...
Воздвигнутую в знак посмертного почета
На деньги бедняков, ценою слез и пота,
Гробницу кесаря солдаты разнесли.
Полуистлевший труп валяется в пыли,
А мрамор и кирпич прославленной гробницы
Порастаскал народ: в хозяйстве пригодится!
Ограбили того, кто всех ограбил сам...

САТРАПЫ

Нехорошо, если с малым великое рядом: в покое
Давит оно, а упав, в пропасть влечет за собой.
Сенека

Бог мой, ну до чего противен даже вид
Придворных обезьян, весь помысел которых —
Монарху подражать в одежде, в разговорах
И в том, как смотрит он, как ходит и сидит.
Над кем-то он съязвил — глумится весь синклит,
Солгал — и эти лгут, прибавя сплетен ворох,
Хоть солнце углядят ему в ночных просторах,
А днем найдут луну, как только он велит.
Король приветствовал кого-то добрым взглядом —
Все ну его ласкать, хоть сами брызжут ядом.
Кому-то взгляд косой — и все спиной к нему.
Но я бы, кажется, их разорвал на месте,
Когда за королем, в восторге рабской лести,
Они смеются все, не зная почему.

Из Свифта:
За полдня до нашего отъезда был послан гонец уведомить короля о моем прибытии и попросить у его величества назначить день и час, когда он милостиво соизволит удостоить меня чести лизать пыль у подножия его трона. Таков стиль здешнего двора, и я убедился на опыте, что это не простая формула. В самом деле, когда через два дня по моем прибытии я получил аудиенцию, то мне приказали ползти на брюхе и лизать пол по дороге к трону; впрочем, из уважения ко мне, как к иностранцу, пол был так чисто вымыт, что пыли на нем осталось немного. Это была исключительная милость, оказываемая лишь самым высоким сановникам.
У каждого вождя бывает обыкновенно фаворит, имеющий чрезвычайное с ним сходство, обязанность которого заключается в том, что он лижет ноги и задницу своего господина и доставляет самок в его логовище; в благодарность за это его время от времени награждают куском ослиного мяса. Этот фаворит является предметом ненависти всего стада, и поэтому, для безопасности, всегда держится возле своего господина. Обыкновенно он остается у власти до тех пор, пока не найдется еще худшего йеху; и едва только он удаляется в отставку, как все йеху этой области, молодые и старые, самцы и самки, во главе с его преемником плотно обступают его и обдают с головы до ног своими испражнениями.
Три короля торжественно объявили мне, что за все их царствование они ни разу не назначили на государственные должности ни одного достойного человека, разве что по ошибке или вследствие предательства какого-нибудь министра, которому они доверились, но они ручались, что подобная ошибка не повторилась бы, если бы им пришлось царствовать снова; и с большой убедительностью они доказали мне, что без развращенности нравов невозможно удержать королевский трон, потому что положительный, смелый, настойчивый характер, который создается у человека добродетелью, является большим неудобством для государственной деятельности.
Когда я увидел воочию людей, которые в течение прошедшего столетия пользовались громкой славой при дворах королей, то понял, в каком заблуждении держат мир продажные писаки, приписывая величайшие военные подвиги трусам, мудрые советы дуракам, искренность льстецам, римскую доблесть изменникам отечества, набожность безбожникам, целомудрие содомитам, правдивость доносчикам. Я узнал, сколько невинных превосходных людей было приговорено к смерти или изгнанию благодаря проискам могущественных министров, подкупивших судей, и партийной злобе; сколько подлецов возводилось на высокие должности, облекалось доверием, властью, почетом и осыпалось материальными благами; какое огромное участие принимали в дворцовых движениях, государственных советах и сенатах сводники, проститутки, паразиты и шуты. Какое невысокое мнение составилось у меня о человеческой мудрости и честности, когда я получил правильные сведения о пружинах и мотивах великих мировых событий и революций и о тех ничтожных случайностях, которым они обязаны своим успехом.
Ныне в их государствах царит глубокая испорченность нравов — признак, что народ вырождается. Так, например, повсеместным стал позорный обычай назначать на высшие государственные должности самых ловких плясунов на канате.
Главный министр государства является существом, совершенно не подверженным радости и горю, любви и ненависти, жалости и гневу; по крайней мере, он не проявляет никаких страстей, кроме неистовой жажды богатства, власти и почестей; он пользуется словами для самых различных целей, но только не для выражения своих мыслей; он никогда не говорит правды, иначе как с намерением, чтобы ее приняли за ложь, и лжет в тех случаях, когда хочет выдать ложь за правду; люди, о которых он дурно отзывается за глаза, могут быть уверены, что они находятся на пути к почестям; если же он начинает хвалить вас перед другими или в глаза, с того самого дня вы человек погибший. Наихудшим предзнаменованием для вас бывает обещание министра, особенно когда оно подтверждается клятвой; после этого каждый благоразумный человек удаляется и оставляет всякую надежду.
Есть три способа, с помощью которых можно достигнуть поста главного министра. Первый — уменье распорядиться женой, дочерью или сестрой; второй — предательство своего предшественника или подкоп под него; и наконец третий — яростное нападение в общественных собраниях на испорченность двора. Однако, мудрый государь отдает предпочтение тем, кто применяет последний способ, ибо эти фанатики всегда с наибольшим раболепием будут потакать прихотям и страстям своего господина.
Первым министром управляет обыкновенно какая-нибудь старая распутница или лакей-фаворит; они являются каналами, по которым разливаются все милости министра, и по справедливости могут быть названы подлинными правителями государства.
Времена, когда Свифт зло и беспощадно высмеивал всесильного премьера Уолпола, заставляя его скрипеть зубами от ненависти, канули в лету. Уолпол собирал лучших адвокатов королевства, чтобы они призвали язвительного декана собора св. Патрика к ответу, но государство со всеми своими стряпчими было бессильно против одного Ларакорского кюре. А вот сегодняшним Уолполам-Полпотам достаточно одного слова из престовской Р а п с о д и и о п о э з и и, чтобы стереть в порошок не только автора, но и всех дышавших с ним одним воздухом. Впрочем, в технике охранительства современные топтуны могут снова-таки последовать указаниям Свифта: исследовать всё, что касается подозрительных лиц, особенно их экскременты, и на основании цвета, запаха, вкуса, густоты, поноса или запора составить суждение об их мыслях и намерениях.
Подобно тому, как бывают выдающиеся потаскухи, существует и гениальная продажность а ля Мирабо или Фуше. Но нынешние Фуше изощренней и беспринципней. По сравнению с бандэлитой тоталитарных государств Катилины и приспешники Борджиа — настоящие аристократы духа.
Отдадим должное «изобретательности» «отцов народов»: абсурды А. Белого, Кафки, Ионеско, Беккета, Жене меркнут пред реалиями Чаушеску, Ким Ир Сена, Кастро, Пол Пота и иже с ними. Маркес был ошеломлен, когда, готовясь к написанию О с е н и п а т р и а р х а, познакомился с книгами о подлинных латиноамериканских диктаторах: гротеск реальности затмевал все мыслимые и немыслимые полеты фантазии писателя.
Даже самые зловещие тираны предпочитают демонстрировать народу не жестокость, а милосердие. По этой причине они содержат сиятельных козлов отпущения, которые в любой момент могут быть отданы на растерзание черни. Впрочем, справедливо и обратное: сколько тиранов отдано на потеху плебсу руками тех, кого они несправедливо возвысили?! Nam cupide concultatur nimis ante metutum *.
Именно вокруг вождя масс самое большое средоточие всех человеческих пороков: жалкая и мелкая суета бесхребетных подхалимов, униженная лесть, тщательно спрятанная ненависть. Чем умильнее приверженцы диктатора угодничают перед Уиндрипом I, тем с большим рвением они клянутся в верности Уиндрипу II.
Вылизывая круглые места вождя, «легитимисты демократии» только и думают о том, как повыгоднее продать или предать своего патрона. Зная это, «великие учителя» периодически срезают слои «преданных учеников» прежде, чем последние вступят в сговор.
Распри великих государственных деятелей мало чем отличаются от мелких свар приказчиков в магазине, разве что воровским концом — пером в бок.
М. Монтень:
Есть и такой народ, у которого, когда царь пожелает плюнуть, одна из придворных дам, и притом та, что пользуется наибольшим благоволением, подставляет для этого свою руку; в другой же стране наиболее влиятельные из царского окружения склоняются до земли и подбирают платком царский плевок.
Что к этому добавили мы? В сущности, немного: тоталитаризм всех сделал плевколовцами — сверху вниз. Поскольку знати больше нет, все стоят с открытыми ртами в ожидании начальственной блевотины.

ОТЦЫ НАРОДОВ — КТО ОНИ?

Кто стремится ко многому, у того многого и недостает.
Гораций

Кто много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее может плюнуть, тот у них и законодатель.
Ф. М. Достоевский

Дайте Кутону стакан крови. Он хочет пить.
П. Верньо

Вожди из детства моего!
О каждом песню мы учили,
пока их не разоблачили,
велев не помнить ничего.
Забыть мотив, забыть слова,
чтоб не болела голова.
Те, кто в чести и славе ныне,
Кто всем бросается в глаза,
Они не будут и в помине,
Их имена сотрет гроза...

Итак, ринемся в среду умеренности и аккуратности, в современную идиллию, в историю одного города, к господину Молчалину — заурядному человеку толпы, одному из встречных-поперечных.
Из М. Е. Салтыкова-Щедрина:
И вот он начинает искать. Но, как человек неразвитый, идущий наугад, он, во-первых, представляет себе искомую опору не иначе, как в форме «нужного человека», а во-вторых, он ищет ее где-то в пространстве, среди таких же встречных и поперечных, как и он сам, но поставленных в более счастливые условия относительно карьеры. Вот тут-то именно и начинается страдальческая эпопея его похождений.
Прежде всего, даже не приступив еще к процессу искания, Молчалин уже обязан поступиться некоторыми признаками, составляющими принадлежность образа и подобия божия. Он не знает, в чью пользу он принесет эту жертву; он знает только, что встречные и поперечные, сознающие себя «нужными людьми» на этот счет очень строги... Они подозрительно осматривают Молчалина с ног до головы, нет ли в нем чего, хоть искры какой-нибудь. Но Молчалин уже предвидел этот осмотр и успел наскоро, одним плевком, потушить всю небольшую сумму искр, которыми он обладал... Он в порядке...
Чтоб достигнуть цели, требуется не только громадная сметка, громадный труд, но и громадная удача, исторические эпохи, о которых идет речь, чреваты изумительными, почти необъяснимыми превращениями. С необычной легкостью бродяги перескакивают с места на место, со ступени на ступень, то возносясь на самую вершину лестницы, то низвергаясь стремглав к ее подножию. Сколько ни вглядывайтесь в процесс этого перескакивания, вы ни под каким видом не применитесь к нему, не угадаете ни побудительных причин, ни руководящей мысли его. Перед вашими глазами масса бродяг, колеблемых ветром случайности и удачи, — и только. Никакой особой приметы у этих бродяг нет, ни малейшего отличительного признака... Все на одно лицо, у всех только одна общая отметка: легки в ходу.
Свидетельство князя де-ля-Кассонад
Главные помпадуры избираются преимущественно из молодых людей, наиболее развитых к телесным упражнениям. На образование и умственное развитие их большого внимания не обращается, так как предполагается, что эти лица ничем заниматься не обязаны, а должны только руководить. При этом имеется, кажется, в виду еще и та мысль, что науки вообще имеют растлевающее влияние и что, следовательно, они всего менее могут быть у места там, где требуются лишь свежесть и непреоборимость.
У помпадуров нет никакого специального дела; он ничего не производит, ничем непосредственно не управляет и ничего не решает. Но у него есть внутренняя политика и досуг. Первая дает ему право вмешиваться в дела других; второй — позволяет разнообразить это право до бесконечности.
Преимущественное назначение главных помпадуров заключается в том, чтобы препятствовать. Несмотря, однако ж, на мои усилия разъяснить себе, против чего, собственно, должна быть устремлена эта тормозящая сила, — я ничего обстоятельного по сему предмету добиться не мог. На все мои вопросы я слышал один ответ: mais comment ne comprenez-voux pas зa? *, из чего и вынужден был заключить, что, вероятно, Россия есть такая страна, которая лишь по наружности пользуется тишиною, но на самом деле наполнена горючими веществами, иначе какая же была бы надобность в целой корпорации людей, которых специальное назначение заключается в принятии прекратительных мер без всяких к тому поводов?
Вообще же у них есть фаталистическая наклонность обратить мир в пустыню и совершенное непонимание тех последствий, которые может повлечь за собой подобное административное мероприятие. Наклонность эту я готов бы назвать человеконенавистничеством, если б не имел бесчисленных доказательств, что в основании всех действий и помыслов помпадурских лежит не жестокость в собственном смысле этого слова, а безграничное легкомыслие. Так, например, когда я объяснил одному из них, что для них же будет хуже, ежели мир обратится в пустыню, ибо некого будет усмирять и даже некому будет готовить им кушанье, то он с невероятным апломбом ответил мне: «Тем лучше! мы будем ездить друг к другу и играть в карты, а обедать будем ходить в рестораны!». И я опять вынужден был замолчать, ибо какая же возможность поколебать эту непреоборимую веру в какое-то провиденциальное назначение помпадуров, которая ни перед чем не останавливается и никаких невозможностей не признает!
Не только страна, но и град всякий, и даже всякая малая весь, — и та своих доблестью сияющих и от начальства поставленных Ахиллов имеет, и не иметь не может. Взгляни на первую лужу — и в ней найдешь гада, который иродством своим всех прочих гадов превосходит и затемняет.
Проходит и еще день, а градоначальниково тело все сидит в кабинете и даже начинает портиться. Начальстволюбие, временно потрясенное странным поведением Брудастого, робкими, но твердыми шагами, выступает вперед... Помощник градоначальника, видя, что недоимки накопляются, пьянство развивается, правда в судах упраздняется, а резолюции не утверждаются, обратился к содействию штаб-офицера. Сей последний, как человек обязательный, телеграфировал о происшедшем случае по начальству, и по телефону получил известие, что он, за нелепое донесение, уволен от службы.
На другой день глуповцы узнали, что у градоначальника их была фаршированная голова...
Но никто не догадался, что, благодаря именно этому обстоятельству, город был доведен до такого благосостояния, которому подобного не представляли летописи с самого его основания.

