Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Дата: 17.07.17 11:28
Прочтений: 71
Комментарии: 0 (0) добавить
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт Стиль Word Фон
ЛИТЁНОК. Женская доля. В погоне за судьбой
1
— Девочки, сколько ж можно сидеть на одном месте? Не лето всё ж, вы как хотите, а я домой пойду, чайку попью, согреюсь. Косточки все промёрзли.

— Ну ты даёшь, подруга! Тепло ж ещё, бабье лето, солнце ещё греет.

— Ну тебя, Зина, может, и греет, но это тебе, толстушке, хорошо… Вон сала-то сколько скопила! Тебе опасно на солнышке греться, — сало своё растопишь!

И старушки дружно захихикали, просто так, беззлобно, для поддержания разговора.

Однако «девочки» — так себя величают бабули с юности, не признавая слово «женщины», отрицая половой признак, а «подружки», «сударыня» давно исчезли из городского лексикона, — «девочки» и впрямь удобно устроились на бульварной скамейке возле дома.

Конечно, можно и разойтись по квартирам, но тоскливой правды одиночества никто не хотел признавать, во всяком случае, вслух.

Поплакаться можно и в одиночестве, а в компании… не для того собрались.
Мягкая безветренная осень, уверенно не сулившая унылых дождей, стелилась жёлтыми листьями по дорожкам вокруг блочной девятиэтажки, скамеек; редели листвою берёзы, черёмуха, рябины, всё более обнажая всё ещё синее небо.
Но в предчувствии серой, унылой непогоды деревья смиренно поникли верхушками, принимая обречённость неминуемых холодов…
Жаль поэтому «девочкам» лет за семьдесят расходиться по домам, ещё насидятся в одиночестве в своих квартирах. Вот и затеяли безвинную перепалку меж собой, лишь бы посмеяться над толстушкой Зиной, тощей Наташкой, Ленкой, сияющей новым зубным «мостом», Тамаркой в обновке: красная куртка с внучкиного плеча, сидевшая на ней, как на курице — сарафан…
Никто из старушек не задумывался над тем, что они дорожат своим общением, сплочённым схожими проблемами.
Все жили одиноко, не хвастаясь своими давно взрослыми внуками, которые навещали своих «бабулек» кто из вежливости, редко кто по сердечности, а кто и за лакомой «подачкой», — «бабуль, зачем тебе такой красивый сервиз? Отдай нам лучше, ты ж им не пользуешься, ну что он зря простаивает?».
Однако сильный, крепкий здоровьем внук даже не предполагал, что, отдай ему сервиз, уйдёт из бабулькиной жизни кусочек памятного прошлого — счастливого и светлого. Вот и хранят они в шкафах «барахло»: девичьи платья с оборками, сапожки на каблуках, в которые уже не влезут старушечьи ноги, скрученные подагрой; немецкий сервиз на шесть персон, с тонкими блюдечками с пастушками; изысканные, прозрачные, звонкие фужеры из богемского стекла, — подарок на свадьбу…
Слёзки бабульки польют дома, а здесь, в старушечьем обществе, можно и нужно пофордыбачиться, покочевряжиться, повыпендриваться, — чем грубее слово сказанное, тем менее ранима душа страданиями невысказанными…
— Ты, Ленка, зубами-то новыми не сверкай, а то собаки завидовать будут!
— Ну сказанула, ну даёшь! — и хи-хи да ха-ха бабульки.
— Тамара, одолжи куртку-то свою красную, я перед соседом-старпёром пройдусь, может, и заглядится на меня! — и опять хихоньки да хахоньки, утирание платочком глаз от слёзок, выступивших от рьяного смешка.
Только одна задумчивая Лида редко встревала в незлобные прибаутки.
Лида моложе подружек своих, ещё бабье в ней осталось: походка лёгкая, фигурка стройная, волосы стрижёт ну впрямь как девушка, даже чёлку оставила, в ушках серёжки дешёвые, со стёклышком вместо камушка.
И одевается Лида, будто ей двадцать неспелых лет, а ведь уже на пенсию вышла года четыре как, да не остепенилась. Сидит рядышком со всеми на скамейке, как воробушек, улыбнётся шутке, а когда все хохочут, лишь улыбнётся, не выскажется.
Однако старушки давно приняли её в свою компанию: Незлобива Лида, не отбреет просьбу какую, помочь всегда готова. Но на лице её печаль не сходит, даже когда улыбается. Сунулись было бабульки прознать про грусть Лидину, но впустую: скрытная Лида, про себя — ни гу-гу.
Однако замечали подруги, что точит её какая-то боль. Но ведь не вдова, бездетная, значит, и проблем нет, живи в своё удовольствие, не то что бабки Наташка, Ленка, Зина и другие.
Нда, жизнь — сплошные слёзы: в молодости — от радости, в старости — от горя. И неизвестно, что лучше: семья со всеми её проблемами, когда на себя лично и минутки нет, всё детям да мужу. А сколько страхов пережито за детей, их жизнь и здоровье, пока вырастут?!
А и выросли — ничего, конечно, не помнят, малые были, а взрослые… Разбежались кто куда, кто по городам, кто и рядом остался, а соки последние забирают: внуков, радость бабушкину, теперь вытягивать надо.
Но вот и внуков подняла — всё, и стала вроде хлама в шкафу. Дочки взрослые, сами хлебнув женской и материнской доли, ещё ничего, а вот сыновья…
Теперь только и осталось — над настоящим своим подшучивать, а про прошлое лучше не думать, сердце и так колет болью, так ещё и мучить его страданиями?
Уж лучше валокардинчику накапать в мензурку, улечься в горькую холодную постель — и, прости господи, заснуть абы как.
Потому и завели бабульки тявкалок ушастых — собачонок отрадных: и дома не одна, и поговорить с кем есть, и приласкаться. Или кошку, всё-таки заботы — не о себе…
А вот Лида… Особняком она, как сорняк в укропе. Давно живёт в одном доме с ними, бабульками, а ничего про неё не знают толком: одна — и всё тут. А спросишь: твои-то где? — невесело улыбнётся, сморщится, махнёт рукой: мол, неважно.
Но зато сердечная, сочувствовать умеет, а главное — слушать. Не осудит никого, но и не соврёт, где хотелось бы… С плеча, что называется, не рубит, но и непонятно, что сама-то думает, мнение своё не выдаст.
Завидовать подружки Лиды не завидуют: у Лиды судьба, пожалуй, похуже ихней. Но догадываются, что не познала Лида материнства: фигурка девчачья, плоский живот, явно нерожавшие бёдра, не раздулась Лида вширь и вбок, как другие. Стрижка каре молодит Лиду, сзади её вообще за девушку принять можно, да и с лица не сразу разберёшь года — морщинки горькие у губ есть, в уголках глаз тоже, а само личико гладкое, бледное, конечно, да откуда ж румянам быть? Слово-то такое «румянец» вообще народ забыл…
Лида, в отличие от «девочек»-подружек, всегда в джинсах, брючках, а сумок с ручками никогда не носит: всё рюкзачок у неё на спине болтается, с карманами да с «молниями».
Любопытно всё же знать: почему Лида с кошёлкой не ходит по магазинам? Бабское ли дело с рюкзаком, как молодица, шастать?
Но Лида отворачивается от вопросов: удобно, мол, руки свободны, хотя, конечно, кошёлка лучше, наверно…
Знают бабульки, что живёт Лида одна, но почему — не ведают. Иной раз мимо их скамейки пройдёт мужик — по походке судя, крепкий ещё, и они давай Лиду сватать с присмешками:
— Ой, Лидок, беги-догоняй, мужичок видный вроде.
— Эй, мужчина, вы что ж нашу красавицу стороной обходите? Счастье своё упустишь, мужик! Наша Лида-то загляденье просто, а ты — мимо!
И снова — хи-хи да ха-ха, Лида улыбнётся, глядя на подружек, как глядят на шаловливых детей: мягко и мило.

…Наташка-худоба в плаще (модница всё такая же) подпоясалась потуже:
— Девчонки, а и вправду холодает. Я всё же домой побежала.
— Побежала она, как же! Карга худющая. Сказала б лучше: «я похромала», а то: «побежала»!
— Это точно, я уж и забыла, как бегают.
— А прыгают — не забыла?
— Да ладно вам, девчонки, язвить. Обед уж скоро. Режим в нашем возрасте — основа долголетия.
— Это точно. Я вот однажды, зимой было дело, темно, села обедать, а оказалось, что это уже ужин. Спутала.
— И чего? Два раза поужинала?
— Нет, девочки, самое страшное — это когда стоишь, как дура, глядишь на таблетки свои и вспоминаешь: выпила или нет?
— Ой не говори.
— Перенедовыпить лучше.
— Чего?
— Всё, девочки, разбегаемся. И вправду запрохладнело.
Опустела скамейка, вскоре неслышно накрыли её опавшие листья берёзы. Ещё день, ещё шумно во дворе, но вот уже и ветерок зашуршал в рыжей, сухой травке газонной, попритихли воробьи, удлинились тени.
Но жизнь дворовая не утихла: настаёт время молодёжи; вскрики, громкие разговоры, споры с пивком — всё на тех же лавочках, где только что судачили старушки.