ОТЦЫ НАРОДОВ — КТО ОНИ?
Продолжение

Изучение биопсихики лидерства с помощью социальной психологии, психоанализа, социометрии, теории черт так и не позволило выявить стереотип вождя. Даже сила воли не относится к числу непременных качеств. Если стереотип лидера существует, то это, скорее всего, человек без черт, то есть человек, возвысившийся именно благодаря своей безликости. Безликие вожди были во все времена, но только в эпоху масс безликость стала непременным качеством, которое при благоприятной ситуации делает одного из многих «отцом народа». Можно сказать так: из духа народных масс материализуется заурядная личность их «отца». Бесноватый — дух пивных Мюнхена, Ильин и Коба — дух «святых принципов» и подлости в государстве рабов.
Да, как это ни парадоксально, вождизм — это заурядность, ведь вождя надо понимать всем и сейчас. Вождь должен духовно соответствовать эвримену, каждому. Он не может ждать столетия, чтобы его поняли. Он должен или быть заурядным, или прикидываться таковым. Даже среди имиджей Наполеона главными были: «рубаха-парень» и «свой в доску». Наполеон не был заурядной личностью, но что великого, незаурядного, кроме Code civil *, он оставил потомству?
Бывают вожди интеллигентные и образованные, однако это вредит им больше, чем приносит пользу, интеллигентность уменьшает силу и мощь убежденности, необходимой апостолу.
Иными словами, в эпоху масс вождей делает вождями примитивность. Колебания, раздумья, рефлексия с вождизмом несовместимы. Совокупность неразборчивости с непреклонностью — вот что порождает вождей. Трагедия эпохи масс заключается в том, что самые фанатичные и жестокие способны удерживать в повиновении такие гигантские империи, о каких не мечтали Цезари и Наполеоны.
Но как «медным лбам» удается обуздывать и унижать целые народы, множество талантливых и способных людей, как удается оболванить высоколобых, обесчестить человеческий род своими безумствами и преступлениями?
Говорят о харизме... Но какая в свинстве харизма? В харизме ли дело? В иррациональной ли силе суть?
Я не думаю, что есть однозначный ответ, как нет и эталона «отца». Но общие черты есть, их довольно много и отличие фюрера от фюрера — в пропорциях.
Важна не столько даже сущность, сколько умение «играть роль», «выразить нужду момента», «быть как все». Индивид с рыночной ориентацией, человек-флюгер с легкостью вырабатывает в себе качества, соответствующие спросу. Личность, ориентированная внутрь, а не вовне на это не способна и не может стать лидером массы. Самозванство неотделимо от общественного спроса на самозванцев.
Власть — особого рода наркотик, политическая токсикомания. Ориентированные на нее люди всегда должны быть «на взводе», должны накачивать себя и усыплять других. Власть всегда наркотична или эйфорична.
Серьезным заблуждением обыденного сознания является приписывание тоталитарным личностям «дьявольского синдрома» — того, что Фромм называл «иметь рога». До тех пор, пока мы будем думать, что все фюреры имеют рога, писал он, мы не сможем их разглядеть. Некрофилия, садомазохизм, аутизм, мегаломания, фанатизм, экстремизм — всё это лишь одна сторона вождизма, другая — та, что это «средние люди», каких тысячи и тысячи и какие при благоприятных обстоятельствах, каковыми являются революции и войны, могут стать фюрерами.
Опасны не сами изуверы, но то, что каждый фюрер рождает тьму себе подобных, страшных даже не количеством, а еще большей мелочностью души.
Впрочем, здесь необходима оговорка. Отличие обычных людей от такого сорта «героев» можно разглядеть на примере Раскольникова. Чтобы оправдать убийство процентщицы, он сближает себя с Наполеоном и требует себе права отменять и преступать законы. Тот, кто хочет «осчастливить» людей, должен без малейших раздумий и сомнений проливать кровь и убивать. Что отличает Раскольникова от них? Он не перестает страдать от угрызений совести. Совесть — вот та преграда, на которую натыкается его теория.
Как удается этим отверженным, закомплексованным, нередко психически нездоровым людям всколыхнуть огромные массы, внушить им свои идеи, толкнуть на дьявольское дело разрушения мира? Как там у Ивана Бунина?
— И озверелые люди продолжают свое дьяволово дело — убийства и разрушение всего, всего! И всё это началось по воле одного человека — разрушение жизни всего земного шара...
В О к а я н н ы х д н я х Бунин попытался дать ответ на сакраментальный вопрос:
Бог шельму метит. Еще в древности была всеобщая ненависть к рыжим, скуластым. Сократ видеть не мог бледных. А современная уголовная антропология установила: у огромного количества так называемых «прирожденных преступников» — бледные лица, большие скулы, грубая нижняя челюсть, глубоко сидящие глаза.
Как не вспомнить после этого Ленина и тысячи прочих?..
А сколько лиц бледных, скуластых, с разительно асимметрическими чертами среди этих красноармейцев и вообще среди русского простонародья... И как раз именно из них, из этих самых русичей, издревле славных своей антисоциальностью, давших столько «удалых разбойничков», столько бродяг, бегунов, а потом хитрецов, босяков, как раз из них и вербовали мы красу, гордость и надежду русской социальной революции. Что же дивиться результатам?
Оставим в стороне антропологию и антропометрию, ответ и так ясен: народные вожди — плоть от плоти... Это верный, но не полный ответ. Дело не во внешности — дело во внутренней сути: вожди пролетариата — не важно, правые или левые, нацистские или коммунистические — это внутренне люди массы, ничтожные, ничего собой не представляющие, не способные выбрать себе земное поприще, не знающие, куда себя деть... Революции, массовые движения спасительны для них — они спасают от бесконечной внутренней пустоты, одновременно удовлетворяя безмерные внутренние притязания. Вот почему все они профессионалы этой несуществующей профессии «бунтаря», «революционера», разрушителя.
Мне представляется, что главная разгадка феномена «вождя масс» в его абсолютном соответствии среднему человеку толпы. Речь идет именно о «золотой середине»: в меру — ничтожности, в меру — хватки, тот же конформизм, та же никчемность, тот же утопизм...
Ошибка большинства исследователей феномена фюрерства — представление их в виде неких чудовищ, одержимых крайними формами садизма, некрофилии, подверженных шизофрении или психопатии. Притом, что отклонения от нормы действительно существуют, в личностях Ленина, Сталина, Гитлера, Гиммлера и иже с ними преобладает не отклонение, а именно «норма», усредненность, среднестатистичность...
Когда в Израиле шел суд над похищенным моссадом в пригороде Буэнос-Айреса Адольфом Эйхманом главным уполномоченном на «окончательное решение еврейского вопроса», присутствующая на процессе Ханна Арендт с удивлением для себя обнаружила, что он был «страшно и ужасающе нормален»:
Когда род его занятий вынуждал его убивать людей, он не считал себя преступником, потому что делал это не из своей склонности, но в силу своей профессии. Из чистого желания он никогда не обидел бы даже мухи.
Я уже несколько раз говорил об опасности «лучших учеников», имея в виду безмыслие «усвоения материала». Эйхман был напрочь лишен способности мыслить самостоятельно и выражать свои мысли на языке, свободном от усвоенных штампов и клише. Он принял фашистский строй мышления, и «усвоенный материал» сделал его неспособным различать зло от добра.
Зло тоталитаризма не столько даже в изначально «злых» людях (хотя таковые, конечно, необходимы), зло тоталитаризма — в «банальности зла», в той простоте, с которой многие, лишенные способности критического мышления, принимают Верховную Версию, превращают ее в собственный строй мышления. Безмыслие — вот главный источник триумфального шествия тоталитаризма в век масс, коим это безмыслие свойственно, сродно, природно.
Знакомясь с признаниями наших эйхманов из кремлевской номенклатуры, я убеждаюсь в правильности диагноза: в один голос все эти замятины-загладины повествуют о «безмыслии», царившем в высших эшелонах власти до Политбюро включительно. Как «лучшие ученики», себя они из «широких масс» цековских работников исключают, что лишь увеличивает ответственность этих «образованцев».
Изучение биографии «садистов», «некрофилов» или «психопатов» в юном или молодом возрасте, когда еще не было и намеков на грядущие «божественность» и «величие», выявляет удивительное отсутствие свидетельств как чудовищности, так и одаренности. Предвзятым исследователям приходится буквально «высасывать из пальца» сначала признаки грядущей «гениальности» (при жизни фюреров), а затем — признаки патологии (после краха и смерти). Так, биограф Гиммлера Б. Смит пишет:
Не организация СС и не пост шефа тайной полиции Рейха, который в конце концов занял Гиммлер, волнуют нас больше всего, а пытки и уничтожение миллионов человеческих существ. Невозможно найти этому объяснение в детских и юношеских годах Гиммлера.
Среди них очень часто попадаются вегетарианцы, трезвенники, аскеты, тяготеющие к железным кроватям и «жизни солдата». Впрочем эта солдатская жизнь обходится государству гораздо дороже королевской, а сам аскетизм носит демонстрационный характер, за которым скрывается неистовое дионисийство и сатириаз. Только у самых-самых, то есть больше всего любящих человечину и власть, вегетарианство и любовь к железу носят непоказной характер.
Довольно высок процент эпилептиков, параноиков и пожирателей ковров. Впадая в пароксизм, они бесчинствуют, катаются по полу, брызжут пеной, наводя страх на окружающих. Но гораздо чаще это индивиды пограничного состояния, фанатики, психика которых находится между здоровьем и болезнью. Почти все они калибаны — маньяки, живущие в вымороченном мире своей болезненной фантазии и не имеющие адекватного представления о реальности. Как там у Н. А. Бердяева? —
Ничто так не искажает человеческую природу, как маниакальные идеи. Если человеком овладевает идея, что всё мировое зло в евреях, масонах, большевиках или еретиках, буржуазии и т. д., то самый добрый человек превращается в дикого зверя. Это замечательное явление человеческого рабства.
«Двойное дно», постоянное лицедейство, разительное расхождение между подсознательными импульсами и словами, сутью и «имиджем» играют при анализе личностей палачей и садистов гораздо большую роль, чем патологии, психические отклонения и паранойя. В большинстве своем это вполне здоровые с психической точки зрения индивиды, которых еще большими нелюдями делает вопиющее противоречие между провозглашаемыми идеалами и собственной глубинной сутью. Все они — «миротворцы», «отцы нации» и «спасители человечества» от всяческих скверн.
Гиммлер может служить хорошим примером расхождения между «имиджем» и реальностью, которое мы наблюдаем и у многих других политических деятелей: будучи безжалостным садистом и трусом, он выступает под маской доброго, верного и смелого человека. Гитлер, «спаситель» Германии, «любивший» свою родину превыше всего на свете, в конце концов оказался готов разрушить не только весь мир, но и саму Германию. Сталин, «отец народов», тоже почти разрушил страну, населенную этими народами, и довел их сознание до полного морального разложения. Еще одним выдающимся примером такого рода лжи был Муссолини: всегда игравший роль агрессивного смельчака, настоящего мужчины, девиз которого «Жить опасно», он был в действительности исключительным трусом. Анжелика Балабаноф, работавшая в редакции «Аванти» в Милане в тот период, когда Муссолини был еще социалистом, рассказывала, что, по словам врача, бравшего у Муссолини кровь для анализа, он встречал немного мужчин, которые бы испытывали в этой ситуации такой панический страх. Больше того, Муссолини каждый вечер дожидался ее, чтобы вместе возвращаться из редакции домой, так как боялся идти один по улицам. Он говорил, что боится «каждой тени и каждого дерева». (В тот период ему еще совершенно ничего не могло угрожать). Есть и много других примеров, демонстрирующих его трусость...
То, что обычно именуют «железной волей» вождей, на самом деле является дьявольскими страстями, сжигающими их изнутри, заставляющими любой ценой искать пути их удовлетворения. Ленин совершил невозможное: вначале революцию, казалось бы, совершенно ненужную и не имевшую после февраля 1917-го оснований, затем — победил в абсолютно проигрышной гражданской войне. Что это было — «железная воля», «гениальная стратегия», «сверхчеловеческое предвидение»? Нет, грандиозная, не имеющая прецедентов воля к власти, которую он даже и не пытался скрывать. Те, кто внимательно читал его политические агитки и письма 1917-го и последующих годов, не нуждаются в подтверждении этого тезиса.
Любопытно, что другой человек, которому тоже приписывают «железную волю» — я имею в виду Гитлера, — на самом деле был невероятно нерешительным, и это одна из причин его поражения во второй мировой войне. Что до побед — Ленина и Гитлера, — то и здесь проявились ненасытная воля к власти, фантастические устремления, дар убеждения и благоприятная политическая реальность, способствующая захвату власти.
Слабость воли Гитлера проявлялась в его нерешительности. Многие из тех, кто наблюдал его поведение, отмечают, что в ситуации, требующей принятия решения, его вдруг начинали одолевать сомнения. У него была привычка, свойственная многим слабовольным людям, дожидаться в развитии событий такого момента, когда уже не надо принимать решения, ибо его навязывают сами обстоятельства. Гитлер умел манипулировать обстоятельствами, чтобы нагнетать обстановку: он подбрасывал в топку побольше дров, перекрывал все пути к отступлению и доводил ситуацию до точки кипения, когда он уже вынужден был действовать так, как действовал. Таким образом, мобилизуя всю свою изощренную технику самообмана, он избегал необходимости принимать решения. Его «решения» были в действительности подчинением неизбежности свершившихся фактов, но не актами воли.
Для объяснения действий «великих вождей» Э. Фромм ввел понятие иррациональной воли — самосжигающей страсти, подчиняющей себе все действия таких людей.
Э. Фромм:
Вглядываясь в это характерное для личности Гитлера сочетание слабой воли с потерей чувства реальности, мы неизбежно приходим к вопросу, действительно ли он стремился к победе или бессознательно, вопреки очевидным его усилиям, действия, которые он предпринимал, были направлены к катастрофе. Некоторые весьма проницательные исследователи склонны отвечать на этот вопрос утвердительно.
К. Буркхардт:
Мы не выйдем за границы здравого смысла, предположив, что сидевший в нем мизантроп нашептывал ему то, в чем он был всегда бессознательно абсолютно уверен: что его, причем именно его лично, ожидает ужасный, бесславный конец. 30 апреля 1945 г. это опасение стало реальностью.
Видимо, наряду с обычным суицидом, обусловленным абсолютным разрывом связей с жизнью, имеется специфическая, «фюрерская» его форма — бессознательная страсть к саморазрушению, сопровождаемая желанием «прихватить» с собой весь мир. «Существует богатый клинический материал, демонстрирующий, что люди могут стремиться к саморазрушению, несмотря на то, что их сознательные цели являются прямо противоположными».
Неотъемлемым качеством фюрерства является авантюризм, подсознательная тяга к игре, феномен «рулетки», ставка в которой — мир, жизнь миллионов.
Гитлер был игроком. Он играл жизнями всех немцев, играл и своей собственной жизнью. Когда всё было потеряно и он проиграл, у него не было особых причин сожалеть о случившемся. Он получил то, к чему всегда стремился: власть и удовлетворение своей ненависти и своей любви к разрушению. Этого удовлетворения поражение у него не отнимало.
Много написано о патологических аспектах гениальности и значительно меньше о шизофренических аспектах вождизма. Между тем еще Выготский обнаружил, что шизофреники склонны к абстрактному мышлению, но при этом «центральным моментом их мышления является тенденция к наглядному примитивному типу течения интеллектуальных процессов». Я полагаю, что существует внутренняя связь между абсолютной рационализацией мира и бессмыслицей: в своей патологической тяге облагодетельствовать, рационализировать, распланировать мир утописты, коммунисты, вожди, шизофреники «в огромном количестве только и продуцируют что сплошную бессмыслицу».
Главной опасность для человечества, считает Э. Фромм, является не изверг или садист, а нормальный человек, наделенный необычной властью. Культура для того и необходима человечеству, чтобы оградить себя от неограниченной власти, которой рано или поздно воспользуется такой человек. Увы, этот типаж совсем не легко разглядеть до его прихода к власти.
Э. Фромм:
Мы почему-то считаем, что порочный, склонный к разрушению человек должен быть самим дьяволом и выглядеть как дьявол. Мы убеждены, что у него не может быть никаких достоинств и что лежащая на нем каинова печать должна быть очевидной и различимой для каждого. Такие дьявольские натуры существуют, однако они чрезвычайно редки. Как мы уже имели возможность убедиться, деструктивная личность демонстрирует миру добродетель: вежливость, предупредительность, любовь к семье, любовь к детям, любовь к животным. Но дело даже не в этом. Вряд ли найдется человек, вообще лишенный добродетелей или хотя бы благих порывов. Такой человек находится на грани безумия или, что в принципе то же самое, является «моральным уродом». Пока мы не откажемся от лубочного представления о пороке, мы не научимся распознавать реального зла.
Представлять Ленина, Сталина или Гитлера только нелюдями, значит утратить способность распознавать грядущих вождей, еще не успевших проявить свою разрушительность. В том-то и заключается их опасность, что они обладают чудовищной способностью к мимикрии. Типичными признаками грядущей дьявольщины, кстати, унаследованными у самого Сатаны, являются как раз не сера и адский огонь, а предлагаемые райские кущи. Пора понять, что наибольшего опасения заслуживают не явные бесы, а «небесные серафимы». Вот почему я инстинктивно напрягаюсь, сталкиваясь с очередной риторикой о гуманизме, патриотизме, спасении родины и благе народа...
Им свойственно полное бессердечие, отсутствие сострадания, звериный эгоцентризм, нарциссизм, то есть все те качества, которые сильно развиты также у преступников. Фанатизм рождает в них чувство цезаризма, избранности. Все фюреры считают, что лучше других разбираются во всех вопросах бытия, причем знание им заменяет примитивная идеология, в которую, как в прокрустово ложе, они втискивают всё богатство и все противоречия мира.
Мирабо говорил о Робеспьере: «Он далеко пойдет: он верит всему, что говорит».
Маниакальность и фанатизм — непременные спутники фюрерства. Некрофилия, садо-мазохистские наклонности, мегаломания, мания преследования, деформированное восприятие реальности — норма для «вождя масс». Почти все они ощущают себя центральными фигурами мирового процесса, явлениями, разделяющими историю на две части: до и после них. Как и мировой процесс, они надэтичны. Из-за одномерности сознания авторитарные личности крайне самонадеянны, тяготеют к крайностям, нетерпимы к инакомыслию, лишены сомнении, абсолютно убеждены в необходимости всеобщего ранжира. Чувство собственной непогрешимости наполняет их уверенностью в том, что они не только владеют всей истиной, но и непрерывно творят ее сами.
Усвоив набор плоских банальностей, они полагают, что проникли в тайны мировой мудрости.
Маниакальная вера в примитивную «идею» имеет страшные последствия: погибая, такие индивиды стремятся прихватить с собой на тот свет весь мир, не понявший их.
У большинства такого рода homo maniacus патологически развитое себялюбие, верным признаком которого являются непрерывные разглагольствования о своих планах и идеях. Мир для них — только способ реализации их фанатических доктрин *.
Другой стороной нарциссизма является аутизм, отсутствие живых связей с другими людьми, неспособность к товариществу. Сотрудничество здесь замещается соратничеством, то есть ратностью, то есть рать-на-ратностью. Они полностью лишены чувств приязни и доверия, дружбы, доброй воли. По этой же причине разные фюреры ненавидят друг друга, как вожаки свор, унюхавшие соперника. «Друзья» для них неотрывны от врагов и поэтому всегда — первые жертвы. Очень сильно развит иррационализм и самообожествление — до полной утраты связи с реальностью. Пример — полное отрицание Сталином всей информации о войне из-за абсолютной веры в своего «демона».
Вождей и утопистов объединяет одна страшная черта: они приспосабливают мир к собственной фантазии о нем, не подчиняются законам жизни, а пытаются подчинить их себе. Мир должен быть только таким, каким он представляется земному божеству.
Все вожди живут в ирреальном, фантастическом мире, созданном их сознанием, не пропуская в него никакую информацию, способную их мир поколебать. Неумение воспринимать многообразие реальности, способность слышать только желаемое, бессознательное самозашоривание — характерные свойства фанатизма, являющегося непременным признаком феномена вождя.
Маниакальная одномерность мировидения препятствует фюрерам извлекать уроки из допущенных ошибок. Им проще называть черное белым, чем признаться в просчете. Умные умнеют, дураки глупеют, эти же не меняются, именно это качество чаще всего и приводит «хозяев бытия» к краху.
Причина упадка при всех тираниях — одномерность, навязанная всем. Маньяк, добившийся власти, ориентирован на подавление любого инакомыслия. У фюрера, думающего за всех, могут получиться неплохие солдаты, которым думать не положено, но не может образоваться отличное общество. Бдительность может развить страх, но не способна предотвратить упадок, этот неизбежный спутник мономышления.
К человеческим, а точнее — к бесчеловечным качествам этого психофизического типа относятся вероломство, жестокость, беспощадность, бесстыдство, наглость, неприкрытое или камуфлируемое изуверство. Людей здесь измеряют не иначе как миллионами, солдат — километрами фронта, народ — массами. Демиурги не терпят соперничества, а их сверхподозрительность ведет к тому, что малейшая оплошность или превосходство обрекают новых Арахней на судьбу пауков, ткущих свою клетку из собственных внутренностей. Вообще мифологическое скопище гнусных и непристойных тварей — всех этих химер, горгон, сцилл, кентавров, гарпий, сирен, фавнов — может дать отдаленное представление о «величайших из великих».
Подлость, alias * величие, или наоборот, величие, alias подлость. Все эти Убу, вооруженные тыквы — жестокие, жадные, подлые, лицемерные садисты, которые сначала лишают человека разума, а затем гонят его на убой. Вероятность стать фюрером или солдатским вождем пропорциональна кубу способности идти по трупам, так же как жестокость тиранов производна от их трусости и невежества.
Жестокость эта многолика. Сколько мы знаем экзальтированных некрофилов, пускающих мелодраматическую слезу, или убийц — образцовых отцов семейств, или садистов-меломанов... Сулла, как известно, рыдал, слушая рассказы о жестокостях заморских царей, а Ферийский тиран Александр не мог спокойно смотреть трагедии из опасения, как бы его сограждане не услышали вздохов по поводу страданий Гекубы или Андромахи, в то время как сам он, не зная жалости, казнил ежедневно множество людей.
Да, лицемерие не должно иметь никаких ограничений. Незадолго до расправы с конкурентом №1 «фюрер всех немцев» публично провозглашал: «мне хочется высказать благодарность тебе, мой дорогой Эрнст Рем, за незабываемые услуги, которые ты оказал движению, и объяснить тебе, насколько я благодарен судьбе, что могу назвать такого человека, как ты, моим другом и боевым соратником».
Обладая комплексом неполноценности, диктаторы нередко имеют повышенную чувствительность. Они трогательно любят цветы и пасторальные фильмы из «народной жизни». Бесноватый десятки раз заставлял прокручивать фильм «Как бы я жил без тебя?», размышляя о своем народе. Вероятно, ответ народа — «гораздо лучше, чем с тобой» — расстроил бы его до глубины души.
Честолюбие вождей ненасытно, как сатириаз. Никакое могущество не удовлетворяет их. К океану почестей необходим еще стакан: Нероны становятся артистами или поэтами, Коммоды — гладиаторами, бесноватые — художниками, Сосо — философами и литературоведами, наши многозвездные ублюдки — великими писателями, не умеющими читать.
Свидетель — Т. Шибутани
Ориентированные на власть люди обладают идеализированной концепцией; они хотели бы выделяться во всем и расстраиваются всякий раз, когда их талантов оказывается недостаточно. Они пытаются господствовать над другими, оказавшись в подчиненном положении, они становятся повышенно чувствительными к ошибкам вышестоящих и извлекают из этого большое удовольствие.
Фанатики — это люди, которые отчуждены от самих себя. Фанатическая преданность гуманному делу очень часто уживается с полным безразличием к близким.
Они равнодушны к тому, что, казалось бы, должно составлять их главные интересы, даже к своему здоровью. Они безразличны к отрицательным оценкам критиков, отмахиваясь от них как от людей некомпетентных. Они создают некий идеал и служат ему, не принимая во внимание никаких смягчающих обстоятельств, даже недостатка способностей.
Успех не ослабляет их необычного честолюбия. Добившиеся успеха революционеры часто наносят ущерб делу внутренними раздорами; после многолетней совместной работы, направленной на ниспровержение старого порядка, они часто ссорятся между собой после того, как достигнута победа.
Каждый считает себя более ловким, чем все остальные, но взаимная подозрительность всеобща.
Ориентированные на власть люди никогда не довольны своей судьбой независимо от того, насколько благосклонна к ним фортуна. Жажда власти кажется ненасытной. Тот факт, что высокий социальный статус не умиротворяет их, показывает, что в действительности они не довольны собой как человеческие существа.
Те, кто добились успеха, кажутся утратившими способность иметь друзей. Они вынуждены искать способ преодоления своего одиночества и нередко заводят любимое животное. Часто возникают психосоматические расстройства, и многие открыто признают, что они несчастны.
Вождизм имеет вполне определенную внутреннюю философию. Прямее других ее выразил Наполеон III в Ж и з н и Ю л и я Ц е з а р я: благоразумие и послушание народов — благодаря им народы за несколько лет совершают путь, который мог бы растянуться на века.
Но учителя праведности, как правило, не создают новых идей, они отбирают их так же, как отбирают кров, хлеб и свободу. Феномен фюрера — это комплекс вожделеющей неполноценности в совокупности с демагогическим эпигонством: бесноватый в роли лицедея, перемалывающий меллеровские сентенции вечного возвращения и переоценки всех ценностей, Сосо в роли «первого ученика», усвоивший из примитивного учения две главные идеи — «непреклонно» и «беспощадно».
Все учения чучхе — дикая эклектическая мешанина человеконенавистнических и гуманистических идей, теоретически оправдывающих любое изуверство «во имя светлых идеалов». Можно сказать, что вождизм паразитирует на отходах мышления. Фашизм расцвел на синистрозе в духе Гобино, коммунизм — на утопии.
Как говорил Галль, не следует допускать, чтобы люди с идеями влияли на ход дел в мире. Ведь репрессиями командуют те же, кто вводят в конституции права и свободы.
Но были ли «отцы нации» действительно «идейными»? Могут ли верить в «светлые идеи» исповедующие лишь одно насилие? Не являются ли идеи только ширмой для беспощадной, бескомпромиссной и беспринципной борьбы за власть? Имеем ли мы дело с перерожденцами или изначально было только одно вожделение?
Из множества фанатиков, рвущихся к власти, не было ни одного, который мотивировал бы это своим желанием властвовать. Миротворцам такого рода не присуща оригинальность — все они въезжают во дворцы на старой кляче, именуемой «служение родине», со знаменем, на котором начертано: «защита общественных интересов». Чем больше они пекутся о благе своих народов, тем ближе к войне — вот закон! Надо страшиться таких ревнителей блага, ибо никогда не знаешь, где кончается забота и где начинается кровопролитие.
Когда вожди кликушествуют о гибели отчизны, значит нечто угрожает их власти. Когда фюреры заверяют в своей приверженности миру, значит война на пороге.
Если же вожделения удается осуществить, то вождь постепенно проникается сознанием собственной избранности и отождествляет себя с исторически накопленной славой великих институтов своей страны. Когда он глаголет от имени народа, то в звучании его слов ему чудятся отзвуки вечности и славы.
Этому представителю народа (речь идет о Робеспьере) приписывали все события, счастливые или несчастные, происходившие в стране, — законы, нравы, смену времен года, урожаи, эпидемии. И это было заслуженной несправедливостью, ибо щуплый, невзрачный, чистенький человечишка с кошачьим лицом имел неограниченную власть над народом.