Лида, придя домой, совершенно не знала, чем себя занять. Читать? Лучше на ночь, чтобы уснуть. Стирать? Неохота. Да и какая разница — сейчас постирушку устроить или завтра? Есть не хотелось. Телевизор — скука, одни кошмарики. Старые фильмы посмотреть? — так их уже наизусть знаешь.
Села Лида в любимое старое кресло — и вдруг почувствовала, как к горлу подступает тоска, будто предсмертная, ужас ледяной сковал душу, она и испугалась неизвестности, и… подумала об этом с облегчением.
Встала Лида и зачем-то потянулась к стеллажу со стеклянными дверцами. Зачем она достала самый дальний, в синем бархатном переплёте фотоальбом?
Тоску разводить — в прошлое окунуться, душу в клочки раздирать, да и не верится: она ли это? Такая хорошенькая, молодая, улыбчивая? И где они, друзья и подружки? И живы ли вообще? Наверно, все стали такими же, как Зина, Наташа, Лена, Тамара…
Раздобрели телом и остыли душой, вот что страшно. А впрочем, не это страшно, лучше забыть всё, не задумываться о жизни, прожитой впустую, и такой же пустоте ныне и впереди.
Лида взяла альбом, снова уселась в кресло и никак не решалась открыть тяжёлый переплёт… И наконец открыла, перевернула страницу… Женька…

2
…— Лида, я очень прошу тебя, оставь Женьку! Я люблю его, понимаешь?
— Ну а я что? Мне он тоже нравится!
— Тебе нравится, а я — люблю!
— Ну а что я могу поделать, Света? Он же сам на меня вешается. И потом, он завидный ухажёр: цветочки, конфеты… А завтра он меня пригласил в театр, между прочим, Большой. Что ж я ему должна отказывать? Я в Большом не была сто лет, билеты дорогие и не достать, а Женька, как он говорит, два дня в очереди за ними стоял.
— Лида!!! Так ты что, из-за театра… с ним…
— Не только. Он мямля, из него верёвки вить. Что скажу — то и сделает. На цыпочках будет передо мной ходить.
— Но ты же не любишь его! Так — не любят!
— А как любят, ты, конечно, знаешь, да?
— Я… да… Я не могу без него. Лида, ты же моложе меня, намного, ты ещё действительно кого полюбишь, и у тебя счастье будет! А я… Мне скоро тридцать, а я до сих пор…
— Так вот в чём дело! Последний шанс? Ну ладно. Всё. Ты уходи, Света. Я не отступлю.
И хитро прищурившись:
— Ну вот если он сам от меня откажется, тогда — подбирай барахло.
— Лида!!
— Всё, разговор окончен, — и Лида отвернулась от подруги к зеркалу, расчёсывая массажной щёткой роскошные пышные волосы. — Может, стрижку сделать? Сейчас каре в моде.
Зарёванная Светка кинулась вон из комнаты, рыдая и закрыв лицо ладонями.
А Лида стала рассматривать себя в зеркале: стройная, женственная, грива волос соломенного цвета растеклась по плечам, немного угловатые плечи — ну это из-за худобы, ерунда, зато ноги длинные, обтянуты джинсами, которые не все носят, за ними ещё побегать надо или в очереди простоять несколько часов. А вот Женька ей достал. Интересно, откуда у него деньги при нищей зарплате мнс (младшего научного сотрудника)?
У неё был день рождения, кругленькая дата двадцать лет, считать легко — от пятидесятого. Застолья как такового не было, гуляли на природе, как всегда. Уехали на электричке до Загорска, потом пешком, рюкзак больно оттягивал плечи. Женька заметил — и всю дорогу нёс и свой, и её. От ревности побледнела Светка.
Вообще-то Женька Лиде нравился: высокий, аж под два метра, стройный, да ещё блондин, глаза серо-голубые. Ну и пусть нос чуть с горбинкой, зато плечи как у настоящего мужика — косая сажень в плечах, так говорят про силачей.
Вот пусть и несёт рюкзак, захотеть — Женька и её понесёт на руках… Втюрился, бедняга. Пусть, там посмотрим.
В берёзовой роще, на полянке, поставили палатки, ребята быстренько сколотили стол, даже лавочки, на рогатине повесили котелки, на шампуры нанизали свининку для шашлыка, из «горячительных напитков» было две бутылки водки для ребят и рислинг для девушек. Расстелили клеёнку на столе, в мисках разложили помидоры, солёные огурцы, картошку в мундире, яйца варёные, хлеб — пиршество готово.
Народ всё молодой: самые старшие — Петрович, старик, ему уже тридцать два, и Светка, под тридцать. Петрович женат, но жена отказывается рожать, фигуру бережёт, жёстко бдит его моральные устои, поскольку он не упустит момента с любой согласной «юбкой»…
Все об этом знали, жена догадывалась о его бесконечных изменах, но… не пойман — не злодей. А ребята любили Петровича за его юмор, оптимизм, обаяние. И вообще, какое им дело до его личной жизни? Ну ухлёстывает он за девчонками, так они и сами не против. На это есть профком и партком, вот пусть они и разбираются, и если некоторые блондинки, шатенки и брюнетки сами на Петровича кидаются, то в чём он виноват? К тому же он всегда и со всеми чрезвычайно вежливо обходится — и с подружками своими многочисленными, и с ними, друзьями.
…Вот и теперь на день рождения Лиды он испросил у неё разрешения привести с собой в компанию ещё и какую-то Веру. Лида, улыбнувшись, разрешила и с любопытством рассматривала, сидя на кочке у сосны, новую пассию Петровича. Ничего, симпатяшка кудрявая. Есть у Петровича вкус.
Лида, конечно, не проговорится его жене, как и другие ребята, но с первого же взгляда на Веру Лида поняла, что та не на шутку втюрилась: так же смотрит Светка на Женьку, как Вера на Петровича… Как Маринка на Борьку… Ну все перевлюблялись, дурёхи, а это мешает жить полной жизнью, убивает свободу, причиняет страдания, неприятности, беспокойство.
Однако застолье в разгаре, шутки, смех по поводу и без, тосты, поздравления, а позднее, когда уже замигала первая звезда, когда все собрались в кружок на брёвнышках и оранжевое пламя костра осветило лица, — началось главное, ради чего друзья и собирались в какой-нибудь сосновой или берёзовой глуши на берегу речки или озера, — гитара, душевные песни, братское единение, лёгкая необъяснимая грусть или, наоборот, буйное веселье, хохот — в зависимости от песни.
А песен знали много, и только «запрещённые» — бардовские. Их распевали у всех костров и на кухнях, они стали частью жизни, откровением собственной души и мыслей. Собственно, даже всё человечество ребята делили на наших и не наших — тех кто знал, любил бардовские песни, и тех, кто к ним равнодушен, — потерянные люди.
«Ты у меня одна, словно в ночи луна…» — и двухголосие выдавало нежность, которую разделяли все усевшиеся рядышком в ночи у костра, под лёгкий треск веток, голубые вспышки пламени…
Лида тоже любила такие посиделки, завидовала тем, кто умеет играть на гитаре, но она не сходила с ума от песен, как, например, Инка, для которой нет ничего важнее, чем друзья у костра и гитара до утра.
Светлая майская ночь выдавала серебро речки, на берегу которой догорал их костёр, и вот уже некоторые парочки разбрелись по берегу, кто-то уже завалился в палатку спать.
Страдающая Светка подбрасывала веточки в тлеющий костёр и старалась не расплакаться, когда боковым зрением заметила, как Лида, кокетничая с её любимым, уводила Женьку в лес…
Светка понимала, что Лида не допустит поцелуев, которые к чему-то обязывают и вообще это нечестно, но ей было жалко себя и… Женьку, напрасно, бессмысленно ухаживающего за бездушной Лидкой…
Вот у Маринки с Борькой вроде что-то решено, дело идёт явно к свадьбе, да они оба и не скрывали своих отношений. У обоих счастливые лица, одинаковое выражение уверенности друг в друге.

…Утром, когда встали только дежурные по кухне Лариса и Игорь, чтобы разжечь костёр, сварить кашу и вскипятить воду, когда остальные отсыпались крепким молодым здоровым сном, — весёлая перепалка лесных птах никого не могла потревожить.
По реке проплыла бесшумно байдарка, за ней вторая, оттуда на берег с любопытством поглядывали такие же молодые ребята с девчатами, тоже в штормовках. Дежурные Лариса и Игорь помахали уплывающим вслед — молча, чтобы не разбудить своих, причём Лариса — даже не выпуская половника из руки.
Так приветствуют друг друга незнакомые, но не чужие люди.
Когда все уже встали, умывались в речке, ребята пошли за дровами, девушки кто делал зарядку, кто расчёсывал волосы, — Света искала глазами Женьку и напряглась, когда заметила, что из глубинки леса вышла весёлая, даже игривая Лида, а вслед за ней уныло плёлся Женечка…
Предчувствие обожгло Свету, она поняла сердцем, что между ними что-то произошло, и это в её пользу…
Лида небрежно присела рядом со Светой, на бережку, обмахиваясь веточкой от комаров.
— Что… случилось, Лида? Почему ты такая…
— Какая?
— Возбуждённая… или чему ты улыбаешься?
— А разве это плохо? Смотри, какое замечательное утро! Как хорошо! Я проголодалась. Не знаешь, какую кашу сварили дежурные? А здорово вчера мой день рождения отметили?
— Лида… Я же вижу, что… что между вами что-то произошло…
— Вот именно, Светка, что ничего. Ну погуляли. Да не бойся ты, не целовались. Ты же знаешь, у меня с этим строго. Вот когда сама захочу, тогда… А пока не с кем, мне все ребята — средний род, все просто хорошие товарищи.
— А… а Женя?
— Слушай, Света, ты хотела — получи своего Женьку. Мямля он и тряпка. Мне нужен сильный, даже немного властный парень.
— Женя не тряпка, он просто скромный.
— Ну вот и забирай своего скромника. Мне не надо.
Света было обрадовалась, но всё-таки ей было любопытно: что между ними произошло?
— Да ничего, говорю тебе.
И доверительно на ушко:
— Понимаешь, я же понимала, что он не зря меня повёл в лес, подальше ото всех…
У Светы дрогнуло сердце…
— …конечно, чтобы целоваться. Я и говорю: «Ну что, чего ждёшь?» А он мямлит что-то, руки не распускает, будто ему требуется моё согласие! Умора! Я ему говорю, что на комсомольских собраниях он гораздо активнее, а он опять жуёт слова про любовь взаимную.
— Лида… он нерешителен, да, но он порядочный и…
— Всё, забирай это барахло, дарю. Пойдём завтракать, вон уже Лариска-дежурная половником по котелку долбит — созывает народ. Да не расстраивайся ты, ерунда всё это.

…Три дня и всего две ночи стоял небольшой палаточный лагерь на берегу реки. Отчаянно цвела где-то недалеко черёмуха, запах её цветения доносился и до их стоянки.
Всё это время кто-то рыбачил, кто-то тёр котелки после каши, запасали дровишки, не трогая, конечно, живых деревьев, убирали территорию, разучивали песни, загорали, а купаться ещё было холодно — отдыхали бездумно, от души и для души.
И всё это время Светка незаметно следила за Лидой и Женей: нет, действительно между ними всё кончено. Лида как ни в чём не бывало иногда даже дружески подтрунивала над Женькой, правда, и других ребят не забывала при этом.
Женька, как побитая собачонка, боялся смотреть Лиде в глаза, вздыхал тайком, но своё общество наедине Лиде не навязывал.
«Останемся друзьями», — говорится в таких случаях, но даже сама Света понимала, что друзьями можно остаться, если были какие-то более серьёзные отношения, но их никаких не было, значит, Женя действительно свободен, и можно действовать, бороться за свою любовь!
Ну подумаешь, дарил ей цветы, ну в Большой сводил, делал подарки. Ну и что? И, облегчённо вздохнув, Света скинула с души тяжёлый воз мучений…

3
…Прошло два года. Лида училась уже на третьем курсе в инязе, как все называли институт иностранных языков, куда попасть было очень даже непросто; удивительно, но Лиде не понадобилась протекция, то есть блат или знакомство, он поступила сама и легко, её английский был в совершенстве, как будто она жила в Лондоне несколько лет: безупречное произношение, свободное владение языком.
Лондон… Какой там Лондон, когда и в дружескую Болгарию не просто попасть. И училась Лида легко: отличная память, усидчивость, а главное — вдруг повезёт и после института ей засветит блестящее будущее где-нибудь за границей?
Лида очень хотела повидать мир, но эта нереальная мечта оставалась за пределами возможностей. Но вдруг повезёт, и она познакомится с каким-нибудь дипломатом или с тем, кто по роду своей деятельности бывает за рубежом?
Она честно призналась себе, что выйти замуж «на время», лишь бы побывать где-нибудь в европейской стране, — нечисто, но если этот дипломат будет ещё и нормальным мужиком, не размазнёй, как Женька, то… почему бы и не потерпеть?
Однако дипломаты на дороге не валяются, годы шли, и кроме своих же ребят, друзей в доску, но «среднего рода», приличных знакомств не было.
Однажды на студенческой вечеринке «на горизонте» возник интересный типаж.
Квартирка была так себе, но это Лиду не касалось, она не чувствовала себя чужой, все с одного курса, последнего, но всё же обычная пирушка под магнитофон ей не принесла удовольствия. Куда как лучше — на природе, у костра…
Лида вздохнула, но, не умея унывать, встряхнулась и пошла танцевать по зову интеллигентного с виду парня. Редко встретишь такого породистого кудрявого блондина, одет прилично, чисто и аккуратно.
Однако она была неприятно удивлена, когда парень развязно прижал её к себе и обхватил Лиду свободной рукой гораздо ниже талии. Не размазня — это хорошо, но хамская уверенность в безотказности — это, пожалуй, ещё хуже. И Лида дала парню хороший отпор:
— Так. Стоп. Меня, кажется, пригласили танцевать, а не щупаться. Пшёл вон, — и резко оттолкнула парня.
Лида ушла, с достоинством, нисколько не жалея о своей грубости, а придя домой, совершенно забыла о нахале: к чему тратить нервы и переживать? Бессмысленно.
Каково же было её удивление, когда на следующий день у входа в институт к ней подскочил вчерашний хам — с букетом астр и начал извиняться, жалея о своём поступке: просто он не умеет пить, а на вечеринке расхрабрился и позволил себе…
Лиде это было совершенно не интересно, и она с презрительной гримасой, глядя под ноги парню, заявила ему, что ей совершенно безразлично то, что он вчера расхрабрился, что позволил себе…, что извиняется, что недостойно вёл себя, и вообще отзынь.
— Лида… прости… Я дурак, всё испортил, но ты мне очень нравишься…
— Ну и что? Мало ли я кому нравлюсь? Какое мне дело? Отстань, — отвернулась и тут же забыла про него, растерянного, с упавшим букетом.
А вот что Лиду серьёзно разволновало, так это неожиданная встреча со Светкой, в троллейбусе.
Света была заметно беременна, раздалась вширь, волосы собраны в «хвостик». Но даже не только это смутило Лиду, не только «безобразная» фигура Светы, а лучистый, мягкий и счастливый взгляд бывшей подруги.
Света была не одна, её нежно и крепко поддерживал, вероятно, муж, и в каждом его движении была трепетная, мужская забота о жене.
Они вместе проехали несколько остановок, Света познакомила Лиду с Валерой, объяснила, что они едут в женскую консультацию, что ей скоро рожать — и всё это с нежной улыбкой, с радостным блеском в глазах, взглядом куда-то в себя...
«Ненормальная всё-таки эта Светка, с ума сошла — фигуру портить», — но вслух, конечно, Лида пожелала счастья, но… резко смолкла, заметив, как Валера, придерживая жену от лишней тряски в троллейбусе, коснулся губами волос Светы и даже вдохнул их запах…
Лида смутилась: она впервые столкнулась с проявлением истинной мужской сдержанной нежности…
Когда Лида собралась выходить на своей остановке, Света прильнула к подруге и жарко зашептала ей в ухо:
— Лида, милая, как я тебе благодарна!
— Мне? За что?!
— Если бы ты не отвадила меня от Жени, это было бы ужасно, потому что тогда я не встретила бы своего Валерку!

...Лиде был прямой путь в аспирантуру, она, везунчик, отнеслась к этому спокойно, почему бы и нет, раз ей повезло.
На кафедре зарубежной литературы на неё обратил внимание молодой доцент Стас Валерьевич. Девушка способная, умненькая, привлекательная, спортивная, но не в этом дело.
Стас незаметно сам для себя увлёкся Лидой всерьёз, и на лекциях даже иногда «тормозил», заглядевшись на Лиду, сидевшую в первом ряду, явно раздумывавшую над его выводами; в отличие от других аспирантов, слепо конспектирующих лекцию.
Лида искренне была удивлена, когда Стас, мучительно искавший предлог, подстерёг Лиду у выхода из аудитории и прямо выпалил:
— Лида… Я… мне нужно поговорить с вами.
— Я вас слушаю, Стас Валерьевич.
— Нет-нет, не здесь… Напротив есть очень приличное кафе, вот если вы не откажетесь, то…
— Конечно-конечно, а что-то случилось?
— Ну как сказать… И да, и нет. Не волнуйтесь, этот разговор не касается аспирантуры. К вам нет никаких претензий.
— Н-н-ну хорошо.
…Лида и Стас сели за маленький столик в действительно уютном и приятном кафе. Им предложили меню, но Лида сразу же, немного смущаясь, попросила мороженое, Стас заказал кофе.
Не зная, с чего начать, Стас, чувствуя себя мальчишкой, школьником, который пригласил в кафе одноклассницу, робел, изводил сам себя тем, что, не разобравшись до конца в своём чувстве, и Лиду заманивает в свои противоречивые сети.
Неудачные два-три прошлые знакомства с девушками приучили его к мысли, что он, Стас, либо непривлекателен, либо не слишком умён, либо ещё что-нибудь, но с девушками ему явно не везло.
Он не был самоуверен до глупости, но уверен в своих убеждениях; он воспитан и не развязен, но податлив и скромен; он не идеалист, но готов верить в искреннюю дружбу и любовь, — словом, Стас, словно подросток переходного возраста, несмотря на приличный возраст, не имел того достаточного жизненного опыта, чтобы стать циником.
И теперь, когда он сидел напротив Лиды, он с ходу мучительно искал объяснение их встрече, а точнее, свиданию, но огорошить Лиду своим признанием Стас не решался.
Лида же, увлечённая пломбиром, даже не догадывалась, что речь пойдёт именно о том, что её волновало меньше всего: признание в любви. Ей и в голову не могло прийти, что её пригласил в кафе не Стас Валерьевич, доцент, а Стас — влюблённый мальчишка, взволнованный и робкий.
Облизывая аппетитно ложечку, она спросила:
— Так в чём дело, Стас Валерьевич?
— Давайте просто Стас…
У Лиды взметнулись брови, но, по-прежнему не догадываясь, она про себя подумала, что вот, мол, интеллигенция желает быть ближе к народу, но всё-таки что ему от неё нужно? Не зря же он угощает мороженым?
Наконец Стас решился:
— Лида, к вам действительно нет претензий по учёбе, но… Как вам сказать… Просто вы мне не безразличны… Вы мне очень симпатичны… Ну я не знаю… Мне просто захотелось пригласить вас, чтобы… чтобы… побыть вместе с вами вне института… Вы сердитесь?
Лида была удивлена, но не тронута его словами и робостью. Она даже растерялась, ведь это не парни-сокурсники, навязывающиеся ей, — не отбреешь, всё-таки солидный человек, её преподаватель. Втюрился, что ли? — догадалась Лида.
В планы Лиды не входило замужество, но почему бы не «погулять» с тем, кто ей действительно будет интересен и приятен? А Стас? Он каков?
И она внимательнее, по-женски, бегло оглядела его, прислушиваясь сама к себе: что он к себе вызывает? А ничего, пусто. Однако и обидеть нельзя.
— Честно признаться, Стас Валерьевич…
— Стас.
— Ну да, Стас. Вы застали меня врасплох. Я совершенно не готова что-либо вам ответить. Спасибо, конечно, за вашу искренность… А знаете что? Мне мало мороженого внутри… нет-нет, я не хочу ещё порцию, мне теперь хочется холода и снаружи: пойдёмте на улицу? Там свежо и морозно. Ну как?
Да Стасу было всё равно куда — лишь бы рядом с ней.
Лида в гардеробе заценила коричневое шерстяное пальто Стаса, явно не из ГУМа, ондатровую шапку, перчатки из тонкой кожи… Ну конечно, не студент же. Однако и Лида была не побирушка с рынка.
Они шли без цели по московским улицам, неожиданно разговорились на разные темы — раскованно, свободно. Лида иногда вприприжку обегала Стаса, она не кокетничала, просто это было её привычкой, а Стас улыбался счастливо и окончательно понял, что «втюрился»…
Московская зима ненадолго преподносила такие подарки: безветренно, крупные редкие снежинки не спешили к земле, а кружились в воздухе, неслышно опускались на ветки, опушая их, на пальто и шапки, лица и воротники: дышится освежающе легко, морозец приятно пощипывает щёки, нос, и забытый горожанами румянец украшает щёки.
Стас и Лида увлеклись прогулкой, — ранние зимние сумерки «съели» яркие рекламные трафареты, разноцветные лампочки, развешанные по деревьям, фасадам домов.
А они всё шли и шли. Лида хохотала, когда Стас, увлекшись и забывшись, став самим собой, образно изображал своего деда-охотника, выслеживающего с ружьём волка… Или того же деда-рыбака, уснувшего в лодке и уронившего удочку в воду.
А Лида доверительно рассказывала Стасу о своих друзьях-байдарочниках, о ночёвках в лесу на реке, о костре и песнях. Стас любовался ею, ловя каждое слово, — и она становилась всё ближе и дороже.