ОТСТУПЛЕНИЕ О СТРАХЕ

В колонии шимпанзе один из молодых самцов случайно заметил, что звук, возникающий при ударах палкой по пустому бидону, вызывает ужас у его сородичей. Вооружившись этим бидоном, он занял лидерство в группе, изменив всю ее структуру. Но стоило отобрать у новоявленного Наполеона этот бидон, как он немедленно утратил свои привилегии.
Читая историю, мы наталкиваемся на великое множество властителей, дрожащих за свою жизнь. Отсюда — вечная подозрительность, мучительное недоверие, жестокая месть, бесчеловечные пытки и казни. Геноцид — это тоже результат страха, и если среди вождей действительно есть великие, как Цезарь или Искандер, то всё их величие — в бесстрашии. Опасно, когда мания величия уживается с манией преследования, — именно тогда появляются сосо и эвересты трупов.
Какие там эвересты! Если тела уничтоженных «врагов народа» уложить в ряд, получится без малого сто тысяч километров человеческих трупов, да, я не ошибся — 100 000 километров... Можно несколько раз обогнуть землю вдоль этого ужасающего ряда, а он все еще не кончится...
За каждым эйдосом величия, дерзновенности, мощи кроется эйдос ничтожества. Во властелинах земель и морей, в Прометеях и Тезеях, на поверку живет одиночество и усталость, ощущение тщеты и бесцельности, ужас, страх, страх, СТРАХ. Сущностью, первопричиной, стимулом стремления к власти является страх. Страх до и страх после.
Вожди потому столь кровожадны, что главной их заботой является гарантия собственной безопасности. Лучшее средство избавления от опасности они находят в истреблении всех, кто способен встать против них, кто может нанести им хотя бы малейший ущерб. Сuncta ferit, dum cuncta timet. — Он все разит, ибо всего боится.
Первые жестокости совершаются ради них самих, но они порождают страх перед возмездием и новые жестокости, чтобы заглушить одни зверства другими.
Тирания обладает свойством превращать искренность и честность в низость и лживость, гуманность — в подлость, талант — в лесть. Это свойство — тоже результат страха, неизменного спутника узурпаторов. Страх обоюден: страх сверху рождает ужас снизу. Но страх снизу — это все же нечто иное. Страх и надежда взаимосвязаны, писал О. Мандельштам. — Потеряв надежду, мы теряем и страх — не за что бояться.
Величие — это точка, где высшая власть смыкается с рабством. Владыка всемогущ, мановением перста он движет народы. Владыка ничтожен, он пугало, он устрашающая маска, напяленная на труп, он главный источник и он же приемник того страха, что сам излучает.

ОТЦЫ НАРОДОВ — КТО ОНИ?
Окончание

Все «благодетели отечества» и «инструкторы героизма» тяготеют не только к фразе и позе, но и к блестящим позументам. Вот некоторые из титулов, которые присваивают себе benefactor patriae: Муамар, вождь великой революции 1 сентября; генерал-майор Жувеналь, председатель-основатель Национального революционного движения во имя развития; генерал-лейтенант Ф. В. К., глава государства и председатель Высшего военного совета; генерал Жоахим, Председатель Военного комитета партии, Президент республики, глава государства, Председатель Совета министров; Его величество Бокасса I, Император, Его Верховная Воля, Верховный Правитель, Солнечное Божество, Отец-основатель...
Все сатиры на милитаристов, написанные в прошлом, не только не устаревают, но приобретают буквальный характер. Что вчера было гротеском, гиперболой, художественным преувеличением, то сегодня стало слабым подобием реальности. Даже крошки Цахесы мельчают...
Наряду с крупными политическими хищниками тоталитаризма в мире процветают разные авторитарные диктаторишки и отцы малых народов — каучуковые штемпели, по выражению Б. Шоу. Их помыслы скромнее, возможности меньше, умишко примитивнее, титулы пышнее. Головы большинства из них годятся лишь для того, чтобы служить формами для ночных горшков, как это случилось с президентом Фальером.
Дювалье истребил всех черных собак, чтобы уничтожить своего политического противника, обратившегося в собаку.
Сомоса устроил в своем дворце зоопарк с двойными клетками: в передней — для зверей, в центральной — для противников.
Мартинес велел обернуть красной бумагой все лампочки, дабы таким образом положить конец эпидемии кори.
Генерал Антонио Лопес де Санта-Ана, диктатор Мексики, велел устроить пышные похороны своей правой ноги.
Генерал Габриэль Гарсиа Морено шестнадцать лет правил Эквадором как абсолютный монарх. Когда он умер, его тело в парадном мундире было усажено в президентское кресло и выставлено для прощания вместе со всеми доспехами и регалиями диктатора.
Генерал Максимилиано Эрнандес выдумал нечто вроде отвеса, чтобы определять, не отравлена ли его пища.
Памятник генералу Франсиско Морасану, что красуется на главной площади Тегусигальпы, является на деле статуей маршала Нея, купленной в Париже на барахолке.
Одним словом, о с е н ь п а т р и а р х а или с е н ь о р п р е з и д е н т.

Министры твердят без конца народу,
Как трудно руководить. Без министров
Хлеб рос бы внутрь земли, а не вверх.
Ни куска бы угля не вышло из шахты,
Когда бы канцлер не был столь мудрым.
Без министра пропаганды женщины беременеть бы
не соглашались.
А без военного министра ни одна война бы не началась.
Да и солнце без разрешения фюрера не всходило б,
а если б даже всходило,
То, наверно, всходило б не в должном месте.

ВОЖДИ И МАССА, ИЛИ СВИНОПАС, ПОВЕЛИТЕЛЬ МУЖЕЙ

Как мудрецы скорбеть должны,
Когда глупцы вознесены!
В чести и силе та держава,
Где правят здравый ум и право,
А где дурак стоит у власти,
Там людям горе и несчастье.
С. Брант

Природа предназначила их для развешивания навоза, но судьба захотела, чтобы они взвешивали иные вещи и бросила им на весы судьбы народов и государств.
Г. Гейне

Судьба? Просто ли судьба? И если судьба, то почему ее лик так меняется в разных странах и в разные времена? Почему среди нынешних цезарей так мало Цезарей? Как могло случиться, что хрюкающая элита, серые, невежественные люди, маньяки и некрофилы с темным прошлым стали «повелителями мужей»?
В сущности, человеческие качества различаются лишь масштабом. Гордость и презрение к тиранам, писал Л. Н. Толстой, похожи на такую же гордость и самостоятельность бляди. Не только Катюша Маслова блядь. Судьи, сенат, светские друзья Нехлюдова заслуживают такого же названия. Что же тогда говорить о тех, кому удалось вылезти из дерьма для того, чтобы залить дерьмом свою страну? Эти большей частью страшнее потомственной аристократии — есть власть, но нет культуры.
Всегда опасно доверять руководство людям посредственным, говорит Майрена, ибо мораль у этих людей тоже посредственная. Им свойственно нападать на всё, что не умещается у них в голове.
Из притчи Ф. Кафки
Именно с такой вот безнадежностью и надеждой взирает наш народ на императора. Он не знает, какой император правит, и даже относительно имени династии возникают сомнения. В школе его учат всему по порядку, но всеобщая неуверенность столь велика, что даже лучший ученик попадает под ее влияние. Давно умершие императоры возводятся нашей деревней на престол, и тот, кто жив уже только в песне, совсем недавно выпустил обращение, и священник читал его с кафедры.
Так относится народ к давно умершим властителям, а живых смешивает с мертвыми.
Вождизм возникает на низших уровнях культуры и в примитивных сообществах. Вождизм — это всегда отсталость, незрелость общества, государства, политической системы. Тоталитаризм в XX веке мог возникнуть у народа, о котором в XIX веке говорили:
Русский народ самый покорный из всех, когда им сурово повелевают, но он не способен управлять сам собою... Он нуждается в повелителе, в неограниченном повелителе... малейшая свобода его опьяняет...
Вождизм — плод нецивилизованности, забитости, рабства. Ирония состоит лишь в том, что, хотя бездуховность и животность откладывают отпечаток на любую власть, «авантюриста, поднятого на щит пьяной солдатней» вызвали к жизни именно те отцы-основатели, которые произнесли эти слова и осудили это явление.
Чтобы стать экраном для проекции, человек должен обращать на себя внимание. Второе условие прямо противоположно первому: чтобы произошло отождествление, расстояние, отделяющее гиганта от пигмея, не должно быть непреодолимым.
Вождь есть символ. Бесноватый был живым воплощением фашистского мифа, Сосо — глубинной сущностью социалистического. Эпохи расцвета выдвигали в гиерофанты патрициев, эпохи упадка — плебеев. Так что стадию развития общества легко установить от обратного — по качеству ее вождей.
«Повелители» дураков» были во все времена, но ни к какому времени это не относится в большей мере, чем к нынешнему. Никогда массы не были оскотинены до такой степени, как ныне.
Толпа выдвигает вождя, вождь манипулирует толпой — вот и всё.
Все мы — дети ГУЛАГа...
Поскольку революция масс выдвигает в фюреры «человека массы», то им может стать — пусть не каждый, — но тысячи и тысячи. Важно лишь в максимальной мере удовлетворять критерию эвримена. В этих условиях демагогов, или вождей народа, делают обстоятельства. Роль случайности как никогда возрастает. Вождь и случайный человек становятся синонимами. Если даже Наполеоны и Цезари становятся таковыми благодаря Жозефинам, Варрасам и Помпеям, то в эпоху государственной слякоти Митенек Козелковых связи и обстоятельства решают всё.
Почему в одни эпохи ни одной из «властных личностей» не удается захватить власть, тогда как в другие эпохи это удавалось многим? — вопрошает Дюверже. Потому что меняются принципы образования элит. Не приди бесноватый к власти в 1933 году, вполне возможно, что где-нибудь в тихом уголке Германии вели скромную и размеренную жизнь погруженные в заботу о внуках — Адольф Эйхман и Генрих Гиммлер, а в другой стране Лаврентий Берия торговал хурмой на рынке в Мерхеули.
Увы, сам факт, что мы сегодня создаем сверхперсоналию своих случайных вождишек, уделяя столько ненужного внимания человеческому отребью, готовит почву для такого же нового.
Все народы имеют тех правителей, каких заслуживают, — это не устаревший афоризм, а социально-психологический принцип. Человек, не способный выразить вожделение прозелитов, не может стать лидером. «Именно последователь воспринимает лидера, воспринимает ситуацию и в конечном счете принимает или отвергает лидерство». Ожидания требуют удовлетворения, по крайней мере, обещания. Так замыкается круг: тот, кто ведет массу, сам должен впитать массовые предрассудки и ориентироваться на них.
Но это лишь половина правды, будто каждый народ имеет тех правителей, которых заслуживает; вторая же состоит в том, что каждое правительство имеет тех избирателей, которых творит, ибо в его воле облагородить их или превратить в идиотов. Второе — проще. Круг замыкается: идиоты избирают дураков, чтобы те следили за поддержанием уровня всеобщей идиотии.
Есть и третья «половина»: непостоянство масс, легкость перехода от «Да здравствует!» к «Будь проклят!».
Как там у Льва Николаевича? — «Нынче выглянули на свет божий, завтра вас не будет».
И даже о тех, большие дела которых мы сами видели, даже о них, спустя три месяца или три года после их ухода от нас, говорят не больше, чем если бы они никогда не существовали на свете.
Пример Наполеона поучителен и в отношении мгновенности изменения оценок. Восхищение героем и разговоры о боговдохновенности кончились, как только за Лютценом последовал Лейпциг, и наоборот, стоило ему высадиться после Эльбы на материке и направиться в Париж, как из «кровавого тирана» он за несколько дней превратился в «великого императора».
Синдром лидерства заключается в ориентации на других. Даже цезари, этих других презирающие, — жестом, позой, фразой, деланием себя для истории — работают на публику. Вспомним хотя бы предсмертный крик Нерона: Qualis artifex pereo! В этом «Какой великий артист гибнет» — вся философия «героя».
Пафос позы не служит признаком величия; тот, кто нуждается в позах, обманчив... Будьте осторожны с живописными людьми! —Ф. Ницше.
Эпоха масс внесла здесь только одну коррективу — обыдливание элиты. Лидером в массовых сообществах стал человек массы, легко направляемый другими, человек-хамелеон, мгновенно реагирующий на глубинные вожделения масс.
Те, кто стараются вести за собой народ, могут осуществить это, только следуя за толпой. Лишь с помощью голоса, вопиющего в пустыне, могут быть уготованы стези богов.
В силу своей плебейской природы это подчинение воле масс оборачивается и самым их деспотическим подавлением — подавлением через подчинение во всех смыслах этого слова.
Таков синдром верного Руслана.
Никогда господство одного человека не было столь сильным как в эпоху масс. Персонализация власти, писал Шаландон, внутренне присуща тоталитарным обществам, так как масса нуждается в культе. Культ — ее свойство и внутренняя потребность, на которую обратил внимание Датский Сократ.
Да и стоит ли удивляться подчинению массы своим фюрерам, если даже люди весьма незаурядного ума до такой степени подпадали под их влияние, что нередко приписывали рукотворным — их руками сотворенным — «обелискам» качества, которыми они не обладали?
В отношении народа к своим фюрерам всегда присутствует не просто покорность, но смешанная со страхом благодарность за то, что они, выжав из него всё, что в нем было, и еще больше, заставляют его свершить невозможное, например, построить пирамиды Хуфу, Хеопса или прекрасный новый мир. — Тот мир, который за несколько десятилетий своего существования «свершил» больше бедствий, чем все египетские фараоны за несколько тысячелетий.
Толпа, по существу, воинственна... Ложь, касающаяся мнимого миролюбия толпы, лежит в основе всех недоразумений нашего времени. Факт принятия этой веры влечет за собой мнение, будто у всех наций невинная толпа бросается в войну бессовестными правительствами, которые не колеблются для удовлетворения своего собственного тщеславия жертвовать народом, идущим только против своей воли.
Народы, дающие Гитлеров и Сталинов, не завоевали права записывать себя в миротворцы. Варварство верхов во все исторические времена опиралось на еще большее варварство низов. Кстати, лично Гитлер не убил ни одного человека, даже собаку, а чтобы уничтожить сто миллионов, как эти двое, необходимо было великое множество убийц...