…Новый год они встречали вместе. Стас не торопил Лиду, ничего не требовал от неё: просто встречаться, ходить в театр, кино, на лыжах и на каток — это счастье! И хотя его переполняли мужская нежность и здоровое влечение, единственное, что Стас позволял себе, это поцеловать её руку или как бы ненароком коснуться её плеча, руки или щеки — но не более.
Лида ценила это, ей действительно было интересно со Стасом, особенно когда они перешли на «ты», — но не более. В душе Лиды ничего не трепетало, она никаких планов не строила насчёт Стаса. Захоти она — и, конечно, засветит прямая дорога в загс, а там всё то, что лишает человека свободы, накладывает обязанности, да ещё и — куда ж деваться? — рожай и мечись между кухней, стиркой, пелёнками, коляской…
Ну уж нет, её, Лиды, будущее видится ей другим. Да, конечно, и она уже далеко не юная, но… вся жизнь впереди, ещё успеется! А пока ей интересно со Стасом — и ладно.

…Наконец пришло время, когда Стас, вопреки Лидиным убеждениям, уже «перезрел», — он хотел именно того, чего не желала Лида: семью, детей, любимую жену.
Но как только он решительно заговорил об этом, Лида нахмурилась — и дала неожиданно жёсткий отпор. Она не преследовала цели «пользоваться» расположением Стаса, она даже на лекциях без наигрыша вела себя, как обычно на лекциях любого преподавателя. Но как только Стас уже не намекал, а открыто «просил её руки», она несдержанно напомнила ему, что с самого начала их отношений она закрыла «эту тему».
Ну почему?! — удивился Стас, ведь он уже не «первой молодости», да и ей уже пора всерьёз задуматься о будущем.
— Вот именно! — горячилась Лида. Ей нужно жить — сейчас, а не где-то там «потом», её будущее — в её же руках, и она не собирается записываться в кухарки и няньки! И вообще, что за странные понятия — жить по расписанию: школа, институт, замуж, дети, внуки, старость — и «ку-ку»?
Стас был сражён, поражён убеждениями Лиды.
— Ну Стас, тебе так плохо со мной? Мы так весело проводим время! Я закончу аспирантуру, а там посмотрим…
Но что-то случилось со Стасом. Он смотрел на любимую будто впервые. Что-то сгорело в нём. Он испугался неожиданной пустоты в душе — резко, внезапно, будто освободившись от назойливой боли.
И пусть он молча и спокойно помог Лиде надеть пальто, по привычке подал ей шапочку и перчатки — они собирались в филармонию, — но в один миг Лида стала вдруг чужой, недоступной.
На концерте — а была органная музыка — Стас даже не слушал, как обычно с наслаждением, орган, а углубился в свои мысли, изредка взглядывая на Лиду и поражаясь противоречию в ней: было заметно, как она наслаждается музыкой, и в то же время как можно с такой чёрствой душой понимать такую музыку?!
После концерта Стас уже из вежливости проводил Лиду домой; в такси они молчали, Лида предчувствовала что-то нехорошее. И впрямь: Стас даже не вышел из машины, сухо попрощался с ней, и она поняла, что это — конец.
Ещё можно было вернуть Стаса, ещё возможно «одуматься», а не терять такой «кадр», но вместо этого Лида в сердцах крикнула вслед отъезжающему такси:
— Ну и чёрт с тобой! Подумаешь! Жила без тебя — и дальше совершенно спокойно проживу!

4
…Лида закончила аспирантуру и удачно, уже по рекомендации, устроилась на работу переводчиком в Бюро переводов, англоязычный отдел.
Ей светила хорошая перспектива — твёрдое знание двух языков, внешняя привлекательность, весёлый нрав. У Лиды появились новые приятели, подруги — все её коллеги.
Старые друзья постепенно уходили в тень прошлого. Да и ночёвки в палатке уже не увлекали, как прежде, к тому же и для здоровья вредно: холодные рассветы с росой, сырость, тянущая спину, борщ в котелке, в антисанитарных условиях, змеи в болотах… Нет уж, романтику надо оставить юности, всему своё время.
К тому же надо держаться за свою работу: время шестидесятников сгинуло, в стране громадные перемены, непонятно что творится, надо удержаться на плаву, иначе не только сахар, водка и сигареты, но и саму жизнь и карьеру будут продавать по талонам…
Лида по-прежнему не задумывалась: а что дальше? Но первые морщинки, которые твёрдо укрепились возле губ и глаз, её настораживали. Телефон, который в молодости чуть ли не трясся от собственного надрывного звона, раздражая бесконечными звонками, — вдруг смолк, во всяком случае, не одолевал, как прежде, настырными разговорами.
Теперь, наоборот, она удивилась: куда все подевались? Она всем была нужна, все хотели её видеть, парни домогались её внимания, звали или в кино, или погулять, или в «компашку».
Вдруг стало тихо. Нет, ей звонили, конечно, но не так часто и без приглашений куда-либо, и не просто поболтать-потрещать, посплетничать, то, что у девчат называется «пообщаться», — звонили более по делу, напоминали вежливо о чём-либо, справлялись о здоровье, а это больше всего бесило Лиду: если докатились до того, чтобы интересоваться здоровьем, значит, настал какой-то переломный период жизни, в котором нет ничего важнее, кроме здоровья.
Коллеги удивлялись или равнодушно узнавали, что Лида не замужем и даже не «разведёнка», но это, в общем, никого не волновало, потому что многие уже были женаты, уже были дети, и именно это отдаляло Лиду от плотного общения семейных коллег.
Ей неинтересно выслушивать про первый шажок сыночка, про успехи дочки в первом классе, про лентяя-лоботряса, у которого на уме только двор и улица, про Новый год с Дедом Морозом и подарками, хотя и дорого, про новые фужеры из чешского стекла, которые отхватили с мужем «по случаю», про сказки на ночь и так далее.
Лида ещё не начинала задумываться: а что ей, собственно, интересно, если прошлое уже не волнует, настоящее тускнеет, а будущее — в тумане?
Однако, отбросив подобные намёки к самой себе, она рьяно бралась за работу, более того, намечалась командировка в составе делегации в тот самый Лондон, который когда-то казался верхом мечты.
Лида удивилась сама себе, почему она не испытывает щенячьего восторга от исполнения давнишней мечты? Что происходит?
Однажды она запоздало, чуть ли не с последним поездом метро, возвращалась домой. На душе было неспокойно, даже почти тревожно.
В вагоне было несколько человек. Лида дремала, боясь проехать свою остановку, но вагон так уютно покачивало… Она не сразу поняла, что кто-то плюхнулся к ней рядом на сиденье. Только немного приоткрыла глаза, сквозь дрёму раздражённо подумала: места, что ли, мало?
— Нет, это точно она.
Лида окончательно пробудилась и гневно уставилась на мужчину лет сорока:
— Что, это новый способ знакомиться? Места мало, что ли? Вагон пустой, нет, вот надо обязательно настроение испортить.
Но мужчина не среагировал на грубость, а улыбался и даже шлёпнул Лиду по колену:
— Ну точно, она!
— Ну знаете!
— Знаю! Конечно, знаю! Я всегда математику знал лучше тебя! Привет, Лидка! Не узнаёшь? А говорят, мужики стареют раньше.
— Мы разве знакомы? — уже спокойнее спросила Лида.
— Эх ты, подруга называется!
— Какая подруга? Кто? Я? Я вас не знаю.
— Приехали… Нет, не в смысле остановки, а в другом смысле — не узнаёшь, Лида. Ну помнишь, я тебе списывать алгебру давал за… поцелуй в щёчку, а? — и он рассмеялся, не пошло, а как обычно смеются над милой детской шалостью.
Лида напрягла лобик, сщурилась, что-то мелькнуло из далёкого школьного детства, она вспомнила ту давнюю реальность, но не имя одноклассника.
— Серёжка я, помнишь? Ты меня ещё по башке портфелем шмякнула, правда, не помню за что. Наверно, было за что, зато я с того удара поумнел, — и Серёжа рассмеялся открыто, красиво, белозубо.
Лида, поднатужившись, вспомнила друга детства, но без энтузиазма. Ну да, было дело. Только к чему ворошить то, что уже прошло? И что теперь — охать да ахать, причитать «как молоды мы были»?
Но из вежливости надо было что-то сказать этому возмужавшему другу детства:
— Ну ладно. И что? — ничего лучшего Лида не нашла что сказать. Зато честно.
— Как что?! Кстати, ты почему не пришла на двадцатилетие? Наш класс почти весь собрался, всё-таки не просто так вечеринка, а двадцать лет, как закончили школу. Так здорово было! Маринка Бардина, представляешь, так рано замуж вышла, что скоро, наверно, молодой бабушкой станет! Умора! А Славка-двоечник, представляешь, в университет поступил без экзаменов, его, что называется, на биофак с руками оторвали, во даёт! Оля Чемоданова — так она Консерваторию закончила, дурёха.
— Почему ж дурёха? Она что, бездарь? — слегка раздражилась Лида.
— Нет, что ты, наоборот, очень даже молодец, а дурёха потому, что кроме своей скрипки ничего знать не хочет, так и живёт со старыми уже родителями, всё мама да папа, а замуж не вышла, детей не завела.
— А что? Обязательно, что ли? — Лида почему-то разозлилась.
— Ну… — смутился Серёжа, — знаешь, всё-таки предназначение женщины… и… ну как без семьи, что за жизнь?
— Нормальная! — вскрикнула Лида, окончательно выйдя из себя. — Ну что вы все заладили: женись, роди!
Серёжа слегка, на правах школьного друга, приобнял Лиду за плечи, как сестру:
— Да ладно, Лидка. Ты чего вскипятилась? Неприятности? Ну-ну, молчу. А знаешь, давай отметим это дело? Ты, кстати, где живёшь? На Кунцевской?! Так это ж совсем рядом со мной! И как мы не встретились раньше? — Сергей был уверен, что и Лида разделяет его огорчение.
— Вот что, пойдём ко мне, кофейку выпьем. Или коньячку — за встречу.
— Ты очумел?! Я домой хочу. Я устала. И потом, что значит «к тебе»?! К чужому мужику с первой встречи?!
Сергей отпрянул:
— Лид, да ты что? Какой же я чужой?! Мы ж с тобой как брат с сестрой, разве я могу тебя обидеть? Да ради бога. Извини, — Серёжа обиделся откровенно, даже привстал и сел в сторонке…
Лида расстроилась: она действительно была груба, надо было помягче отказать. А почему, собственно, отказать? Серёжка действительно симпатичный, раскованный, говорлив, правда, но он же старый друг…
Лида, оглядывая и рассматривая Серёжу, впервые в жизни, как странно, почувствовала волнительную симпатию к мужчине, не только и даже не столько из-за внешней привлекательности, исходящего от обаяния Сергея, его детской открытости, но… что-то потеплело в её душе, ей даже захотелось уткнуться в его плечо — и выплакаться, сама не знает чему.
Неожиданная перемена в Лиде передалась и Серёжке, он снова подвинулся ближе:
— Лидок, ты чем-то расстроена, а тут я ещё со своими приставаниями, просто я действительно очень рад встрече, я вообще дорожу прошлым: мне это помогает ценить настоящее. Ты извини. Но я провожу тебя, как бы ты ни артачилась. Симпатичные девушки не должны ходить ночью без сопровождения рыцаря! — и он снова слегка прижал к себе, похлопал по плечу…

«В конце концов это не самый плохой вариант — Серёжка… Когда-нибудь это должно случиться… — думала Лида, выходя вслед за Серёжей на его остановке. — Он приятен, обходителен, вежлив и… что-то в нём есть такое… мужественное… сильное. Будь что будет!» — и Лида полностью подчинилась судьбе, видимо, не зря столкнувшей её со старым другом…

Дом, в котором жил Серёжка, очень красивый, современный. Москва строилась, несмотря на трудное, сложное время девяностых. Всё больше появлялось престижных домов — с высокими потолками, просторными лоджиями, уже застеклёнными.
Лида невольно вспомнила, как её тётка в далёкие пятидесятые переезжала в «хрущобу», на окраине Москвы. А теперь это вдруг стал один из самых престижных районов. Как они, дети, визжали тогда от восторга и как тётка смахивала с щёк слёзы счастья, радуясь собственной кухоньке в пять метров, собственной ванной, совмещённой с туалетом… А балкончик! Ну и что, что комнатки смежные? — зато свои!
Да неужели это всё было, и было в её, Лидиной, жизни? Как всё изменилось за какие-то тридцать–сорок лет.
Нынешние дома, конечно, не всем по карману, но они украшают современную Москву и несомненно удобнее и просторнее. На первых этажах размещались магазины, какие-то конторки, а значит, не нужно ставить решётки на первых этажах, загораживать свою жизнь от прохожих плотными занавесками. Да и окна совсем другие, новомодные — пластиковые. Да-а-а…
— Серёж, а как тебе удалось переехать в такой дом? Ты же, да и я тоже, жили совсем не в таком красавце? — спросила Лида, когда они уже входили в подъезд.
Серёжа хитро прищурился:
— Потом расскажу. Да это и неважно, Лидок. Важно, что мы нашлись и сейчас будем пить чай с чем-нибудь вкусненьким.
Лифт поднял их на высокий этаж, пришлось стоять довольно близко друг к другу, но Серёжка этим не воспользовался, а вот Лида…
Она разволновалась, раскраснелась, ей уже хотелось, чтобы он… ну поцеловал бы её, что ли? Ей впервые в жизни захотелось мужской искренней ласки, сильных крепких объятий — не просто абы кого, а именно Сергея.
Она не понимала, что с ней происходит, не считая школьной дружбы, она знает Сергея всего ничего, а её так к нему потянуло… Именно к нему…
Мелкая дрожь, горячее дыхание, хоть сама кидайся на него…
— Ну вот, Лидок, приехали. Сюда.
Он достал ключи. Распахнул широко дверь. Так же широко и обаятельно улыбнулся:
— Проходи, Лидок. И совершенно не стесняйся, брось. Как говорится, чувствуй себя, как дома.
В просторной прихожей, а точнее, в холле горел свет. Из комнаты со стеклянными дверями прямо-таки выскочила маленького роста, в халатике миниатюрная женщина, радостно кинулась к Сергею, крепко обняла, чмокнула и тут же отпрянула от Сергея и стала извиняться:
— Ой, простите, я так обрадовалась, что… Серёж, познакомь же.
— Лидок, это Нюся, то есть Анна, моя жена. Нюся, это моя подружка детства, со школы, Лида. Мы, представляешь, случайно встретились в метро, а уже ночь, да и расставаться жаль, вот я и…
— Ой как хорошо!
— Нюсь, а ты чего не спишь?
— Да как же я усну, не дождавшись тебя?? Лида, милая, пошли в комнату. Мы что будем пить: чай или что покрепче, за встречу, за знакомство? — почти слово в слово повторила слова Серёжки Нюся.
Никто не заметил, как вздрогнула Лида, как перемешались в ней и удивление, и почему-то обида, даже злость, и зависть — а с какой стати? — и ощущение обмана — а кто кого обманул? — и досада, и желание разреветься от всего в совокупности.
Нюся хлопотала на кухне, Сергей усадил Лиду в кресло — «это самое лучшее место в нашем доме».
Так вот что взбесило Лиду: «нашем»… У неё только «моё», «своё» и чужое.
И Лида всё-таки закрыла лицо ладонями и взревела.
Сергей испугался:
— Лидок, ты что?! Что случилось? Ты чего?
Вошла улыбчивая Нюся, торжественно, по случаю, несла поднос с какой-то выпечкой. Естественно, домашней, и, ещё не замечая Лидиной тихой истерики, обратилась к Лиде:
— Вот! Я сама испекла. Серёженька любит мою выпечку… что случилось? Лида, вы что? — и расстроилась, искренне.
Оттого ли, что Нюся опять повторила слова мужа, или от боли, природу которой Лида не понимала, но она вскочила:
— Ну что вы все ко мне пристали?! Оставьте меня… Ничего мне не нужно! — выскочила в холл, схватила пальто и выбежала вон, рыдая непонятно из-за чего.
Сергей так растерялся, что даже не успел выскочить за Лидой…