ОТКУДА БЕРУТСЯ ГИММЛЕРЫ?
Дайджест

Откуда же, откуда берутся палачи и тюремщики, доносчики и фискалы, убийцы и садисты, и, главное, как и почему им удается достичь высших мест в общественной иерархии?
Рассматривая формирование садистского характера, Э. Фромм выделяет индивидуальные и социальные факторы. К важнейшим индивидуальным факторам относятся генетические дефекты, травмы рождения, жестокое обращение с человеком в детстве, дефицит любви и духовно бедная обстановка в семье. Основной социальный фактор — общество, которое посредством чрезмерного контроля ослабляет независимость своих членов, их способность мыслить критически, их возможности продуктивных действий. В случае, если индивидуальный характер отличается от социального характера, общество стремится усилить черты, соответствующие социальному характеру. Индивид с садистским характером не представляет собой опасности в нормальном обществе, в котором, скорее всего, к нему будут относиться, как к больному. Однако, в обществе с садистским социальным характером деятельность подобных индивидуумов может иметь катастрофические последствия.
Основными чертами характера Гиммлера были обыденность, мелочность, примитивность, бездуховность, безоговорочное подчинение Гитлеру, фанатизм и преувеличенная любовь к порядку, педантизм. Эти качества говорят не о кровожадном монстре, а скорее о бюрократе, утратившем всё человеческое. Фромм считает, что Гиммлер имел ярко выраженный садо-мазохистский характер.
О педантичности Гиммлера свидетельствует его дневник, в котором фиксировались даже самые незначительные мелочи: во сколько он встал, завтракал, что было на обеденном столе, курил ли, во сколько вернулся домой и т. д. Его дневник не содержит ни одной глубокой мысли, это лишь сплошная фиксация фактов. С одинаковым педантизмом Гиммлер подсчитывал упавшие с дерева сливы и убитых людей.
1 августа, купался в море в третий раз... В четвертый раз купался с папой и Эрнсти после того, как плавали на каноэ.
2 августа. Вечером купался в четвертый раз.
3 августа. В шестой раз купался.
6 августа. Купался в седьмой раз... Купался в восьмой раз.
7 августа. Утром купался в девятый раз.
8 августа. Купался в 10-й раз.
9 августа. Утром купался в 11-й раз... после этого — в 12 раз.
12 августа. Играл, затем купался в 13-й раз.
13 августа. Играл, затем купался в 14-й раз.
16 августа. Купался в 15-й и в последний раз.
Другим характерным для Гиммлера качеством была готовность подчиняться. Гиммлер принадлежал к тем людям, которые подчиняются авторитету не потому, что он угрожает, а потому, что они сами боятся — не авторитета, а жизни, — и поэтому ищут авторитет и хотят ему подчиниться. Причем Гиммлер искал все более сильные авторитеты, которым следует подчиняться. Вначале это был отец, затем учителя, командиры в армии, а впоследствии — руководители партии и, наконец, Гитлер. Как известно, в последние дни войны Гиммлер фактически предал своего кумира Гитлера и пытался наладить контакты с союзниками. Это могло случиться лишь потому, что Гитлер в глазах Гиммлера стал политическим нулем, а союзники — всемогущими победителями.
По характеру Гиммлер был человеком слабым, безвольным. Осознание этого причиняло ему страдания и вело к возникновению комплекса неполноценности. Он пытался скрыть это, притворялся сильным. Гиммлера угнетало также чувство социальной обделенности: профессия его отца занимала одну из низших ступеней в ранговой системе.
В профессиональной сфере Гиммлер строил утопические планы, пытался изучать сельское хозяйство, однако безуспешно, хотел заняться другим делом, но в конце концов оказалось, что он совершенно непригоден ни для общественной деятельности, ни для профессионального труда, зато имеет большие амбиции.
Гиммлер страшно завидовал людям, которых природа наделила силой и верой в себя. Его же собственная слабость и вытекающая отсюда завистливость вызывали страстное желание унижать и уничтожать других людей. Он не сумел установить близкие и теплые отношения с людьми, непрерывно лгал и пытался манипулировать окружающими словно предметами.
На примере личности Гиммлера мы можем еще раз убедиться в свойственной фюрерам двуслойности характера: на поверхности — доброжелательность, выражение сочувствия, требовательность к себе, «отцовская доброта и забота», в недрах — абсолютный холод Коцита, пустота, ненависть, бесчеловечность.
Гиммлер был постоянно сосредоточен на собственной личности, поэтому он всегда предпочитал общение с людьми, готовыми выслушивать его вечные жалобы и стенания, связанные с вялотекущим нездоровьем. У него никогда не было близких друзей, как их обычно не бывает у «фюрерского типа», но, скрывая свое абсолютное безразличие к другим, составляющее стержень его характера, он постоянно пытался создать впечатление «отеческой заботы». Это весьма специфическая черта всех вождей: выдавать наличные качества за их противоположность. В отличие от Гитлера, Гиммлер был трусом, у него полностью отсутствовала сила воли. Тем большие усилия он предпринимал для того, чтобы скрыть эти свои недостатки: больше, чем другие вожди нацизма, он превозносил волю и твердость духа как идеальные добродетели.
Гиммлер всегда был проповедником отваги и готовности жертвовать собой ради общества. Что это была поза, видно из крайне запутанной истории, связанной с его желанием быть призванным в армию и попасть на фронт в 1917 г.
Суть этой истории — в том, что Гиммлер, боясь оказаться на фронте, добивался зачисления в полк, где готовили офицеров, причем подготовка проводилась в тылу и была длительной. Оставив школу, он поступил на службу, но едва Баварское министерство школ выпустило приказ, запрещавший мобилизацию учащихся, Гиммлер немедленно вернулся в школу. Когда он все же был призван и в начале службы прошел слух, что его немедленно пошлют на фронт рядовым, «это сообщение повергло его в глубочайшее уныние, и от его боевого задора не осталось и следа». Семьей были предприняты титанические усилия и задействованы все связи, дабы перевести его в полк, готовящий офицеров. Едва почувствовав приближение конца войны, Гиммлер тотчас потребовал скорейшей отправки на фронт, понимая, что ему уже туда не попасть.
В высшей степени показательно, что Гиммлер обвинил действительно отличившегося на фронте брата Гебхарда Гиммлера в недостатке героизма, тем самым снова-таки пытаясь продемонстрировать, что он сам не тот, кем является на самом деле.
Добротой и участием Гиммлер маскировал свою жестокость и холодность. Даже его отвращение к охоте, которую он назвал трусливым занятием, нельзя принимать за чистую монету, поскольку в одном из писем он предлагает выдавать эсэсовцам в награду за хорошую службу разрешения на отстрел крупных животных.
К. Буркхардт:
Гиммлер поражал своей чуткой исполнительностью, узколобой добросовестностью, нечеловеческой методичностью; в нем было что-то от автомата.
Х. Гудериан:
Самым тупым из всех последователей Гитлера был Генрих Гиммлер. Этот ничтожный человек со всеми признаками расовой неполноценности вел себя очень примитивно. Он старался быть вежливым. В отличие от Геринга, образ жизни его был почти спартанским. Но тем более безудержными были его фантазии... После 20 июля Гиммлер возомнил себя военным и сделал так, что его назначили главнокомандующим резервной армии и даже главнокомандующим группы войск. Именно на военном поприще Гиммлера постигла первая и полная неудача. Суждения его о наших противниках были просто детскими. Я сам имел возможность несколько раз наблюдать, как в присутствии Гитлера он терял мужество и уверенность в себе.
Нацистский деятель А. Кребс, исключенный из НСДАП в 1932 г., описывая свою встречу с Гиммлером, подчеркивал его безудержные и пустые разглагольствования — «глупые и абсолютно бессмысленные разговоры», с которыми он навязчиво приставал к собеседникам. Речь Гиммлера была причудливой смесью армейского бахвальства и бессодержательной болтовни. А. Кребс отмечал, с одной стороны, крайнюю неуверенность Гиммлера в себе, а с другой — навязчивость, с которой он заставлял себя слушать.
По мнению близко знавших Гиммлера людей, его отличительными чертами были пошлость, бесчувственность, фанатизм, желание главенствовать, ничтожество и абсолютная зависимость от Гитлера. По мнению Э. Фромма, Гиммлеру были присущи главные элементы садистского авторитарного характера: готовность подчиняться и исполнительность, добросовестность и методичность автомата.
Конец Гиммлера так же соответствовал его характеру, как и вся его жизнь. Когда стало ясно, что Германия проиграла войну, он попытался через посредство шведов вступить в переговоры с западными державами, чтобы, в обмен на обещание сохранить жизнь евреям, выторговать себе роль первого лица в Германии... Решившись на эти переговоры, «верный Генрих», как его называли, совершил последний акт предательства по отношению к своему кумиру — Гитлеру. Он полагал, что союзники готовы будут признать в нем нового немецкого фюрера, и это, конечно, свидетельствует о том, что и по человечески, и как политик он был не слишком умен и не мог трезво оценить ситуацию. Со свойственным ему нарциссизмом он переоценивал значение собственной личности, считая, что даже в побежденной Германии он останется самой важной персоной.
Все добродетели, которые он настойчиво проповедовал, были ему самому совершенно несвойственны. Он был автором девиза СС «В верности наша честь» — и предал Гитлера. Он превозносил силу, твердость и смелость, сам будучи при этом вялым, слабым и трусливым. «Верный Генрих» был вымыслом от начала и до конца. Быть может, единственной правдой, сказанной им о самом себе, была фраза в письме отцу, написанном в период военной службы: «Не бойся за меня, ведь я хитер как лиса».
На примере самого зловещего палача III рейха мы можем легко проследить два фундаментальных качества всех фюреров, свидетельствующих об отсутствии у них часто приписываемых психических патологий. Эти качества — хитрость и лицедейство. Благодаря этим качествам они вводили в заблуждение не только окружающих, видевших в них высшие человеческие добродетели, но и... самих себя. Даже злодеям трудно жить, если они ощущают себя чудовищами. Но в том-то и дело, что у них, как правило, нет таких ощущений: с помощью хитрости и лицедейства все эти Гитлеры, Гиммлеры, Ленины, Сталины выстраивают мощнейшую систему защиты и самозащиты, облекая творимые ими зверства и жестокости в форму неизбежной необходимости борьбы с врагами, защиты отечества, блага народа и т. д. без конца. Никому в большей степени, чем палачам, садистам и некрофилам, не требуется «гуманистический пафос». Вот почему, когда слышатся эти кличи, надо быть особенно бдительным.
Что стало бы с Гиммлером, не живи он во время, когда у власти находились нацисты? — спрашивает Э. Фромм. Ответ на этот вопрос весьма прост: ввиду того, что Гиммлер имел посредственный интеллект и ярко выраженную аккуратность, он бы отлично включился в какую-нибудь бюрократическую систему, например, смог бы стать исполнительным учителем, педантичным почтовым служащим или начальником отдела предприятия. Гиммлер непрерывно заботился о собственной выгоде, подхалимничал перед начальством, поэтому сумел бы достичь довольно высокого положения, вероятно, он был бы ненавистен коллегам, зато стал бы любимчиком всемогущего шефа, а на похоронах начальство характеризовало бы его как заботливого отца и мужа, образцового гражданина, «чей самоотверженный труд всегда останется примером и источником вдохновения».
Среди нас живут тысячи гиммлеров, доставляющих нам лишь мелкие неприятности. Однако в определенных условиях они могут быть использованы правительством для насаждения террора, пыток и убийств. О реальной власти, политике и идеологии следует судить даже не по их результатам, а по тому, дают ли они гиммлерам шанс стать таковыми или воздвигают перед ними непреодолимые барьеры. Этим демократия отличается от тоталитаризма. Не следует впадать в иллюзию, будто профессиональных гиммлеров легко распознать. Потенциальный гиммлер очень похож на любого эвримена.
Все дело в том, возвышает ли общество таких типов или находит им свою нишу, соответствующую их фактическим данным, скажем, постового полицейского, надзирателя или фискала.
По мнению Фромма, главным, что породило в Гиммлере садизм, была «пошлая, педантичная, нечестная и омертвляющая атмосфера, в которой жила семья Гиммлера. В этой атмосфере не было иных надежд, кроме лицемерного патриотизма, не было иных надежд, кроме стремления удержать свое шаткое положение на социальной ступени». В тот период это была атмосфера, преобладающая не только в семье, но и в обществе.

БЕСНОВАТЫЙ
Дайджест

Свирепый тигр —
Он устрашает многих,
А все же
Попадается в тенета:
Уже зажаты
В крепких путах ноги —
Напрасно
Угрожает и ревет он.
Он мертвой шкурой
Ляжет на кровать,
И не ожить
Зрачкам его стеклянным.
С людьми бывает
И похуже, кстати:
Да будет это
Ведомо тиранам.
Это китайский поэт Ду Фу, VIII век.

Геббельс о Гитлере
Он — тот утес, о который разбиваются штормовые волны целого океана ярости.
За ним как стена стоит народ. Народ взирает на фюрера глазами, полными веры, даже тогда, когда не видит его. Он доверяет фюреру так, как только вообще можно доверять человеку. Он — немецкое чудо. Все остальное, что у нас есть, вполне объяснимо, оно имеет свои основания и причины; и только он один — нечто необъяснимое, тайна и миф нашего народа. Он в каждом из нас.
Вот он КЛЮЧ: ОН В КАЖДОМ ИЗ НАС! Тайна и миф народа именно в этом — частица фюрера в каждом из нас...
Даже проницательный Черчилль был недостаточно проницателен, когда говорил о Гитлере: это — безнравственное чудовище, ненасытное в своей жестокости.
Если бы все было так просто... Да и что это за чудовище, которое приходит к власти самым что ни на есть демократическим путем?..
Комически падающая на лоб прядь. Смешные усы и лицо с перекошенными чертами, похожее на карикатуру. Сравнительно небольшая фигура с непропорционально короткими ногами. Казалось бесспорным, что перед тобой немного помешанный плохой комедиант из третьеразрядного пригородного варьете. Молча наблюдая за ним из своего угла, я изо всех сил пытался найти в нем нечто примечательное. Мне это не удалось.
У преступника №1 была заурядная биография. Он родился во вполне благополучной, вписывающейся в общество семье. Мать — малообразованная флегматичка, отец — self-made man *. Никаких отклонений в детстве: атмосфера умеренного родительского деспотизма и бюргерской любви. Никаких странностей, разве что увлечение игрой в войну, чрезмерная скрытность и сверхсамолюбие, — вот всё...
Как же могло случиться, что в этой вполне благополучной семье мог вырасти будущий монстр Адольф Гитлер?
Как известно, Гитлер посещал две средние школы (Realschule), однако не смог окончить ни одну из них. В книге M a i n K a m p f он объясняет это своим бунтарством, нежеланием вопреки воле отца, стать чиновником, стремлением посвятить себя искусству. Учитывая довольно высокие интеллектуальные способности Гитлера (в начальной школе он учился отлично), главную причину его школьных неудач следует искать в недостатке силы воли и самодисциплины. Привыкнув все получать без труда, Гитлер не сумел приспособиться к более высоким требованиям, выдвинутым в средней школе. Мысль стать художником — просто стремление придать рациональный характер неспособности собрать себя, много и упорно трудиться.
Настоящей катастрофой для Гитлера явился провал при поступлении в Венскую академию художеств. В данном случае неприемлемыми оказались доводы, которые он выдвигал, бросая учебу в школе: его отвергла именно та сфера, в которой он видел свое великолепное будущее. Гитлеру не осталось ничего другого, как проклясть профессоров академии, общество и весь мир. Оказавшись без денег, он попал на дно общества, ютился в ночлежках, перебивался случайными заработками. Однако через некоторое время неудачник выбрался из этого положения, стал подрабатывать рисованием и продажей почтовых открыток и акварелей. Начиная с этого момента он имел все возможности стать мелким буржуа. Кто-нибудь другой, может быть, и стал бы им, но только не Гитлер.
Он был и остался крайне честолюбивым человеком, который не интересовался никем и ничем, жил в полувымышленном, полуреальном мире, кипел страстным желанием бороться, был полон гнева и чувствовал себя обиженным; он был и остался человеком, не имеющим реального представления о том, какие цели следует выдвигать и какие планы разрабатывать для реализации своих амбиций.
Последней надеждой Гитлера было участие в первой мировой войне. Он уже чувствовал себя не изгоем, а героем, борющимся за Германию, ее существование, ее господство. Фантазии, которыми он жил подростком, стали реальностью. Однако, за всем этим последовали поражение Германии и революция. Революцию Гитлер воспринял как нападение на него самого, на его личность, на его систему ценностей и надежд. Она окончательно закрепила в будущем фюрере разрушительные устремления, причем в крайней их форме — отмстить любой ценой. Испытанное им лично унижение было также поражением и унижением Германии. Отомстив за Германию, он отомстит за себя, смыв позор с Германии, он смоет его с себя. У Гитлера больше не было желания стать выдающимся художником, «он нашел сферу, для деятельности в которой он действительно имел талант, а значит, и реальные шансы на успех».
С этого момента некрофильский характер Гитлера стал проявляться наиболее полно.
Одна из особенностей агрессивности Гитлера заключалась в том, что его жажда уничтожения была в значительной степени обращена против городов. «Великий строитель, восторженный составитель планов застройки Вены, Линца, Мюнхена и Берлина был тот самый человек, который хотел уничтожить Париж, сравнять с землей Ленинград и, в конечном счете, разрушить всю Германию». Возможно, интерес Гитлера к архитектуре служил прикрытием его разрушительных устремлений.
Действия Гитлера — уничтожение миллионов евреев, русских и поляков и его последнее распоряжение об уничтожении всей Германии — не имели ни стратегических оснований, ни рациональной причины: это была реализация устремлений человека, имеющего явно выраженный некрофильский характер.
Э. Фромм:
Верно, что Гитлер ненавидел евреев, но верно и то, что он также ненавидел и немцев. Он ненавидел все человечество, жизнь как таковую.
А. Шпеер:
Иногда мне даже казалось, что приступы насилия, которым он был подвержен, были тем более необузданными, что в нем не было никаких человеческих эмоций, способных им противостоять. Он не мог никому позволить приблизиться к себе, потому что внутри у него не было ничего живого. Там была одна пустота.
Как же могли миллионы немцев думать, что этот человек — выдающийся патриот и строитель новой Германии? Гитлер вряд ли мог бы достичь таких успехов, если бы у него не было талантов и способностей. Он оказывал огромное влияние на людей, умел их убедить и увлечь за собой. Его «магнетизирующий» взгляд завораживал и пугал. От него буквально «стыла кровь»: «Мой организм реагирует на него так: у меня сжимается мочевой пузырь, и мне, как ребенку, хочется намочить в штаны», — свидетельствовал Путлиц...
Тираны обладают способностью подавлять чужую волю, наделены иррациональной силой, Mana, о которой Кафка писал в письме к отцу. Чем сильней развита эта способность, тем шире сфера их отрицательного влияния. Есть деспоты, одно имя которых бросает в дрожь и отнимает речь. К великому счастью для человечества, такие уникумы рождаются не слишком часто.
Гитлеру удавалось с помощью ритма, своеобразного членения и мелодики речи в значительной мере парализовать центры логического мышления коры головного мозга и по своему усмотрению активнее влиять на эмоциональные области мозгового ствола. Он использовал эти психо-просодические возможности воздействия прежде всего тогда, когда ему нужно было навязать своим слушателям вполне определенные идеи или даже бесчеловечные требования, преднамеренно исказить факты или оправдать преступные действия. На слушателей влияла также и несокрушимая убежденность Гитлера при отстаивании своих идей. Впечатляющей была и его поразительная способность упрощать все что угодно. Его речи не содержат никаких интеллектуальных открытий, нет в них и фундаментальных моральных выводов, поэтому речи Гитлера очень легко воспринимались. Большое значение имели также и его актерские способности. Многие, ссылаясь на его вспышки дикого гнева, называли Гитлера истериком. Возможно, эти приступы гнева действительно были неподдельными, но он всегда отлично понимал, когда можно дать волю своим эмоциям и ловко использовал эти приступы для воздействия на аудиторию.
Прежде всего, здесь надо вспомнить о том, что обычно называли его магнетизмом, источником которого, по мнению большинства авторов, были его глаза. Описано много случаев, когда люди, относившиеся к нему с предубеждением, внезапно меняли точку зрения и шли за ним после того, как он глядел им прямо в глаза.
Еще одним фактором, объясняющим суггестивные способности Гитлера, была уверенность в своих идеях, свойственная всякой нарциссической личности, его дар упрощенного толкования. Его речи не были перегружены тонкостями интеллектуальных или моральных суждений. Он брал факты, подтверждающие его тезисы, грубо лепил их один к другому и получал текст, вполне убедительный, по крайней мере для людей, не отягощенных критической способностью разума. Кроме того, он был блестящим актером и умел, например, очень точно передавать мимику и интонации самых различных типажей. Он в совершенстве владел голосом и свободно вносил в свою речь модуляции, необходимые для достижения нужного эффекта.
Внезапные вспышки гнева сыграли большую роль в формировании клишированного образа Гитлера, особенно за пределами Германии, рисующего его как человека всегда разгневанного, орущего, не владеющего собой. Такой образ весьма далек от того, что было в действительности. Гитлер был в основном спокоен, вежлив и хорошо владел собой. Вспышки гнева, хотя и довольно частые, были все-таки в его поведении исключением. Но они бывали очень интенсивными.
Вот характерная сцена, описанная одним из выдающихся немецких военачальников, генералом Хайнцем Гудерианом:
«С красным от гнева лицом, поднятыми вверх кулаками, весь дрожа от ярости, он (Гитлер) стоял передо мной, потерявши всякое самообладание... Он кричал все громче и громче, лицо его перекосило». Когда он увидел, что этот спектакль не произвел впечатления на Гудериана, который продолжал настаивать на мнении, вызвавшем всю эту вспышку гнева, Гитлер вдруг переменился, дружелюбно улыбнулся и сказал: «Продолжайте, пожалуйста, доклад. Сегодня генеральный штаб выиграл сражение».
Вероятно, многие из его широко известных истерических сцен были хорошо продуманными спектаклями. Вообще, Гитлер на удивление умел владеть собой.
Еще одним замечательным даром Гитлера была его исключительная память.
Известно, что Гитлер легко запоминал цифры и технические детали. Он мог назвать точный калибр и дальнобойность любого орудия, количество подводных лодок, которые находятся в данный момент в плавании или стоят в гавани, и множество других подробностей, имевших значение для ведения войны. Неудивительно, что его генералы бывали искренне поражены глубиной его знаний, хотя в действительности это было только свойство механической памяти.
«Глубокие знания» Гитлера — фикция, ибо знания его были отрывочными и поверхностными, а серьезных книг он никогда не читал. Однако благодаря механической памяти и виртуозному умению пользоваться ею он действительно создавал впечатление компетентного человека, ловко орудующего цитатами из Библии или Талмуда.
Что же касается его речей, то, несмотря на их потрясающую эффективность, они были произведениями уличного демагога, но не образованного человека. «Беседы» демонстрируют его самые высокие интеллектуальные и коммуникативные достижения. Но и в них он предстает перед нами как одаренный, но очень поверхностно образованный человек, не знавший ничего досконально...
(Пытаясь определить впечатление, которое производили «Беседы» на гостей Гитлера, следует помнить, что, хотя среди его слушателей были в основном образованные и интеллигентные люди, многие из них были загипнотизированы его личностью и потому готовы были не замечать существенных пробелов в его знаниях, кроме того, их, безусловно, поражала широта его кругозора и уверенность, с которой он судил обо всем. Будучи воспитаны в традициях интеллектуальной честности, они просто не могли допустить мысли, что человек, сидящий перед ними, блефует).
Такова была структура его личности [как и личности других вождей, например, того же Ленина], что мотивом к чтению у него было не познание, но добывание все новых и новых средств убеждения как других людей, так и самого себя. Он хотел, чтобы всё, что он читает, его волновало, и во всем искал только подтверждения своих предрассудков, которое приносило бы ему немедленное эмоциональное удовлетворение... Он буквально пожирал печатные страницы, но с очень прагматической установкой. В любой области вряд ли нашлись бы сколько-нибудь серьезные книги, которые можно было бы читать таким способом. Для этого скорее годились политические памфлеты и псевдонаучные произведения, такие, как книги по расовой теории Гобино или Чемберлена или популярные брошюры по дарвинизму, где он мог вычитать то, что ему было нужно... Действительная проблема заключается вовсе не в том, сколько книг прочитал Гитлер, а в том, приобрел ли он в результате фундаментальное качество образованного человека — способность объективного и осмысленного усвоения знания. Можно часто услыхать, что Гитлер всего достиг самообразованием. Я бы сказал иначе, — подводит итог Э. Фромм: — Гитлер был не самоучкой, но недоучкой, и то, чего он не доучил, было знание о том, что такое знание.
Сказанное в полной мере относится к фюрерскому типу как таковому. Ленин тоже создавал впечатление человека эрудированного, но знание его было всецело идеологично. Он не стремился выяснить истину — он знал ее изначально. Всё, что он искал в литературе, это дополнительных аргументов для ее подтверждения. И не было в природе сил, фактов и аргументов, которые бы могли изменить их — Ленина и Гитлера — точку зрения.
С фюрерством тесно связан феномен Джекиля и Хайда, сущности и личины, бесчеловечного подполья и радужной оболочки. В обыденном сознании часто складывается неправильный образ Гитлера или Сталина, как чудовищ, пожирающих людей. На самом деле все, впервые попадавшие в окружение Гитлера, поражались той атмосферой дружелюбия и гуманности, которую он усилием воли создавал в своем кругу. Человеку вообще свойственно создавать себе светлый образ — чаще всего тем более светлый, чем менее это соответствует сущности. Я знаком с «большими людьми», которые затрачивают огромные усилия для того, чтобы произвести благоприятное впечатление на тех, с кем они редко сталкиваются, но не скрывают своей внутренней сути перед близким окружением (для последнего, видимо, необходимы значительно большие энергетические затраты). В наиболее сильной степени такое двуличие свойственно вождям.
Эту роль дружелюбного, доброго, чуткого человека Гитлер умел играть очень хорошо. И не только потому, что он был великолепный актер, но и по той причине, что ему нравилась сама роль. Для него важно было обманывать свое окружение, скрывая всю глубину своей страсти к разрушению, и прежде всего обманывать самого себя.
Так, забота Гитлера о подарках к дням рождения своих сотрудников контрастирует с его поведением по отношению к Еве Браун, на которую он не собирался производить впечатление своей обходительностью.
Шрамм пишет, что у Гитлера было два лица — дружелюбное и устрашающее — и что оба были настоящими... Гитлер мог «играть» доброго дядю и даже не сознавать в тот момент, что это всего лишь роль.
Гитлер был по-своему гротескной фигурой: человек, снедаемый страстью к разрушению, человек без жалости и сострадания, вулкан, кипящий архаистическими побуждениями и в то же время старающийся казаться благовоспитанным, милым, безвредным джентльменом. Не удивительно, что ему удалось обмануть многих, кто в силу самых различных причин не сопротивлялся обману.
Я уже говорил о прикрытии, камуфляже разрушительного подполья вождя масс Великой Идеей, Гуманизмом, Патриотизмом, Окончательной Победой и тому подобной демагогией. Гитлеру это было необходимо не в меньшей мере, чем Ленину — к тому же он был талантливым лицедеем, выдающимся оратором и виртуозным лжецом. Мы привыкли к его людоедским изображениям, однако в жизни не было большего «гуманиста» и «миротворца».
Он заявлял о своих миролюбивых намерениях и после каждой победы утверждал, что в конечном счете всё делает во имя мира... Как-то, беседуя с генералами, он заявил: «У человека есть чувство прекрасного. Каким богатым становится мир для того, кто умеет использовать это чувство... Красота должна властвовать над людьми... Когда закончится война, я хочу посвятить пять или десять лет размышлениям и литературной работе. Войны приходят и уходят. Остаются только ценности культуры...».
Ленин скрывал собственную деструктивность идеями коммунизма, Гитлер — спасением, процветанием и триумфом немецкого народа, защитой его от врагов. Врагом Ленина была мировая буржуазия, врагами Гитлера — евреи и славяне. Оба, отдавая человеконенавистнические приказы (любимыми словами Ленина были: «беспощадно», «уничтожить» и «расстрелять»), были убеждены, что не просто исполняют свой долг, но являются спасителями мира.
Он [Гитлер] вытеснял из своего сознания собственное стремление к разрушению, избегая таким образом необходимости глядеть в лицо подлинным мотивам своих действий.
Но некрофилию, даже глубоко спрятанную в темные омуты подсознания, скрыть невозможно. Ленина выдавал лексикон, Гитлера...
В конце жизни, предчувствуя наступление своего последнего поражения, Гитлер уже более не мог продолжать подавлять страсть к разрушению. Это видно по тому, как он реагировал в 1944 г. на зрелище мертвых тел руководителей неудавшегося заговора генералов. Человек, который еще недавно не мог выносить вида трупов, теперь распорядился, чтобы ему показали фильм о пытках и казнях генералов, где были засняты их тела в тюремной одежде, висящие на крюках с мясокомбината. Фотографию этой сцены он поставил на свой письменный стол.
Поражение и смерть Гитлера должны были сопровождаться смертью всех, кто его окружал, смертью всех немцев, а если бы это было в его власти, то и разрушением всего мира. Фоном для его гибели могло быть только всеобщее разрушение.
По мнению исследователей-психоаналитиков, некрофилия уживалась в личности Гитлера с садомазохизмом. Он стремился властвовать над теми, кто слабее него, но был готов подчиняться некой высшей власти, которую называл Провидением или биологическими законами.
За нарциссизмом Гитлера стояли не только самолюбование, сосредоточенность на собственной личности, но и разрыв связей с миром. Это довольно распространенный среди фанатиков синдром — присутствие в сознании фантастического воображаемого мира, полностью заслоняющего мир реальный. В этом сужении неисчерпаемости бытия до жуткого примитива есть действительно что-то болезненное, но, с другой стороны, большинству людей свойственно видеть мир упрощенным, черно-белым: ведь даже логика у нас «да или нет», «добро или зло», так что, увы, «болезнь» одноцветного и одномерного видения мира слишком широко распространена...
На протяжении всех этих лет [речь идет об отрочестве] Гитлер всё дальше уходил от реальности. Он не испытывал никакого интереса к окружавшим его людям — отцу, матери, братьям, сестре. Он общался с ними лишь в той мере, в какой этого требовало его стремление быть предоставленным самому себе, но эмоционально он был от них далек. Единственное, что вызывало у него устойчивый и страстный интерес, это игры в войну, в которых он был заводилой и лидером... Характерен случай, который произошел во время его конфирмации в возрасте пятнадцати лет. Один родственник устроил по этому поводу застолье, но Гитлер был явно не в духе, держался неприветливо и, как только смог вырваться из-за стола, тотчас убежал играть в войну.
Игры эти имели в жизни Гитлера несколько функций. Они давали ему возможность чувствовать себя лидером и утверждали во мнении, что благодаря своим суггестивным способностям он мог заставлять других следовать за собой. Они питали его нарциссизм и, что крайне важно, перемещали центр его жизни в область фантазии, все более отвлекая его от реальности — от реальных людей, реальных достижений и реальных знаний.
...если сопоставить поведение Гитлера в раннем возрасте с событиями его последующей жизни, можно усмотреть там и здесь одну и ту же нарциссическую фигуру человека, в высшей степени углубленного в себя, для которого фантазии реальнее, чем сама реальность.
Он всегда считал, что во всем разбирается лучше других. Факты из политической, экономической и социальной сферы ему заменяла идеология, соответствующая его эмоциям.
Все типичные симптомы нарциссической личности были у Гитлера налицо. Он интересовался только собой, своими желаниями, своими мыслями. Он мог до бесконечности рассуждать о своих идеях, своем прошлом, своих планах. Мир был для него реальным лишь в той мере, в какой он являлся объектом его теорий и замыслов. Люди что-нибудь для него значили, только если служили ему или их можно было использовать. Он всегда знал всё лучше других.
Ханфштенгль описывает ситуацию, в которой весь нарциссизм Гитлера раскрывается как на ладони. Геббельс велел сделать для себя звукозапись некоторых речей Гитлера и каждый раз, когда Гитлер к нему приходил, проигрывал ему эти речи. Гитлер падал в огромное мягкое кресло и наслаждался звуками собственного голоса, пребывая как бы в состоянии транса... Обсуждая «культ эго» Гитлера, Шрамм приводит слова генерала Альфреда Йодля о его «почти мистической уверенности в собственной непогрешимости как вождя нации и военачальника».
С нарциссизмом у Гитлера было тесно связано полное отсутствие интереса к кому-либо или чему-либо, кроме того, что служило ему лично. Его отношение к людям было холодным и дистантным. Его абсолютному нарциссизму соответствовало столь же полное отсутствие любви, нежности или способности к сопереживанию. На протяжении всей жизни рядом с ним не было никого, кто мог бы с полным основанием считаться его другом... Он всегда был скрытным одиночкой — и в те времена, когда он рисовал открытки в Вене, и тогда, когда стал фюрером Рейха. Шпеер говорит о его «неспособности к человеческим контактам». Но Гитлер и сам сознавал свое полное одиночество. Как вспоминает Шпеер, Гитлер однажды сказал ему, что, когда он (Гитлер) отойдет от дел, его вскоре забудут. «Люди повернутся к тому, кто придет на его место, как только поймут, что власть у него в руках... Все его оставят». Играя с этой мыслью и преисполнившись жалости к себе, он продолжал: «Возможно, иногда меня посетит кто-нибудь из тех, кто шел со мной рука об руку. Но я на это не рассчитываю. Кроме фрейлейн Браун, я никого с собой не возьму. Только фрейлейн Браун и собаку. Я буду одинок. Почему, в самом деле, кто-нибудь захочет добровольно проводить со мной время? Меня просто не будут больше замечать, — все они побегут за моим преемником».
Как все нарциссы, Гитлер был абсолютно бесчувственным — враги и соотечественники были ему в равной степени внутренне безразличны. Вот почему он никогда не учитывал количество приносимых в жертву солдат. Люди были для него лишь определенным «количеством стволов».
Половая жизнь Гитлера была предметом самых различных спекуляций. Многие авторы утверждают, что он был гомосексуалистом, но соответствующих свидетельств нет, и, кажется, это было не так *. С другой стороны, ничем не подтверждено, что его половая жизнь была нормальной и что он вообще не был импотентом.
Ханфштенгль передает слова, сказанные Гели Раубаль своей подруге: «Мой дядя чудовище. Невозможно представить, чего он от меня требует!». Это косвенным образом подтверждает другая история, которую приводит Ханфштенгль, рассказанная ему Ф. Шварцем, казначеем Партии в 20-е гг. Как тот утверждал, Гитлера шантажировал человек, завладевший порнографическими рисунками, на которых Гитлер изобразил Гели в таких положениях, «которые отказалась бы принимать любая профессиональная натурщица». Гитлер распорядился выдать требуемую сумму, но не позволил уничтожить рисунки. Они хранились затем в его сейфе в Коричневом Доме... Вероятно, содержания рисунков были связаны с какими-то извращениями, и сексуальные наклонности Гитлера носили ненормальные характер.
Интересным документом, свидетельствующим об отношении Гитлера к Еве Браун, является ее дневник. И хотя местами почерк неразборчив, там можно прочитать примерно следующее.
«11 марта 1935 г. Я хочу только одного — тяжело заболеть, чтобы не видеть его хотя бы неделю. Почему со мной ничего не случится? Зачем мне всё это? Если бы я его никогда не встречала! Я в отчаянии. Я снова покупаю снотворные порошки, чтобы забыться и больше об этом не думать.
Иногда я жалею, что не связалась с дьяволом. Я уверена, что с ним было бы лучше, чем здесь.
Он использует меня только для определенных целей, иначе это невозможно. (Позднее добавлено: нонсенс!).
Известная киноактриса Рене Мюллер рассказала своему режиссеру А. Цейслеру о том, что случилось в вечер, когда она была приглашена в резиденцию канцлера:
«Она была уверена, что он хочет с ней переспать. Они оба уже разделись и вроде бы собирались лечь, когда Гитлер внезапно повалился на пол и стал умолять, чтобы она его ударила. Она не решалась, но он просил ее, говорил, что он ни на что не годится, обвинял себя во всех грехах и униженно ползал перед ней, как в агонии. Сцена эта стала для нее невыносимой, и она в конце концов вняла его уговорам и ударила его. Это его страшно возбудило, и он просил еще и еще, бормоча, что это больше, чем он мог ожидать, что он недостоин находиться с ней в одной комнате. Она продолжала его бить, и он все больше приходил в возбуждение».
Вскоре после этого Рене Мюллер покончила с собой.
Примечательно, что многие женщины, испытавшие близость с Гитлером, покончили или пытались покончить жизнь самоубийством: Гели Раубаль, Ева Браун (дважды), Рене Мюллер, Юнити Митфорд и еще несколько более сомнительных случаев, о которых упоминает Мазер.
Ричард Хьюз в Л и с и ц е н а ч е р д а к е написал почти психоаналитический портрет Гитлера, отражающий фроммовскую триаду «синдрома распада»: некрофилию, нарциссизм и инцестуальный симбиоз:
Как может его суперэгоистическое «я» не понести потерь в результате полового акта, если сам по себе этот акт уже есть признание другого существа? Иначе говоря, не нанесет ли половой акт ущерб утвердившемуся в нем убеждению, что он — единственное и неповторимое живое ядро вселенной, единственное истинное воплощение Высшей Воли? Ибо за его сверхъестественным даром стояло именно это: подлинно существует только он, Гитлер. «Я есмь, и никто боле!». Во всей вселенной только он один — человеческая личность, остальное — предметы, а посему для него весь ряд «личных» местоимений был начисто лишен нормального эмоционального наполнения. Это придавало его замыслам грандиозность и безудержность, и зодчество его естественно должно было вылиться в политику, поскольку для него не существовало разницы в материале: люди для него были те же орудия или камни, но только — в подражание ему — в человеческом обличье. Все орудия для удобства пользования ими имеют рукоятки; эти же снабжены ушами. Бессмысленно испытывать любовь, или ненависть, или сострадание к камням (или говорить им правду).
Личность Гитлера являла собой то редкое болезненное состояние психики, при котором «я» не прячется в тени, а открыто выступает на первый план, иначе говоря, то редкое болезненное состояние, когда аномалия эго не изживает себя и в уже возмужавшем и во всех других отношениях клинически здоровом интеллекте (ибо в новорожденном существе такое состояние пробуждающегося сознания, без сомнения, закономерно и может даже сохраняться еще и в детском возрасте). Так возмужавшее «я» Гитлера разрослось в нечто огромное и нерасчленяемое, как злокачественная опухоль...
Страждущий безумец метался на своем ложе...
Ночь «Риенци», та ночь его юности, проведенная в горах над Линцем после оперы, — она стала «поворотной» в его судьбе, ибо именно тогда, в ту ночь, он впервые осознал свое могущество — эту заключенную в нем силу. Когда, повинуясь повелению, он поднялся во тьме в горы, разве не были в единый миг показаны ему оттуда все царства мира? И, услыхав древний вопрос, донесенный до нас Евангелием, разве не рванулось всё его существо ответить: «Да!». Разве не заключил он там, в горных высях, эту сделку на веки веков, скрепленную свидетельством ноябрьских звезд? Почему же теперь... теперь, когда он, подобно Риенци, вознесенный на гребень волны, растущей, всесокрушающей волны, должен был обрушиться на Берлин, эта волна начала спадать... Она спадала и спадала под ним и опрокинула его вниз головой и прокатилась над ним, погружая его все глубже и глубже в зеленую грохочущую бездну.
Он метался в отчаянии на своем ложе, он задыхался... тонул (а этого он страшился более всего на свете). Тонул? Так значит... значит, тогда, много лет назад, на мосту над Дунаем в окрестностях Линца... значит, тогда, в юности, тот подверженный меланхолии подросток совершил все же свой самоубийственный прыжок и всё, что было потом, это лишь сон! И этот грохот сейчас в ушах — в ушах грезящего, тонущего — это величественная песнь Дуная...
Чье-то мертвое запрокинутое лицо с открытыми, такими же, как у него, чуть навыкате, глазами наплывало на него из зеленоватой водяной глуби — лицо его покойной матери, каким оно запомнилось ему в последний раз: белое, с открытыми глазами, на белой подушке. Белое, мертвое, отрешенное от всего — даже от своей любви к нему.
Но лицо стало множиться — оно было теперь вокруг него в воде повсюду. Значит, эта вода, в которой он тонул, — эта была она, его Мать!..
И тогда он перестал сопротивляться. Он подтянул колени к подбородку и затих в этой эмбриональной позе: тонуть так тонуть.
Тут Гитлер наконец заснул.
Комментирует Э. Фромм:
В этом коротком отрывке собраны все элементы «синдрома распада», как это может сделать только великий писатель. Мы видим нарциссизм Гитлера, его стремление утопиться, причем вода является его матерью, и его склонность к мертвому символизируется лицом его умершей матери. Положение его тела — колени, подтянутые к подбородку, — означают желание вернуться в материнское лоно.
Гитлер представляет собой особо выдающийся пример «синдрома распада». Есть много людей, которые живут насилием, ненавистью, расизмом и нарциссическим национализмом и которые страдают этим синдромом. Это зачинщики насилия, войны и разрушения и их «верные сторонники». Среди них только тяжело ущербные открыто провозглашают свои истинные цели или даже полностью осознают их. Сначала они пытаются представить свою установку как любовь к Родине, долг, дело чести и т. д. Но как только нормальная форма цивилизованной жизни разрушается, что случается во время больших международных войн или во время гражданской войны, у подобных людей нет больше необходимости угнетать свои самые глубокие желания. Тогда они поют гимны ненависти. Когда они могут служить смерти, они как раз вырастают до уровня жизни и развивают всю свою энергию. Война и атмосфера насилия, несомненно, являются теми ситуациями, в которых человек с «синдромом распада» полностью становится самим собой.
За двадцать лет Гитлер достиг гораздо больше того, о чем мог мечтать. Требовало ли это чрезвычайной силы воли? Гитлер утверждал, что его воля — тверда и несокрушима. Но это — обман. Он был ленив, несобран, неспособен к длительным усилиям. То, что он сам именовал «волей», на самом деле было страстным стремлением к власти. Именно поэтому, на что-то решившись, он шел к поставленной цели напролом. Здесь можно воспользоваться выдвинутыми Фроммом понятиями рациональной и иррациональной воли. Рациональная воля связана с энергичным устремлением к рационально желательной цели: это требует чувства реальности, дисциплины и терпения, преодоления самоуверенности. Иррациональная воля питается иррациональными устремлениями. Она подобна реке, разрушающей на своем пути плотины: это могучая сила, однако человек не хозяин ее, а скорее слуга. Воля Гитлера была сильной, однако она имела иррациональный характер, зато его рациональная воля была слаба.
По мнению Фромма, невзирая на внешнее стремление одерживать победы, Гитлер, человек с ярко выраженным некрофильским характером, не мог не стремиться к уничтожению собственного народа.
Гитлер был игроком; его ставкой были жизни немцев, да и его собственная жизнь тоже. Когда игра в конце концов была проиграна, у него не было оснований об этом слишком много сожалеть. Гитлер получил всё, к чему стремился: власть и удовлетворенность тем, что смог реализовать страсть к уничтожению. Поражение не могло лишить его этого удовлетворения. Мегаломаньяк и уничтожитель всего на самом деле вышел победителем. Поражение потерпели миллионы людей, для которых смерть на поле битвы была самой легкой формой страданий.
Нельзя воспринимать личность Гитлера упрощенно — «маньяк», «психопат», «шизофреник» и т. п. Невзирая на весь свой нарциссизм, аутизм, деформацию восприятия реальности и некрофильский характер, Гитлер был достаточно нормален, чтобы осознанно стремиться к выдвинутой цели, причем успешно.
Роковая ошибка — придерживаться мнения, что злой человек всегда сущий дьявол и не имеет ничего человеческого.
До тех пор, пока мы будем думать, что все недобрые люди имеют рога, мы не сможем их разглядеть.
Среди нас живет множество людей, имеющих структуру характера, подобную той, какую имел Гитлер. Не каждый из них может «стать Гитлером», тем более не имея способностей и талантов Гитлера. Однако, и у Гитлера способности не были выдающимися, а таланты — уникальными. Уникальными были те социально-политические условия, в которых Гитлер пришел к власти.