5
…Проснулась Лида поздно, хорошо, что была суббота.
Но с этого события Лида, всё ещё упрямясь, стала потихоньку понимать, что жизнь её как-то не так складывается. Что-то важное теряет она, что-то проходит мимо.
Она стала задумываться о том, что всегда отрицала, — муж, семья, дети. Она ещё не сожалела и тем более не страдала оттого, что потеряла много возможностей быть счастливой, как все, но именно это — поняла наконец Лида — быть, как все, и бесило её в молодости.
Она вдруг ностальгически заскучала по тому бездумно-счастливому времени, когда ей хватало для счастья друзей, палаточного лагеря на берегу реки, звёздные ночи у костра, незлобные насмешки над Юркой-рыбаком, улов которого за всё утро — пять плотвичек; оранжевые рассветы, сосны, окрашенные на закате в рьяный малиновый цвет; песни, насыщающие душу счастьем красоты, молодости — братства.
Неожиданно ей вспомнился Женька… Она, кажется, только теперь начала понимать, как ему было больно… Стас… Другие ухажёры… И наконец, самое больное — Серёжка… Тот, который впервые заставил её, хотя и невольно, — страдать…
Лида застонала и от обиды, и оттого, что её стойкие, казалось, убеждения сломлены.
Однако надо было вставать, завтракать и вообще что-то делать. Она задумалась: а что, собственно, она всегда делает по выходным? Ах да, лыжи или бассейн, бездумный отдых у телика, иногда «треск» болтовни с кем-нибудь по телефону, а сейчас телефон «мёртвый», и даже сотовый, который она, достаточно обеспеченный человек, могла себе позволить.
Мобильники-«дебильники», как окрестил их коллега Лиды, скорее из рифмы, чем из отрицания прогресса и удобства, ещё не у всех лежали в карманах. Однако это действительно здорово: можно уйти из дому или уехать, а тебя везде достанут…
Достанут — другое значение слова, но Лиду почти перестали доставать в значении надоедать, и ей опять стало грустно.
С чашечкой кофе Лида вернулась в кресло и стала бессознательно «магнетизировать» телефон, обычный, старый, с кружком набора цифр. Она не сознавала, что ждала, ждала отчаянно, что он зазвонит и кто-нибудь её «достанет».
И вдруг он действительно зазвонил: резко, громко, требовательно. Лида вздрогнула так, что пролила кофе на подлокотник кресла и схватила, даже «вырвала» трубку и не спросила, а закричала:
— Алло! Я слушаю! Кто это?
— Лидка, ты чего орёшь? Ты, надеюсь, проснулась? Это я, Катя.
— Катюша, милая, привет! Я так рада тебя слышать! Ты просто так звонишь?
— Лид, не совсем. Ты вообще куда-то пропала, все уже волноваться стали. Вот я и звоню тебе, так сказать, по поручению команды.
Лида встрепенулась: только-только она вспоминала друзей-байдарочников, сплавы по рекам, озёрам Карелии.
— Кать, а помнишь, как мы в походе грибы ели и на завтрак, и на обед, и на ужин?! Я с тех пор вообще их не выношу.
— Вот, Лида, я тебе по этому поводу и звоню.
— По поводу грибов, что ли?
— Да нет. Ты помнишь, какая назрела дата?
— Дата?
— Ну, годовщина?
— Годовщина чего?
— А наш первый поход, когда мы все, свободные вольные пташки, рванули на Мологу, помнишь?
— Ещё бы, но мы на эту реку не раз ездили.
— Вот именно, а первый раз, с чего всё и началось, — двадцать лет назад!
— С ума сойти!
— Так что давай, все уже оповещены, и пусть не на Мологу, а завтра — с самого ранья — едем по старой памяти на электричке, в Подворье.
— Это что такое?
— Это деревушка такая, в Подмосковье, по Курской.
— Что, прямо-таки завтра?
— А что?
— Ну как-то без подготовки, прямо уж сразу…
— Да, Лида, стареешь… Раньше, бывало, только свистнет кто-нибудь: «Поехали!» — и не зная толком куда и зачем — ехали. Давай не ленись. Сбор у нашего фонаря, в семь.
— Утра?!
— Ну не ночи же! Лида, не дури, все почти собираемся.
— А кто будет?
— Вот вопросик. Сказала же: почти все.
— А… Светка?
— Не-а, она уже давно укатила с мужем в Германию.
— Куда-а-а?!
— Ну, у неё муж дипломат. Хороший парень, вернее, теперь уже мужик. А знаешь, она как-то звонила…
— Из Германии?!
— Ну да. А что такого?
— И что?
— Представляешь, она не работает, живут в собственном доме, машина у них крутая, а главное-то, главное!!!
— Что? — спросила Лида, предполагая что-то необычное…
— Светка нарожала кучу детей, аж троих, представляешь!
— Ну ладно, мы все за неё очень рады. Молодец она.
— …А… Что слышно про Женьку?
— Женька тоже женат, но последнее, что мы о нём знали, уж лет пять прошло, это то, что у него автосервис, представляешь?! Свой собственный!
— Ну да, он же машины так любил.
— Ну вот, а сейчас, при капиталистическом социализме, он и развернулся. Но не в Москве, где-то под Ленинградом…
— Петербургом, Катя.
— Ну да. Да какая разница. Ну ладно, я тебе сообщила, сбор в семь «нуль-нуль» на старом месте. Пока, до завтра, завтра все наговоримся! Целую!
Лида положила «раскалившуюся» трубку.
Снова пошла на кухню, по новой сварила кофе. Она не знала, как быть? Нельзя, она это уже поняла, возвращаться в детство и юность. Как это у сапёров? «Два раза бомба в одну воронку не попадает». Нет, лучше — «Два раза в одну воду не войдёшь».
Нужно ли ей это? — мучительно размышляла Лида. С одной стороны, хорошо бы всех увидеть, с другой — больно…
«Нет, не поеду! Лишнее это всё».

…Надо же! — а действительно, «их» фонарь на месте. Только площадь стала иная и машин много.
Чем ближе подходила Лида к месту встречи, тем сильнее волновалась. Но её заметили, замахали, закричали:
— Лидка! Урра-а-а! Молодец!
Её обступили, хлопали по плечам, жали руку, кто-то из ребят сорвал рюкзак, который Лида отыскала на антресолях.
— Ну вот, все в сборе.
— Ну почти.
— Ну да.
— Лида, а ты всё не меняешься, — сказала располневшая слегка Оля-«санитарка». Так её прозвали друзья за то, что всем подряд мазала зелёнкой даже незначительные царапины, знала, как лечить живот, требовала чаще мыть руки и т.д.
— Оля, а ты слегка того…
Оля вздохнула:
— Ну что ж, дети так просто не даются… Да ладно, муж любит — и ладно.
— Так ты замужем?
Оля удивилась:
— А как же? Конечно. А ты? Или всё такая же гордячка? Ну ладно, не хочешь — не отвечай, хотя, судя по твоей идеальной фигурке…
— Ребята, пошли скорее, а то на поезд опоздаем.
И, как когда-то давно, шумная весёлая, но уже не слишком молодая ватага поторопилась к электричке…

…Палатки не брали: не поход, а пикник. Но тент навесили на всякий случай, от дождя.
Рыжая осень уже хмурилась, лишь сосны, остывшие от летнего пожара солнца, зеленели и дразнили летним теплом, буйством луговых трав.
На крутых берегах Угры облысели от листвы кусты; ни комаров, ни лягушек, ни бабочек, да и в лесу тихо, но всё-таки это была природа, чистый воздух, напоённый приятным запахом преющей листвы.
И Лида, усевшись на старое сосновое бревно, которое до сих пор многим туристам служило лавочкой, смотрела, как воспитательница на расшалившихся детей, — на своих совсем повзрослевших друзей, которые дурачились рядом с уже разгоревшимся костром, над которым, как всегда, висела рогатина с котелками — для чая.
Оля-санитар подбросила в кипяток несколько уцелевших от осени ещё зелёных листьев малины, которой здесь всегда много, Юрка достал гитару из чехла — забренчал, настраивая аккорды, девчонки… вернее, уже тётеньки готовили «стол» — резали колбасу, сыр, помидоры и всякое такое, без излишеств, мальчишки-«дяденьки» таскали сухостой… ну всё так, как будто и не было двадцати сгинувших в прошлое лет.
— Эй, Лидок! Ты чего там от коллектива удалилась? Давай к нам.
— Последнему не наливать!
— Э, наоборот: последнему — штрафной!
— В кругу друзей не щёлкай клювом! Ребята, первый тост от Игоря!
Заметно постаревший и пополневший Петрович, нарастивший «пивной животик», самый старший из всех, выступил с ложной обидой:
— Игоря — в запасные. Почёт у нас старикам, то есть первое слово — мне!
— Давай, Петрович, блесни, как всегда.
— Давай тост с огоньком, Петрович!
— Ну ладно, дураки и дурочки, я что хочу сказать?
— Давай быстрее, Петрович, а то водка остынет!
Петрович легонько стукнул крикуна по башке деревянным половником, мол, не перебивай, и продолжил:
— Будем.
— Как? И всё?
— Будем ещё разика два по двадцать…
— Скучно, Петрович, а где огонёк? Стареешь!
— …на этом же месте, — и Петрович опрокинул стаканчик, крякнул, схватил огурчик.
Лариса постучала ножом по стакану и очень серьёзно, как на собрании, сказала:
— Слово предоставляется Лидии. Регламент не ограничен.
Лида, вообще не пьющая водку, подняла пластиковый стаканчик, наполненный «условно» — на один глоток:
— Нет, ребята, правда хорошо, что мы здесь… «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…» — и резко маханула свой глоток, выпучила глаза, задохнулась, но тут же рассмеялась и она сама, и все — над нею…
…Шум и крики стихли, когда все, рассевшись тесным кружком вокруг костра, грея ладони над пламенем, в предчувствии «щипков души», стали серьёзны.
И вот в полной тишине, при потрескивании веток, раздалось над рекой:

К чему мы перешли на «ты»… За это нам и перепало.
На грош любви и простоты, а что-то главное пропало…

Милая моя, солнышко лесное, где в каких краях встретишься со мною?

Пели, зачарованные рваным пламенем костра, воспоминаниями, отягощёнными опытом, и взгляды, обращённые друг на друга, говорили: мы снова вместе, нам хорошо, жизнь прекрасна…
Осенние сумерки принесли прохладу, заблестела Угра, в чистом, уже тёмном небе замигали «звездушечки», как когда-то выразилась Лида.
— Лида, прочти-ка что-нибудь своё, пожалуйста…
Лида в порыве откровения, переполненности счастья, пробежала взглядом по всем и начала:
Весь мир — как ладонь.
И мы — на ладони.
Средь звёзд шар земной
Как в звёздной короне… —

И сорвалась… Что-то перехватило горло, не то радость, не то тоска…
Её поняли, не настаивали на продолжении, и чтобы унять грусть, Юра лихо ударил по аккордам:
— Собиралася в поход бабушка пирата… Эх!