ВСЁ ТЕЧЕТ

Нет, не только любовь, не одно лишь сострадание вели подобных людей путем революции. Истоки этих характеров лежат далеко, далеко в тысячелетних недрах России.
Этот характер ведет себя среди человечества, как хирург в палатах клиники, — его интерес к больным, их отцам, матерям, его шутки, его споры, его борьба с детской беспризорностью, — всё это пустяковина, мура, шелуха. Душа хирурга в его ноже.
Суть подобных людей — в фанатической вере во всесилие хирургического ножа. Хирургический нож — великий теоретик, философский лидер двадцатого века.
В личных, частных отношениях Ленин неизменно проявлял деликатность, вежливость. И одновременно и постоянно Ленина отличала безжалостность, резкость, грубость по отношению к политическим противникам. Он никогда не допускал возможности хотя бы частичной правоты своих противников, хотя бы частичной своей неправоты.
«Продажный... лакей... холуй... наймит... агент... Иуда, купленный за тридцать сребреников...» — такими словами Ленин часто говорил о своих оппонентах.
Ленин в споре не стремился убедить противника. Ленин в споре вообще не обращался к своему оппоненту, он обращался к свидетелям спора, его целью было перед лицом свидетелей спора высмеять, скомпрометировать своего противника. Такими свидетелями спора могли быть и несколько близких друзей, и тысячная масса делегатов съезда, и миллионная масса читателей газет.
Ленин в споре не искал истины, он искал победы. Ему во что бы то ни стало надо было победить, а для победы хороши были многие средства. Здесь хороши были и внезапная подножка, и символическая пощечина, и символический, условный, ошеломляющий удар по кумполу.
Затем, когда спор перешел со страниц журналов и газет на улицы, на поля ржи и на поля войны, оказалось, что и тут хороши жесткие средства.
Ленинская нетерпимость, непоколебимое стремление к цели, презрение к свободе, жестокость по отношению к инакомыслящим и способность, не дрогнув, смести с лица земли не только крепости, но волости, уезды, губернии, оспорившие его ортодоксальную правоту, — все эти черты не возникли в Ленине после Октября. Эти черты были у Володи Ульянова. У этих черт глубокие корни.
Он жертвовал ради этого всем, он принес в жертву, убил ради захвата власти самое святое, что было в России, — ее свободу. Эта свобода была детски беспомощна, неопытна. Откуда ей, восьмимесячному младенцу, рожденному в стране тысячелетнего рабства, иметь опыт?
Черты интеллигента, казавшиеся истинным содержанием ленинской души и ленинского характера, едва дело доходило до дела, уходили во внешнюю, незначащую форму, а характер его проявлялся в несгибаемой, железной и исступленной воле.
Что вело Ленина путем революции? Любовь к людям? Желание побороть бедствия крестьян, нищету и бесправие рабочих? Вера в истинность марксизма, в свою партийную правоту?
Русская революция для него не была русской свободой. Но власть, к которой он так страстно стремился, была нужна не ему лично.
Вот здесь проявилась одна из особенностей Ленина: сложность характера, рожденная из простоты характера.
Для того, чтобы с такой мощью жаждать власти, надо обладать огромным политическим честолюбием, огромным властолюбием. Черты эти грубы и просты. Но ведь этот политический честолюбец, способный на всё в своем стремлении к власти, был лично скромен, власть он завоевывал не для себя. Тут кончается простота и начинается сложность.
Если представить себе Ленина-человека эквивалентным Ленину-политику, то возникает характер примитивный и грубый, нахрапистый, властный, безжалостный, бешено честолюбивый, догматически крикливый.
Если соотнести эти черты к обыденной жизни, приложить их по отношению к жене, матери, детям, другу, соседу по квартире, жутко становится.
Но ведь оказалось совсем иное. Человек на мировой арене оказался обратен человеку в личной жизни. Плюс и минус, минус и плюс.
И получается совсем иное, сложное, порой трагичное.
Бешеное политическое властолюбие, соединенное со стареньким пиджаком, со стаканом жиденького чая, со студенческой мансардой.
Способность, не колеблясь, втоптать в грязь, оглушить противника в споре, непонятным образом соединенная с милой улыбкой.
Неумолимая жестокость, презрение к высшей святыне русской революции — свободе и тут же в груди того же человека, чистый восторг перед прекрасной музыкой.
Чтобы понять Ленина, недостаточно вглядеться в человеческие, житейские черты его. Недостаточны черты Ленина-политика, нужно соотнести характер Ленина сперва к мифу национального русского характера, а затем к року, характеру российской истории.
Ленинская одержимость, убежденность — словно бы сродни аввакумовскому исступлению, аввакумовской вере. Аввакум — явление самородное, русское.
Чаадаев, один из умнейших людей девятнадцатого века, оповестил аскетический, жертвенный дух русского христианства — его не замутненную ничем наносным византийскую природу.
Достоевский считал всечеловечность, стремление к всечеловеческому слиянию истинной основой русской души. Но тот же Достоевский видел особенность русского характера в сочетании приверженности к великой идее с великой же подлостью. Трудно предвидеть, писал он, что же в конце концов возьмет верх — эта идея или эта подлость...
Чаадаев гениально различил поразительную черту российской истории: «...колоссальный факт постепенного закрепощения нашего крестьянства, представляющий собой не что иное, как строго логическое следствие нашей истории».
Неумолимое подавление личности неотступно сопутствовало тысячелетней истории России. Холопское подчинение личности государю и государству.
Великая раса остановила свой ищущий, сомневающийся, оценивающий взгляд на Ленине. Он стал избранником ее.
Он разгадал, как в старой сказке, ее затаенную мысль, он растолковал ее недоуменный сон, ее помысел.
Он стал избранником ее потому, что избрал ее, и потому, что она избрала его.
Она пошла за ним — он обещал ей златые горы и реки, полные вина, и она шла за ним сперва охотно, веря ему, по веселой хмельной дороге, освещенной горящими помещичьими усадьбами, потом оступаясь, оглядываясь, ужасаясь пути, открывшегося ей, но все крепче чувствуя железную руку, что вела ее.
И он шел, полный апостольской веры, вел за собой Россию, не понимая чудного наваждения, творившегося с ним.
Ему казалось, что в его непоколебимой, диктаторской силе залог чистоты и сохранности того, чему он верил, что принес своей стране.
И чем суровее делалась его поступь, чем тяжелей становилась его рука, чем послушней становилась его ученому и революционному насилию Россия, тем меньше была его власть бороться с поистине сатанинской силой крепостной старины.
Подобно тысячелетнему спиртовому раствору, крепло в русской душе крепостное, рабское начало.
История человека есть история его свободы. Рост человеческой немощи выражается прежде всего в росте свободы. Свобода не есть осознанная необходимость. Свобода прямо противоположна необходимости, свобода есть преодоленная необходимость. Прогресс в основе своей есть прогресс человеческой свободы. Да ведь и сама жизнь есть свобода, эволюция жизни есть эволюция свободы.
Русское развитие обнаружило странное существо свое — оно стало развитием несвободы. Год от года все жестче становилась крестьянская крепость, всё таяло мужичье право на землю, а между тем русская наука, техника, просвещение все росли да росли, сливаясь с ростом русского рабства.
Рождение российской государственности было ознаменовано окончательным закрепощением крестьян: упразднен был последний день мужицкой свободы — двадцать шестое ноября — Юрьев день.
В феврале 1917 года перед Россией открылась дорога свободы. Россия выбрала Ленина.
Рок русской истории определил Ленину, как ни дико и странно звучит это, сохранить проклятие России: связь ее развития с несвободой, с крепостью.
И так сложилось, что революционная одержимость, фанатическая вера в истинность марксизма, полная нетерпимость к инакомыслящим привели к тому, что Ленин способствовал колоссальному развитию той России, которую он ненавидел всеми силами своей фанатичной души.
Спор, затеянный сторонниками российской свободы, был наконец решен — русское рабство и на этот раз оказалось непобедимо.
Ленинская нетерпимость, напор, ленинская непоколебимость к инакомыслящим, презрение к свободе, фанатичность ленинской веры, жестокость к врагам, всё то, что принесло победу ленинскому делу, рождены, откованы в тысячелетних глубинах русской крепостной жизни, русской несвободы.
Что ж. По-прежнему ли загадочна русская душа? Нет, загадки нет.
Да и была ли она? Какая же загадка в рабстве?
Пора понять отгадчикам России, что одно лишь тысячелетнее рабство создало мистику русской души.
И в восхищении византийской аскетической чистотой, христианской кротостью русской души живет невольное признание незыблемости русского рабства. Истоки этой христианской кротости, этой византийской аскетической чистоты те же, что и истоки ленинской страсти, нетерпимости, фанатической веры — они в тысячелетней крепостной несвободе.
И потому-то так трагически ошиблись пророки России. Да где же она, «русская душа — всечеловеческая и воссоединяющая»?
Да в чем же она, господи, эта всечеловеческая и воссоединяющая душа? Думали ли пророки России в скрежете колючей проволоки, что натягивали в сибирской тайге, увидеть свершение своих пророчеств о будущем всесветном торжестве русской души?
Ленин во многом противоположен пророкам России. Он бесконечно далек от их идей кроткости, византийской, христианской чистоты и евангельского закона. Но удивительно и странно — он одновременно вместе с ними. Он, идя совсем иной, своей, ленинской дорогой, не старался уберечь Россию от тысячелетней бездонной трясины несвободы, он, как и они, признал незыблемость русского рабства. Он, как и они, рожден нашей несвободой.
Крепостная душа русской души живет и в русской вере, и в русском неверии, и в русском кротком человеколюбии, и в русской бесшабашности, хулиганстве и удали, и в русском скопидомстве и мещанстве, и в русском покорном трудолюбии, и в русской аскетической чистоте, и в русском сверхмошенничестве, и в отсутствии человеческого достоинства, и в отчаянном бунте русских бунтовщиков, и в исступлении сектантов. Крепостная душа и в ленинской революции, и в ленинской одержимости, и в ленинском насилии, и в победах ленинского государства.
Всюду в мире, где существует рабство, рождаются и подобные души.
Где же надежда России, если даже великие пророки ее не различали свободы от рабства?
Где же надежда, если гении России видят кроткую и светлую красоту ее души в ее покорном рабстве?
Где же надежда России, если величайший преобразователь ее, Ленин, не разрушил, а закрепил связь русского развития с несвободой, с крепостью?
Где пора русской свободной, человеческой душе? Да когда же наступит она?
А может быть, и не будет ее, никогда не настанет?

ВСЁ ТЕЧЕТ
Продолжение

Ленин умер. Но не умер ленинизм. Не ушла из рук партии завоеванная Лениным власть. Товарищи Ленина, его помощники, его сподвижники и ученики продолжили ленинское дело.

... те, кого оставил он,
Страну в бушующем разливе
Должны заковывать в бетон.
Для них не скажешь: Ленин умер.
Их смерть к тоске не привела,
Еще суровей и угрюмей
Они творят его дела.

Роковым образом случилось так, что все черты ленинского характера, которые были выражены в характере почти гениального Троцкого, Бухарина, Рыкова, Зиновьева, Каменева, оказались крамольными чертами, привели всех названных лидеров к плахе, гибели.
Суть ленинского характера была не в этих чертах и гранях. В них оказалась ленинская слабость, крамола, ленинские чудачества, иллюзии, суть нови была не в них. Не Троцкому, Бухарину, Рыкову, Каменеву, Зиновьеву судила история выразить сокровенную суть Ленина.
Ненависть Сталина к лидерам оппозиции была его ненавистью к тем чертам ленинского характера, которые противоречили ленинской сути.
Сталин казнил ближайших друзей и соратников Ленина, потому что они каждый по-своему, мешали осуществиться тому главному, в чем была сокровенная суть Ленина.
Имя Сталина навечно вписано в историю России.
Послереволюционная Россия, вглядываясь в Сталина, познала себя.
Не только матросы и конники Буденного, не только русское крестьянство и рабочие, но и сам Ленин были беспомощны в понимании истины происшедшего. Рев революционной бури, законы материалистической диалектики, логика «Капитала» смешались с уханьем гармошек, с «Яблочком» и «Цыпленком жареным», с гудением самогонных аппаратов, с призывом лекторов и агитаторов, обращенным к матросам и рабфаковцам, не поддаваться ядовитой ереси Каутского, Кунова, Гельфердинга.
Из романтики революции, из безумств Пролеткульта, из зеленых самогонных республик, из хмельного удальства и мужичьего бунта, из матросского бешенства на «Алмазе» поднимался новый, могучий, еще не виданный русский полицмейстер.
Страстное народное желание стать хозяином пахотной земли было враждебно государству, основанному Лениным, несовместимо с этим государством. С этим стремлением народа стать хозяином земли было непоколебимо покончено. Слияние партии и государства нашло свое выражение в личности Сталина. В Сталине, в его характере, уме, воле государство выразило свой характер, свою волю, свой ум.
Казалось, Сталин строил основанное Лениным государство по образу и подобию своему. Но дело, конечно, было не в этом — его образ был подобием государства, потому-то он и стал хозяином.
Но, видимо, иногда, особенно под конец жизни, ему казалось, что государство слуга его.
С помощью Сталина унаследованные от Ленина революционные категории диктатуры, террора, борьбы с буржуазными свободами, казавшиеся Ленину категориями временными, — были перенесены в основу, в фундамент, в суть, слились с традиционной, национальной тысячелетней русской несвободой. С помощью Сталина эти категории и сделались содержанием государства.
Все черты не ведающей жалости к людям крепостной России собрал в себе характер Сталина.
В его невероятной жестокости, в его невероятном вероломстве, в его способности притворяться и лицемерить, в его злопамятстве, в его грубости — выразился сановный азиат.
В его знаниях революционных учений, в пользовании терминологией прогрессивного Запада, в его цитатах из Гоголя и Щедрина, в его умении пользоваться тончайшими приемами конспирации, в его аморальности — выразился революционер нечаевского типа, того, для которого любые средства оправданы грядущей целью. Но, конечно, Нечаев бы содрогнулся, увидев, до каких чудовищных размеров довел нечаевщину Иосиф Сталин.
В его вере в чиновную бумагу и полицейскую силу как главную силу жизни, в его тайной страсти к мундирам, орденам, в его беспримерном презрении к человеческому достоинству, в обоготворении им чиновного порядка и бюрократии, в его готовности убить человека ради святой буквы закона и тут же пренебречь законом ради чудовищного произвола выразился полицейский чин, жандармский туз.
Этот азиат в шевровых сапожках, цитирующий Щедрина, живущий законами кровной мести и одновременно пользующийся словарем революции, внес ясность в послеоктябрьский хаос, осуществил, выразил свой характер в характере государства.
Главный принцип построенного им государства в том, что это государство без свободы.
В этой стране гигантские заводы, искусственные моря, каналы, гидростанции не служат человеку, они служат государству без свободы.
В этом государстве человек не сеет то, что хочет посеять, человек не хозяин поля, на котором работает, не хозяин яблонь и молока; земля родит по инструкции государства без свободы.
В этом государстве нет общества, так как общество основано на свободной близости и свободном антагонизме людей, а в государстве без свободы немыслима свободная близость и вражда.
Тысячелетний принцип роста русского просвещения, науки и промышленной мощи через посредство роста человеческой несвободы, принцип, взращенный боярской Русью, Иваном Грозным, Петром, Екатериной, этот принцип достиг при Сталине полного своего торжества.
И поистине удивительно, что Сталин, так основательно разгромив свободу, все же продолжал бояться ее.
Умерщвленная свобода стала украшением государства. Мертвая свобода стала главным актером в гигантской инсценировке невиданного объема. Государство без свободы создало макет парламента, выборов, профессиональных союзов, макет общества и общественной жизни. В государстве без свободы макеты правлений колхозов, правлений союзов писателей и художников, макеты президиумов райисполкомов и облисполкомов, макеты бюро и пленумов райкомов, обкомов и центральных комитетов обсуждали дела и выносили решения, которые были вынесены заранее совсем в другом месте. Даже Президиум Центрального Комитета партии был театром.
Этот театр был в характере Сталина. Этот театр был характером государства без свободы. Поэтому государству без свободы и понадобился Сталин, осуществивший через свой характер характер государства. Суть была в том, что дух Сталина и дух государства были едины.
Доверенные Сталина-Государства сразу были видны на любых заседаниях, собраниях, летучках, съездах — с ними никто никогда не спорил: они ведь говорили именем Сталина-Государства.
То, что государство без свободы всегда действовало от имени свободы и демократии, боялось шаг ступить без упоминания ее имени, свидетельствовало о силе свободы. Сталин мало кого боялся, но постоянно и до конца своей жизни он боялся свободы, — убив ее, он заискивал перед ней мертвой.
Ошибочно мнение, что дела времен коллективизации и времен ежовщины — бессмысленные проявления бесконтрольной и безграничной власти, которой обладал жестокий человек.
В действительности кровь, пролитая в тридцатом и тридцать седьмом годах, была нужна государству, как выражался Сталин, — не прошла даром. Без нее государство бы не выжило. Ведь эту кровь пролила несвобода, чтобы преодолеть свободу. Дело это давнее, началось оно при Ленине.
Несвобода безраздельно торжествовала от Тихого океана до Черного моря. Она была всюду и во всем. И везде и во всем была убита свобода.
Это было победоносное наступление, и совершить его можно было, лишь пролив много крови: ведь свобода — это жизнь, и, преодолевая свободу, Сталин убивал жизнь.
Характер Сталина выразился в гигантах пятилеток, эти гремящие пирамиды двадцатого века соответствовали пышным памятникам и дворцам азиатской древности, которые пленили душу Сталина. Эти гигантские стройки не служили человеку.
С выпуклой силой характер Сталина выразился в деятельности созданных им органов безопасности.
Пыточные допросы, истребительная деятельность опричнины, призванной уничтожать не только людей, но и сословия, методы сыска, развивавшиеся от Малюты Скуратова до графа Бенкендорфа, — всё это нашло свои эквиваленты в душе Сталина, в делах созданного им карательного аппарата.
Но, пожалуй, особо зловещими были те эквиваленты, что объединили в единстве сталинской натуры русское революционное начало с началом могучей и безудержной, русской же, тайной полиции.
Это объединение революции и полицейского сыска также имело свой прообраз в российском государстве.
Объединение Дегаева — народовольца, интеллигента, а впоследствии агента охранки — с начальником политического сыска полковником Судейкиным, произошедшее в годы, когда Иосиф Джугашвили был крошкой, ребенком, и стало прообразом этого зловещего альянса.

ИОСИФ СТАЛИН, ИЛИ КЛИНИЧЕСКИЙ СЛУЧАЙ НЕСЕКСУАЛЬНОГО САДИЗМА
(По Э. Фромму)

Одним из самых ярких исторических примеров как психического, так и физического садизма был Сталин. Его поведение — настоящее пособие для изучения несексуального садизма (как романы маркиза де Сада были учебником сексуального садизма). Он первый приказал после революции применить пытки к политзаключенным... При Сталине методы НКВД своей изощренностью и жестокостью превзошли все изобретения царской полиции. Иногда он сам давал указания, какой вид пыток следовало применять. Его личным орудием был, главным образом, психологический садизм, несколько примеров которого приведены ниже. Особенно любил Сталин такой прием: он давал своей жертве заверения, что ей ничто не грозит, а затем через один или два дня приказывал этого человека арестовать. Конечно, арест был для несчастного тем тяжелее, чем более уверенно он себя чувствовал. Сталин находил садистское удовольствие в том, что в тот момент, как он заверял свою жертву в своей благосклонности, он уже совершенно точно знал, какие муки ей уготованы. Можно ли представить себе более полное господство над другим человеком?
Незадолго до ареста героя гражданской войны Д. Ф. Сердича Сталин произнес на приеме тост в его честь, предложил выпить с ним «на брудершафт» и заверил его в своих братских чувствах. За несколько дней до убийства Блюхера Сталин на собрании говорил о нем в самых сердечных тонах. Принимая армянскую делегацию, он осведомился о местонахождении и самочувствии поэта Чаренца и заверил, что с ним ничего не случится, однако через несколько месяцев Чаренц был убит выстрелом из-за угла.
Жена заместителя Орджоникидзе А. Серебровского сообщает о неожиданном звонке Сталина вечером 1937 г. «Я слышал, что вы ходите пешком? — сказал Сталин. — Это не годится, люди придумывают разную чушь. Пока Ваша машина в ремонте, я пошлю Вам другую».
И действительно, на следующий день Кремль предоставил в распоряжение Серебровской машину. Но через два дня ее мужа арестовали, не дожидаясь даже его выписки из больницы.
Знаменитый историк и публицист Ю. Стеклов был в таком смятении от многочисленных арестов, что он записался на прием к Сталину. «С удовольствием приму вас», — сказал Сталин. Как только Стеклов вошел, Сталин его успокоил: «О чем вы беспокоитесь? Партия вас знает и доверяет вам, вам нечего бояться». Стеклов вернулся домой к своим друзьям и родным, и в тот же вечер его забрали в НКВД. Само собой разумеется, первая мысль его друзей была обратиться к Сталину, который, по-видимому, не предполагал, что происходит. Было намного легче верить в то, что Сталин ничего не знал, чем в то, что он был изощренный злодей. В 1938 г. И. А. Акулов, бывший прокурор, а позднее секретарь ЦК, упал, катаясь на коньках, и получил опасное для жизни сотрясение мозга. Сталин позаботился, чтобы приехали выдающиеся иностранные хирурги, которые спасли ему жизнь. Акулов после долгой, тяжелой болезни вернулся к работе и вскоре после этого был расстрелян *.
Особенно изощренная форма садизма состояла в том, что у Сталина была привычка арестовывать жен — а иногда и детей — высших советских и партийных работников и затем отсылать их в трудовые лагеря, в то время как мужья продолжали ходить на работу и должны были раболепствовать перед Сталиным, не смея даже просить об их освобождении. Так, в 1937 г. была арестована жена президента СССР Калинина. Жена Молотова, жена и сын Отто Куусинена, одного из ведущих работников Коминтерна, — все были в трудовых лагерях. Однажды Сталин спросил Куусинена, почему тот не пытается освободить сына. «По всей видимости, для его ареста были серьезные причины», — ответил Куусинен. Сталин арестовал жену своего личного секретаря, в то время как тот продолжал работать у него.
Не нужно обладать слишком буйной фантазией, чтобы представить себе, в каком унижении жили эти функционеры, если они не могли оставить свою работу и не могли просить об освобождении своих жен и сыновей: более того, они должны были поддакивать Сталину, допуская, что арест их близких небезоснователен. Либо у этих людей совсем не было чувств, либо они были в моральном отношении полностью сломлены и потеряли всякое чувство собственного достоинства. Яркий пример тому — Лазарь Каганович и его поведение в связи с арестом его брата Михаила Моисеевича, который до войны был министром авиации.
Он был одним из могущественнейших людей в окружении Сталина, он сам нес ответственность за репрессии многих людей. Однако после войны он впал у Сталина в немилость, а группа арестованных по обвинению в тайной организации «фашистского подполья» решила наказать Кагановича, объявив его в ходе следствия своим помощником. Они построили совершенно фантастическую версию, согласно которой Михаил Моисеевич (еврей!) должен был, по-видимому, после занятия Москвы немцами возглавить прогитлеровское правительство. Когда Сталин услышал то, что ему было нужно, он позвал Лазаря Кагановича, чтобы сказать ему, что его брату грозит арест по обвинению в связи с фашистами. «Ничего не поделаешь, — ответил Лазарь, — раз это необходимо, прикажите его арестовать!». Когда Политбюро обсуждало этот случай, Сталин похвалил Лазаря за принципиальность — ведь он не возражал против ареста своего брата.
Наглядной иллюстрацией поведения Сталина является его отношение к старому товарищу С. И. Кавтарадзе, который когда-то помог ему спастись от тайных агентов.
После убийства Кирова Кавтарадзе, сосланный как бывший троцкист в Казань, заверял Сталина в письме, что он ни в коем случае не ведет работы против партии. Тотчас же Сталин освободил его из ссылки. Вскоре после этого во многих газетах появилась статья Кавтарадзе, в которой он описывал случай из подпольной работы, которой он занимался вместе со Сталиным. Сталину статья очень понравилась, но Кавтарадзе больше не писал по этому поводу. Он даже не вступил опять в партию, скромно жил и работал в печати. В конце 1936 г. он и его жена были неожиданно арестованы, их пытали и приговорили к расстрелу. Его обвинили (вместе с Буду Мдивани) в подготовке покушения на Сталина. Вскоре после оглашения приговора Мдивани был расстрелян. Кавтарадзе, напротив, долгое время держали в камере смертников. Оттуда его однажды привели в кабинет Лаврентия Берия, там он увидел свою жену, которая так сильно постарела, что он ее едва узнал. Обоих отпустили... Внезапно Сталин проявил к нему, Кавтарадзе, внимание — сначала пригласил к себе на обед, а через некоторое время вместе с Берия нанес визит семье Кавтарадзе. (Этот визит поверг всю квартиру в волнение. Одна из соседок упала в обморок, когда она, как она выразилась, вдруг увидела, что «на пороге стоит портрет Сталина»). Когда Кавтарадзе бывал у него на обеде, Сталин сам наливал ему суп в тарелку, рассказывал анекдоты и много вспоминал. Однажды на одном из таких обедов Сталин подошел к нему и сказал: «И все-таки ты хотел меня убить!».
В этом случае в поведении Сталина проявляется одна из черт его характера — желание показать людям, что у него над ними неограниченная власть, что достаточно одного его слова, чтобы человек был уничтожен или вознагражден. Он, как Бог, был властен над жизнью и смертью и, как сама природа, мог разрушить или заставить расти, доставить боль или исцелить. Жизнь и смерть зависели от его каприза. Главным мотивом сталинского садизма было наслаждение неограниченной властью: «Хочу — казню, хочу — милую».
Э. Фромм считает, что садизм в сущности мало отличается от жажды абсолютной власти, власть — сущность садизма. Садизм — это религия духовных уродов, он есть превращение немощи в иллюзию всемогущества. Для садистского характера всё живое должно быть под контролем. Для садиста люди превращаются в вещи, куклы, игрушки. Некрофил стремится уничтожить жертву, растоптать жизнь, садист — испытать чувство своего превосходства над жизнью, всецело зависящей от него.

ВСЁ ТЕЧЕТ
Окончание

После смерти Сталина дело Сталина не умерло. Так же в свое время не умерло дело Ленина.
Живет построенное Сталиным государство без свободы. Не ушла из рук партии созданная Сталиным мощь промышленности, Вооруженных сил, карательных органов. Несвобода по-прежнему незыблемо торжествует от можа до можа. Не поколеблен закон всепроникающего театра, действует все та же система выборов, все так же окованы рабством рабочие союзы, все так же беспредельно несвободны крестьяне, все так же талантливо трудится, шумит, жужжит в лакейских интеллигенция великой страны. Все то же кнопочное управление державой, все та же неограниченная власть великого диспетчера.
Но, конечно, неминуемо многое и изменилось, не могло не измениться.
Государство без свободы вступило в свой третий этап. Его заложил Ленин. Его построил Сталин. И вот наступил третий этап — государство без свободы построено, как говорят строители, введено в эксплуатацию.
Что же дальше будет? Так ли уж незыблем фундамент?
Прав ли Гегель — все ли действительное разумно? Действительно ли бесчеловечное? Разумно ли оно?
Как бы ни были огромны небоскребы и могучи пушки, как бы ни была безгранична власть государства и могучи империи, всё это лишь дым и туман, который исчезнет. Остается, развивается и живет лишь истинная сила — она в одном, в свободе. Жить — значит быть человеку свободным. Не все действительное разумно. Всё бесчеловечное бессмысленно и бесполезно!
Да, да, да, во времена полного торжества бесчеловечности стало очевидно, что всё созданное насилием бессмысленно и бесполезно, существует без будущего, бесследно.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Сила идей произведений председателя Мао намного больше сил неба и земли.
Фуцзянь жибао

Воистину, коль обречен
Народ на гибель, фурии дарят
Ему тирана, который лжет и всюду
Злодейство зрит и всех изобличает.