6
…Лида опоздала на работу. Трудно было объяснить причину. Получилось бы глупо, как в детском садике: вечеринка на природе, не выспалась, поздно приехала… Взрослый же человек.
Кстати, Лида давно уже чувствовала витающее в воздухе отчуждение: она самая «старая» переводчица, начальник косится на неё, не решается, видимо, сказать ей, что их коллектив обновился молодёжью, и она в коллективе — как белая, а если вернее, чёрная ворона.
Да, конечно, у неё опыт, знания, безукоризненный иностранный язык, и не один, но… Молодым, как говорится, дорога… Не пора ли ей — на почёт…
И когда начальник всё-таки пригласил Лиду к себе «на ковёр», она уже приготовилась, что надерзить. Ну напоследок. На пенсию ей ещё рано!
Но когда Лида вошла в кабинет к Андрею Андреевичу, она «проглотила» свои приготовленные дерзости, поразившись его виду: начальник сидел за своим огромным столом, «въехал» пальцами в растрёпанную шевелюру, низко склонив голову в какую-то бумагу, словно изучал её, и был в гневе.
Услышав шаги, он оторвал взгляд от листа бумаги, сложил руки на груди и неожиданно спокойно, почти ласково, доверительно сказал:
— Ну вот, Лидия, дождались и мы.
— Чего дождались? Кто?
— Всё, Лидия. Ты думала, я позвал тебя, чтобы предложить тебе, так сказать, добровольный уход, то есть по собственному желанию? А вот и нет.
— А-а-а, тогда вы хотите предложить мне своё место? — съязвила Лида.
— Двадцать лет коту под хвост…
— Да что случилось-то, Андрей Андреич? — уже разволновалась Лида.
— Ты помнишь, как нам было хорошо?
— Это в каком смысле, не поняла?!
— Да не то, Лидия, в смысле как хорошо нам жилось и работалось. Переводы, переводы, обслуживание, даже командировки, и вот — пожалуйста! Я даже по-английски и по-немецки говорю лучше, чем на родном языке! И во сне, наверно, шпрехаю не по-русски!
Лида без разрешения присела на малазийский роскошный стул:
— В конце концов, что случилось-то, Андрей Андреич?!
— Нас больше нет. Разогнали. Мы все уволены.
— То есть как?
— А вот так. Просто. Вот пришло с нарочным распоряжение оттуда, — он показал пальцем в потолок, — в нас больше не нуждаются. Уволили — теперь, Лидия, пойдём по миру, будем сказки переводить в Детлите или сами сочинять.
— А почему сказки… — растерялась Лида. — Какой Детлит?! Они что, с ума сошли?!
И вдруг директор серьёзно, глядя прямо Лиде в глаза, сказал жёстко и даже зло:
— С ума сошли не мы с тобой… И даже не мир. А шайка преступников-олигархов, которые озабочены только пополнением своих кошельков, и им наплевать на культуру, литературу и грамотность. Бездари.
Лида даже не заметила, что Андрей Андреич перешёл на «ты». Она была огорошена, ошарашена, и уже не только за себя. А ей куда теперь податься, ей, которая с аспирантуры ещё посвятила себя переводам, литературе, языкам? Кому она нужна?!
Это был удар — остаться без работы, любимого дела и заработка, в конце концов! Молодые сотрудники где-нибудь пристроятся, а она? Ей уже за сорок с хвостиком, пенсия, как говорится, на горизонте… Не в уборщицы же ей идти? Это успеется — когда станет старушкой, если, конечно, не измучат подагра, склероз и всё такое.
Как же жить дальше?

…Лида была в поисках работы: для секретарши перезрела, для учительницы не готова, для частных уроков — тоска… Её сберкнижка ещё не иссякла, но надолго запасов не хватит.
Даже в библиотеку не устроиться: и их разогнали, метла современности выметала «сор» культуры, науки и знаний, в которых якобы никто не нуждается.
А потом она созналась сама себе, что устроиться посудомойкой или ещё чего похуже ей не позволяет… гордыня. Ну как же: всю жизнь «чистенькая» работа и вдруг в ресторане меню разносить?!
Вдобавок звонили Оля, Лариса, Игорь, Юра — все переживали за неё, ей было больно, несправедливость грызла её, и она поняла, что нужно кардинально менять жизнь…
И Лида начала с квартиры.
Её не дико роскошная, но вполне приличная квартира в Центре, с большой кухней, лоджиями стала ей не по карману. Значит, продать её, переехать куда-нибудь в спальный район, в какую-нибудь девятиэтажку, но не меньше чем двушка, не может же она и спать, и чем-то заниматься в одной комнате?!
Так и поступила. Проблем не было: её квартира пользовалась успехом — и вот она поселилась далеко от Центра, бывшей работы, и чтобы окончательно расстаться с прошлым, не только сменила номер городского телефона, но и сотовый — отрубила. Теперь никто — вообще! — не достанет её.

…Ей «повезло»: на соседней улице был книжный магазин, вполне приличный, можно экономить и ходить на работу пешком. Можно даже выспаться: магазин работал с десяти утра. Да ещё через день, но по двенадцать часов.
Директор был доволен: несмотря на зрелый возраст, Лида всё ещё была хороша и фигуркой, и манерами, образованна, интеллигентна, мягкая и послушная…
Лида, не отдавая себе отчёта, ещё не старела, но словно поставила заслонку в своей душе: не думать оценивающе о своей жизни, ни о чём не жалеть, не сметь сравнивать с другими, ведь на самом деле она получила то, что хотела: свободу — во всём, от всего и от всех.
Но однажды…
Был обычный рабочий день. Лиду уже назначили старшим консультантом в отдел переводной литературы, ей нравилась и сама работа, и собственно консультации людей, которые терялись в выборе книг.
Она снова была в своей стихии, и даже дома, на компьютере, начала переводить книги, достойные, с её точки зрения, прочтения. Зачем это ей было нужно? — она не знала, но увлеклась, это приносило ей и удовлетворение, и… убивало время.
Она даже размечталась о том, что её переводы обязательно будут пользоваться спросом в каком-нибудь издательстве, а вдруг ещё и заработает?!
И вот однажды вечером Лида, не слишком торопясь домой, уселась на скамейке — просто подышать, а на самом деле она противилась чувству, которое всё более томило её: она стала бояться одиночества, самой себе готовить, чуть ли не разговаривать сама с собой… Входить в свою квартирушку — в темноту, в тишину, в тоску.
Лида уже давно смирилась с мыслью, что «напортачила» свою жизнь.
Зря она недавно заглянула в старый фотоальбом… Замелькали в памяти имена тех, с кем она могла быть счастлива просто, по-бабьи, и вправду родить и… У неё могли быть и внуки…
А ведь её любили — искренно, страстно… Мелькали имена: Женька, Стас, Серёжка…
Имена поплыли в памяти, заслонка открылась — и Лида впервые по-настоящему громко разрыдалась, осознав никчемность своего существования, тоскливое одиночество… Собаку, что ли, завести?!
Лида так ушла в свои страдания, что не сразу поняла, что кто-то обращается именно к ней:
— Девушка, а что ты так горько плачешь? Я не люблю, когда плачут, потому что и сам часто плачу. Ты перестань. А может, наоборот — выплакать свою беду и дальше легче станет, а?
«Ничего себе — девушка!» Но Лида не разозлилась, как прежде, и, сморкая нос, глянула: мужичок лет шестидесяти, щупленький, аккуратный, хотя на пальто пуговицы разного цвета, шапка-ушанка, похожая на древнюю будёновку, почему-то валенки, хотя мороз не такой уж сильный. Забавный, чудной.
Лида — уже не та гордячка, была рада хоть кому-нибудь, лишь бы живой человек, хоть поговорить с кем… И она, успокоившись, поинтересовалась:
— А вы почему плачете? Тем более часто? У вас горе?
— Конечно, горе, раз я всю жизнь один. Нет, у меня были когда-то очень давно родители. И сестра. А они уж давно того… А сестра не хотела со мной возиться, я же болен, она замуж вышла и уехала… я не помню куда… давно.
— Так вы один живёте?
— Один-один, — и мужичок зачем-то разулыбался и подсел к Лиде рядом, но на приличном расстоянии.
— А как вас зовут?
— Котя. Меня так мама звала. Ну Костя значит. А Ты?
— Лида.
Котя встал, поднял шапку и смешно протянул узкую ладонь с крепко сжатыми пальцами:
— Очень приятно, очень.
Лида улыбнулась, легко пожала ему руку:
— И мне тоже приятно… Котя.