Справка
Мао дзе Дун расстрелял 20 миллионов китайцев и 200 миллионов подверглись преследованиям.
Из мемуаров
По широкому коридору, образованному солдатами, выстроившимися в несколько шеренг, на зеленом военном вездеходе в сопровождении приближенных и охраны ехал через людское море «великий кормчий». Он был облачен в военную форму. Площадь забурлила. Там, где еще минуту назад стояли правильные квадраты людей, обрамленные шеренгами солдат, теперь неистовствовал людской водоворот. К трибунам на площади катились волна за волной. Людская масса и истерически ликующие крики. «Десять тысяч лет жизни председателю!», «Миллион лет жизни председателю!» — вопили в исступлении сотни тысяч человек. Кормчий — «бог»! И они рвались к тому месту, где только что проехал современный «сын неба», чтобы прикоснуться к «освященной земле». «Преданные, нержавеющие винтики» топтали друг друга, рвались вперед, а с портретов на стенах и крышах окружающих площадь домов, учреждений и старинных дворцов на этих обезумевших людей безучастно взирал их кумир — «председатель».
Назавтра газеты вышли с фотографиями, с волнующими рассказами о том, как «самый высоко почитаемый», «самое красное из красных солнц» вместе с народом смотрел фейерверк. Газеты лишь не сообщили, сколько слез было пролито о тех, кого увезли машины с красными крестами на бортах или унесли солдаты и товарищи на армейских носилках или просто на руках.
Более сорока лет он был живым богом. Миллиард китайцев поклонялся «сошедшему с небес», считал каждое его слово провидением, каждый стих законом, каждый жест — указующим перстом. Созданию культа всеблагого уделялось куда большее внимание, чем хилой экономике. На алтарь новому, но еще более страшному Цинь Ши Хуанди было принесено неслыханное количество жертв и миллиард судеб. Но они не насытили его. Ни исступленное поклонение, ни неуемные песнопения, ни реки крови не удовлетворяли этого зловещего Орфея XX века.
Евангелие от китайского Танатоса содержит назидания на любой вкус и на любой случай. Ведь инвентаризация установок и глупостей вождей — основа любой тоталитарной идеологии. «Удобная мудрость», тиражированная сотнями миллионов экземпляров, была призвана заменить мысль. Безумие тоже имеет свою логику. Логикой председателя было превращение великого некогда народа в миллиардголовое стадо.
Свидетельство Чжуан Хунци
Люди не только становятся все более и более послушными, а в конце концов превращаются в марионеток. Они пытаются угадать «правильную линию» для того, чтобы мыслить так же, как руководители. Это нелегкая задача, ибо «политический курс» руководителей постоянно меняется. Эти неоднократные бури сумели пережить лишь самые подлые, самые лицемерные оппортунисты.
Он хотел стать Паном и верил, что стал им. Но когда над миром прозвучало «Великий Пан умер!», никто не содрогнулся. Потому что когда сдыхает тот, кто хотел стать Всем, он не просто становится ничем — он превращается в ПРОКЛЯТИЕ, которое хочется, но невозможно забыть.
Когда восточный деспот отошел в мир иной, с него посмертно сняли шкуру, набили ее опилками и поместили, как это принято в этих государствах, в мавзолей: смотрите — содрогайтесь!

Если выпало в империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники — ворюги?
Но ворюги все милей, чем кровопийца.

НА СКАМЬЕ ПОДСУДИМЫХ — ГЕНОЦИД

Из газет
В конференц-зале Чадомук кампучийской столицы идет судебный процесс по делу бывшего премьер-министра Кампучии Пол Пота и его заместителя Йенг Сари, обвиняемых в совершении преступлений против кампучийского народа.
На заседании зачитан обвинительный акт. Содержащиеся в нем многочисленные конкретные факты свидетельствуют о национальной трагедии, в которую вверг Кампучию режим Пол Пота – Йенг Сари.
Главари режима обвиняются в совершении геноцида. Преступление состоит в том, что клика Пол Пота — Йенг Сари организовала массовое и преднамеренное уничтожение ни в чем не повинных людей, изгнала население из городов и деревень, сконцентрировала всех жителей страны в лагерях для принудительных работ.
В обвинительном акте сформулированы отягчающие обстоятельства преступлений Пол Пота и Йенг Сари. К ним относится то, что геноцид осуществлялся в широких масштабах, по отношению ко всем социальным слоям, на всей территории страны. Применялись крайне варварские методы и средства физического и морального уничтожения людей, убийства семей казненных, казни детей в присутствии родителей и родителей в присутствии детей. Чрезвычайно тяжелые последствия геноцида привели нацию к угрозе гибели.
В документе указывается, что за годы правления коммунистического режима Пол Пота и Йенг Сари уничтожено около трех миллионов кампучийцев, оставшимся в живых нанесены тяжелые физические и моральные травмы. Вследствие подрыва экономики страны 2,5 миллиона жителей Кампучии находятся под угрозой голода, в упадок пришли здравоохранение, просвещение и национальная культура. Пол Пот и Йенг Сари, говорится в обвинительном акте, несут персональную ответственность за организацию преступлений против своего народа.
Перед трибуналом начали давать показания свидетели.

ПОЛКОВОДЕЦ

— Этот, который в красном... говорят, зло в его прошлом...
Тогда заговорил Розбех:
— Тот, ушедший, Маздак был так велик, что не видел земли. Диперанская мягкость мешала ему прямо смотреть на мир...
— А этот... который в красном?
— Для сокрушения лживых нужен он нам. Мы уберем его, когда исполнит свое!
— Он уже начал!
М. Д. Симашко

Новая история «золотых гор»
По страницам журнала «Корея»

Осуществивший великое дело возрождения Отчизны и вернувшийся с триумфом на родину, уважаемый и любимый вождь товарищ Ким Ир Сен, несмотря на большую занятость государственными делами, посетил захолустное горное село Ынхари и открыл на этой земле новую историю «золотых гор».
Вождь-отец заглянул в бревенчатый дом старика Ли и разговаривал с ним, конкретно указывал пути улучшения жизни.
Внимательно прослушав его слова, старик Ли выложил, что после рассказа гостя все горы как будто превратились в скирды денег и что, если сельчане будут слушать такую вот интересную вещь, у них на лоб лезли бы глаза.
Вождь-отец позвал сельчан и беседовал с ними до позднего вечера, узнавая их жизнь до мелочей.
— Хорошенько используйте горы, создавайте хорошие подсобные хозяйства, — сердечно учил он.
Откуда старику Ли знать, что это Полководец Ким Ир Сен, который вернул народу Родину и дал землю крестьянам и которого видел только в грезах.
Только спустя немного узнав, что он и есть не кто иной, как Полководец Ким Ир Сен, солнце нации и несравненный патриот, старик от волнения и радости от встречи с Полководцем заливался слезами и говорил, что он запишет в блокнот дату визита дорогого Полководца и будет передавать из поколения в поколение.
В ту ночь вождь-отец спал вместе с хозяевами дома на соломенном мате, подложив под голову чурбан. А на рассвете он поднялся на плато Киринсан, чтобы лично найти место для пастбища, дал ключ к уборке большого урожая с полей на склоне, определил солнечный уголок на склоне горы для постройки школы.
Так вождь-отец, проведя ночь под коптилкой на убогом месте, наутро поднялся на горную гряду, пройдя сквозь тернистый куст, и открыл новую историю «золотых гор», о чем никто и мечтать не смог.
Тексту сопутствуют фотографии приблизительно со следующими подписями:
ПО ЭТОЙ ТРОПИНКЕ СТУПАЛА НОГА ВЕЛИКОГО ВОЖДЯ
РОДНИК, У КОТОРОГО ПОБЫВАЛ ВЕЛИКИЙ ВОЖДЬ
ЗДЕСЬ МОЧИЛСЯ ВЕЛИКИЙ ВОЖДЬ, ЭТО МЕСТО СВЯЩЕННО
Чтобы передавать из поколения в поколение указания великого вождя: «Запишите, чтобы со всех гор срывали золотые плоды, и передайте об этом своим внукам», жители села вырезали на скале эти слова.
Далее следуют приблизительно такие стихи:
Побывай ты в Ынхари,
В краю, овеянном славою,
Каждая травинка и каждый кустик
Расскажет тебе о горячей любви вождя,
Он даже здесь писал —
Да будет это место священно.
Чувство благодарности
Захватит тебя горячей волной, как его струя.
Ты остановись тут, перед памятником,
Что посвящен революционной деятельности
Вождя-отца и его священной моче,
Он расскажет тебе о горячей любви вождя,
Который всей мочой отдается народу,
Не зная ни отдыха, ни сна.
И ты увидишь, что люди клянутся
В Ынхаском музее революционной славы,
Клянутся мочой его и калом
Вечно следовать по его стопам,
Вечно быть верным вождю
И его экскрементам.
Торговые работники — очень ценные люди
В этот день вождь-отец, несмотря на большую загруженность государственными делами и частые позывы, посетил небольшой магазин, где работает Тен и другие работницы, охваченные радостью перевыполнения дневного плана.
Вождь-отец дал программные указания о том, как организовать продажу в соответствии со спросом населения.
После этого Тен и другие работники магазина как один поднялись на борьбу за претворение в жизнь указаний родного вождя.
В апреле 1961 года товарищ Тен участвовала в слете актива работников торговли.
Она поднялась на трибуну и рассказала, как осуществляла указания, данные вождем-отцом при посещении магазина в августе 1958 года. Когда, закончив выступление, она собиралась спускаться с трибуны, вождь-отец любезно звал ее имя и предложил сесть рядом с собой. От неожиданности она до того растерялась, что не знала, как вести себя, а потом села рядом с Ним.
Вождь-отец поднялся с места. Он говорил следующее:
— Торговые работники — очень ценные люди.
В семье дети больше всех любят мать. Это потому, что дома она глубоко заботится о жизни детей и любит их.
Такую роль матери исполняют именно торговые работники. В нашем обществе самого большого уважения заслуживают те, кто работает в столовой и магазине.
Во время перерыва по зову вождя-отца Тен вошла в комнату отдыха.
— Хорошо поработала. И он счистил даже кожуру с яблока и предложил ей есть.
Она долго стояла на месте и твердо поклялась в душе:
«Вождь-отец! Помня Ваши слова, мы до конца выполним долг торгового работника партии».
И теперь товарищ Тен, верная своей клятве, последовательно и безусловно претворяет в жизнь указания родного вождя и вносит свою лепту в непрерывное повышение уровня жизни народа и особенно его горячо любимой партии.
И так, в подобном тоне и стиле — тысячи книг, журналов, газет... Изо дня в день... Бедный, несчастный народ... Еще один...
Кстати, вот она, первая наследная тоталитарная страна. Официальным преемником великого вождя уже назначен его сын — «дорогой руководитель» и по совместительству террорист, пьяница и бабник Ким Чен Ир... *

IN TYRANNOS

Жил я в безумное время и сделаться так же безумен
Не преминул, как того требовал век от меня.
Так бойтесь тех, в ком дух железный,
Кто преградил сомненьям путь.
В чьем сердце страх увидеть бездну
Сильней, чем страх в нее шагнуть.
Таким ничто печальный опыт.
Их лозунг — «вера, как гранит!»,
Такой весь мир в крови утопит,
Но только цельность сохранит.
Он духом нищ, но в нем — идея,
Высокий долг вести вперед.
Ведет!
Не может... Не умеет...
Куда — не знает... Но ведет.
Он даже сам не различает,
Где в нем корысть, а где — любовь.
Пусть так.
Но это не смягчает
Вины за пролитую кровь.

Из интервью с Ф. Феллини:
— Ваше отношение к дирижеру оркестра двойственно. В какой-то момент можно поверить, что цель дирижера — организовать и руководить, но потом вы показываете его стремление к подавлению.
— Это верно. Я показываю одновременно необходимость порядка и потенциальную опасность, которая из этого возникает. Нельзя что-либо коллективно строить, если каждый не осознает необходимость иметь свой внутренний компас. Ответственность за собственную жизнь мы перекладываем на других, нам постоянно грозит опасность вновь обратиться в толпу.
Г. Померанц:
В истории человечества тысячи раз разыгрывалась трагедия Антигоны, которой Креонт запрещал хоронить брата, под хор молчальников, шептавших: моя хата с краю — ничего не знаю.
По сравнению со злодеяниями наших Великих Вождей деяния 12 цезарей представляются шалостями разыгравшихся детей. Но ведь злодеяниями дело не ограничилось — налицо нравственное растление, экономическая, деградация, обесчеловечивание, превращение огромных масс людей в манкуртов, в легкую добычу для Анпиловых, Жириновских, Васильевых, Зюгановых, Симоненко...
Ошеломляет та ужасающая эффективность, с которой бесошвили и бесноватый достигали своих человеконенавистнических целей. Несмотря на примитивный фанатизм обоих, миллионы и миллионы видели в них самых великих политиков, понимающих куда больше своих конкурентов и умело варьировавших всеми наличными средствами для того, чтобы парализовать врагов. Осчастливленные находили в них не ум и нрав удавов, парализующих свои жертвы, но величайшую мудрость. В конечном итоге, роковой ошибкой обоих стало неумение остановиться. Ирония состоит в том, что последние слова сказаны Сталиным о Гитлере. Террор и тотальное уничтожение, на которые оба делали ставку, обернулись против них самих — у одного при жизни, у другого после смерти.
Пока мы не осознаем, что сила — это слабость и не создадим параллельно культу сильных культ мудрых и слабых, гуманизм несбыточен.
Человек — это человек слабый, посредством слабости овладевший всеми богатствами мира.
Наше спасение, что есть сомневающиеся (Dum in dubio est animus, paulo momento huc atque illuc impellitur *).
Никто не больше никого. — Так говорят в Касталии, имея в виду, что никому не дано возвыситься над другими, кроме как на мгновение, ибо для каждого найдется превосходящий. Как бы много ни значил человек, все равно самое высокое его достоинство в том, что он — человек.
Но есть ли что-то более амбивалентное, чем слава? Сегодняшняя слава вождя — всегда завтрашнее его поношение. Мотив увенчаний-развенчаний деспотов и тиранов все еще недостаточно разработан в литературе. Необходимы Рабле и Свифты...
В конечном итоге деспот суть шут. Шут по глубинному своему существу. Кто этого не знает — вчитайтесь в Алькофрибаса.
История свидетельствует: всех тиранов ожидает бесславный конец. На манер постановки Кокто: зрители увидят машину, или качан капусты, или каучуковый штемпель, или голого короля, или крошку Цахеса, князей Барсануфу и Иринея, короля Даукусу. Все гробницы, мавзолеи, саркофаги рано или поздно разрушают, разграбливают, оскверняют. Просто какое-то бесовское действо потрошения трупов...
Sic transit gloria mundi. Так проходит слава мира сего.
Александры и Цезари уходят во тьму, наступая друг другу на пятки. А вот Эсхилы и Аристофаны прочно занимают свои вечные троны. И хотя жрецы истин почти всегда становятся жертвами глашатаев действий, мистерия слов в конечном счете оказывается действенней самой непреодолимой силы. Когда уходит венценосный, его место занимает другой, а когда уходит Гёте, его место пустует...
А, может быть, бесошвили нужны революции именно затем, чтобы опорочить ее, чтобы хоть чему-нибудь научить массы? Увы! Вождь — понятие биологическое, поэтому — трудно искоренимое.
Из шизоидов всегда вербовались и будут вербоваться бесчувственные фанатики, из эпилептоидов — целеустремленные, не знающие удержу честолюбцы, из циклотимиков — безответственные пустословы. Это непреодолимо. Преодолимо слепое следование вожделениям и страстям. На то культура. Вся надежда на культуру, а также на то, что бесноватые и бесошвили дали хоть какой-то урок.
Слабая надежда, быстро забываемый урок... Как там у К. Ясперса? — «Благодаря несовпадению фактической власти и высшей ценности несчастье в мире радикально».
Так что только культура и время...
В экстремистской проблеме «герои и массы» есть еще одно звено: опыты пифагорейцев, академия Аристокла, система Конфуция, христианские конгрегации. То, что авантюристу может улыбнуться счастье и он завоюет целую империю, которая просуществует двадцать, шестьдесят, а то и сто лет, то, что в исключительных условиях народ способен совершить и претерпеть невиданное — всё это кратковременно и вторично перед вечной империей духа, перед преображением и облагораживанием человеческой души, перед величием культуры, творимой одиночками в катакомбах. Герои и массы обанкротились, вся надежда — на мучеников, на страдальцев, на вестников, на столь редких носителей духа, безжалостно искореняемых на этой святой земле.
Гонители и мученики — всё те же: Сократ выпил бы чашу с цикутой и в наше время, Кафку и сегодня провоцируют на все тот же процесс, доведенные до отчаяния самоубийцы продолжают убивать себя. Такие-как-все продолжают бросать мученика на съедение львам не потому, что он христианин, а потому, что не такой, как все. И новые такие-как-все снова готовы собраться в новых цирках, реши правительство возродить добрый римский обычай, и не будут требовать объяснений, каковы взгляды или прегрешения вновь отданных на растерзание.
Не может быть? — Так разверни газету, включи телевизор, выйди на улицу...
К. А. Гельвеций:
Кто говорит истину, несомненно, обрекает себя на преследование. Я согласен с тем, что это — неблагоразумный человек. Следовательно, неблагоразумный человек есть наиболее полезная разновидность людей. Он сеет за свой счет истины, плоды которых пожнут его сограждане. Бедствия достаются ему, а выгоды — им.
Ленины, Гитлеры, Сталины, Мао, Пол Поты приходят и уходят, время залечивает раны, дух же человеческий неистребим. Сила теряется, слабость укрепляется.
Так возблагодарим же Господа нашего за то, что неведома такая великая сила, которую бы время не превратило в прах!
Аминь!
Cвидетельство о публикации 532966 © Гарин И. И. 12.08.17 11:02
Число просмотров: 141
Средняя оценка: 0 (всего голосов: 0)
Выставить оценку произведению:
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 215
Из них Авторов: 10
Из них В чате: 0