Так они познакомились. Лиде было приятно гулять с Котей по бульвару, разговаривали они много, но… странно. Котя переходил с одной темы на другую, а вернее, темы как таковой и не было, просто вслух говорил что думает или видит.
Котя ни о чём не расспрашивал Лиду, она — его. У неё было ощущение, что она выгуливает говорящую собачку, безобидную, жалкую, не умеющую кусаться, лаять, то есть протестовать, пёсик послушный и готовый на любую просьбу Лиды.
В один из таких вечеров Лида бесстрашно пригласила Котю к себе домой — на чай. Котя был явным исключением из всего человечества: у него отсутствовали все понятия об этикете, приличиях, не в смысле, что он был груб, нет категорически, но он был как большой ребёнок — искренний, правдивый, незлобивый совершенно и ни о чём не спорящий.
— А вот это у тебя коврик ноги вытирать, да?
Лида усмехнулась:
— Ну да. Да ты проходи, вот вешалка.
— А я сниму пальто, а валенки не буду, мне нельзя, у меня ноги стынут.
— Как тебе лучше, так и делай, Котя.
— А мы будем пить чай?
— Будем, Котя.
— А с чем?
Лида растерялась: она не помнила, что у неё имеется в буфете. Конфеты вроде есть.
Котя бесцеремонно пошёл на кухню и, как у себя дома, по-хозяйски стал открывать все дверцы:
— А у тебя ничего вкусненького нет. А я блины спеку. Ага, вот у тебя есть яички… ага, мука… А ты, Литёнок, иди в комнату — у тебя же есть комната? — ты там посиди, а я спеку блины. И чайник… ага… вот он, скипячу. Я всё приготовлю, а потом принесу, и мы будем пить чай с блинами. Ещё бы сметанки хорошо.
Котя так и называл Лиду: Литёнок, непонятно почему. Она не протестовала, это было забавно, вот-вот на пенсию, а — Литёнок, будто ребёнок.
Она уселась в своё кресло и с удивлением прислушивалась к незнакомым, неведомым ей доселе ощущениям: присутствие другого человека в прежней тишине; на кухне что-то шкварчило, шипело, шумело, лилось. Котя явно разбушевался на кухне, надо бы посмотреть, что он там творит, но она, как кошка, закуталась в плед, сидя с ногами в кресле, и — наслаждалась и присутствием Коти, и шумом с кухни, который производила не она, и предвкушением чаепития, которое приготовила не она.
Как просто.
Лида едва не задремала, как вдруг в комнату вошёл Котя, осторожно неся поднос с дымящимися тарелками:
— А вот картошечку я поджарил, я голодный, да и ты, Литёнок, должна покушать. И блины мы с тобой съедим, а сметанки у тебя нет. Ну мы и так блины помакаем, в масло, я вот налил в блюдечко.
— Котенька, ой спасибо… — Лида растрогалась и едва сдержалась, чтоб не расплакаться.
Котя распоряжался и дальше:
— Ты давай садись, кушай, а спасибо скажешь, если картошка получилась. Я с луком пожарил, лук надо кушать, он полезный. А хлеб я не нашёл. Чёрный бы лучше всего. А у тебя занавески красные. Я люблю готовить. Стол маленький, а мы всё равно поместимся, да, Литёнок? У тебя книги, много как.
— А можно я в кресле поем?
Лиду совершенно не раздражал говорок Коти, она действительно была голодна, уплетала картошку, чуть не давясь и совершенно не стеснялась жадно и некрасиво есть.
На секунду она приостановилась и усмехнулась, вспомнив, как на банкете в Бюро переводов сотрудники чокались и чопорно ели белыми одноразовыми вилочками салатики с белых одноразовых тарелочек…
— Вкусно как, Котя.
— Вкусно, Литёнок. Мне тоже нравится.
Лида смеялась так счастливо, как не только давно, а вообще никогда — так.
Лида забыла о времени, помнила только, что завтра на работу идти не нужно. Машинально она поднялась, чтобы вымыть посуду, но Котя упредил её движения:
— Помыть надо тарелки, я знаю. Зачем ты встаёшь? Я их буду мыть. Я кран открою, будет литься вода и всё смоет. Литёнок, ты сиди.
Лида совсем размякла в своём кресле, снова прислушиваясь к звукам на кухне. И вдруг она испугалась: Котя же уйдёт сейчас домой, и снова — тишина одиночества, утром опять варить себе кофе. Потом уговорить себя сесть за компьютер, чтобы убить бесцельное, ненужное время.
Котя вымыл посуду, вернулся в комнату:
— Телевизор большой. Работает?
— Хочешь смотреть, Котя? — с готовностью спросила Лида для того, чтобы и ему сделать приятное.
— Я люблю телевизор. Только я не смотрю про горе, а только чтобы интересно было. И весело. Про горе смотреть нехорошо, я плакать буду.
— А мы сейчас выберем программу.
Котя сел в другое кресло и с готовностью стал ждать хорошее на экране.
Они выбрали передачу о животных. Забавные котята, умненькие щенки, их кормление и воспитание.
— Литёнок, у тебя нет собаки или котика.
«Уже есть», — горько, но и счастливо подумала Лида.

…Лида оставила у себя Котю. Постелила ему на диване, но перед тем как заснуть, Котя что-то бормотал, она едва расслышала:
— Спать хорошо… полезно… собачка бежит… Литёнок…
Утром её разбудил шум на кухне, Лида поняла, что просто выспалась и только потом услышала возню Коти.
Он вошёл, как накануне вечером, с подносом:
— А вот кашка готова. Литёнок, я тебе кашу сварил. Она полезная. Я тоже съем. И блины остались ещё. На улице холодно.
Лида удивилась сама себе: она редко чувствовала голод по утрам, а сейчас… Накинулась на овсянку, будто неделю ничего не ела.
Котя опять не дал Лиде мыть посуду.
Потом вдруг стало очень тихо, Лида испугалась и прибежала на кухню: Котя стоял у окна, такой маленький и жалкий, водил пальцем по стеклу и чему-то удивлялся.
— Котя, ты что?
— Она к окну прилипла, я палец прижал — она согрелась и растаяла.
— Кто?
— Это снежинка. Такая маленькая.
— Тебе её жалко, Котя?
— Жалко. Я плакать боюсь.
— Котя, капля потом опять замёрзнет и снова станет снежинкой. Ты не плачь. Хочешь, пойдём гулять, там много снежинок.
Котя обрадовался.
Весь день они провели вместе. Лида переводила, а Котя полностью завладел кухней, сварил суп, гречневую кашу, потом, чтобы не мешать Литёнку, сел читать книгу.
И снова наступил вечер. После ужина Лида сказала просто и легко:
— Котя, я тебе постелю опять на диване, хочешь?
— Хочу. Я тебя люблю и утром разогрею кашу.

Так Котя остался жить у Лиды. Их отношения были, со стороны смотреть, странные: не муж с женой, не любовники, не мать с сыном, а скорее уж брат с сестрой. Лида ощущала свою ответственность за Котю, похожую более на материнскую, а Котя — за Литёнка, чтобы она была сыта, не плакала и разговаривала с ним.
Лида понимала, что Котя болен, но он был совершенно безопасен, добр, чуток и ласков. Лида тревожилась не на шутку, когда Котя жаловался на головную боль.

Так прошло два года.
Лида оформила пенсию, но не увольнялась с работы. Она по-прежнему переводила, Котя сидел тихо, чтобы не мешать, иногда дремал. Они гуляли, он встречал её с работы, они даже ходили в кинотеатр — на детские фильмы. На взрослых фильмах он плакал, ему всё время было кого-то жаль, а уж всякую пакость про насилие Коте категорически нельзя смотреть, да и ей не хочется.
Ещё в первые дни выяснилось, что Котя любит вышивать, отдавая предпочтение красным ниткам. Он мог подолгу работать иголкой, иногда даже засыпал за работой.
Котя вышил наволочки, в уголке (переплетённые сердечки), на юбках и платьях Лиды, а когда понял, что она носит исключительно джинсы или брюки, — то и на них появились разноцветные цветы, листья, кружочки и квадратики.
Однажды Лида, перекинув рюкзачок за спину, вышла после работы из своего книжного и стала присматриваться на бульвар, отыскивая взглядом Котю. Ну раз он не встретил её прямо у выхода, значит, ждёт на их скамейке. Но Коти и там не было. Она удивилась, потом встревожилась и почти бегом помчалась домой.
Котя лежал на диване с закрытыми глазами и неразборчиво бредил, мычал что-то. Она не могла разобрать слов, но поняла, что ему плохо и он без сознания.
Вызвала скорую, ломала руки в страхе, вытирала Коте лоб тряпицей, смоченной холодной водой. Наконец приехала скорая, начались дурацкие вопросы: на что он жалуется, сколько ему лет, как часто бывают приступы…
— Приступы чего?
— Так. Понятно. Забираем.
На следующий день она была выходная и помчалась к Коте в больницу.
В справочной медсестра отправила Лиду к лечащему врачу, и тот, заложив руки в карманы, в который раз выполняя горестную обязанность, долго не решался сообщить жене печальную новость и наконец кратко объявил:
— Инсульт, голубушка. Держитесь. Что ж поделать… — Лида побледнела, как докторский халат, осела на банкетку, уронила руки…

…С неделю Лида тупо ходила по квартире, заставив себя позвонить директору и взять за свой счёт отпуск. Она не плакала. Она даже не страдала. Она просто отупела. Живая телом, она омертвела душой, ничего не хотела. Ничего не ела. Стала ещё стройней, но не замечала этого. Она не соображала: спала ли она или нет?
Она только смотрела вокруг себя: здесь Котя спал. А вот его любимая кастрюля. А вот его нитки и пяльцы. А вот…
Но она успела осознать, что, кажется, сходит с ума, — и немедленно приняла новое решение избавиться от всего, что напоминает Котю. Зачем-то надо жить дальше. Зачем — не думать, потом. А вначале — обменять квартиру на маленькую, однушку, и совсем в другом районе.



— Девочки, сколько ж можно сидеть на одном месте? Не лето всё ж, вы как хотите, а я домой пойду, чайку попью, согреюсь. Косточки все промёрзли.
— Ну ты даёшь, подруга! Тепло ж ещё, бабье лето, солнце ещё греет.
— Ну тебя, Зина, может, и греет, но это тебе, толстушке, хорошо… Вон сала-то сколько скопила! Тебе опасно на солнышке греться, — сало своё растопишь!
И старушки дружно захихикали, просто так, беззлобно, для поддержания разговора.
Мягкая безветренная осень, уверенно не сулившая унылых дождей, стелилась жёлтыми листьями по дорожкам вокруг блочной девятиэтажки, скамеек; редели листвою берёзы, черёмуха, рябины, всё более обнажая всё ещё синее небо.
Но в предчувствии серой, унылой непогоды деревья смиренно поникли верхушками, принимая обречённость неминуемых холодов…
Жаль поэтому «девочкам» лет за семьдесят расходиться по домам, ещё насидятся в одиночестве в своих квартирах. Вот и затеяли безвинную перепалку меж собой, лишь бы посмеяться над толстушкой Зиной, тощей Наташкой, Ленкой, сияющей новым зубным «мостом», Тамаркой в обновке: красная куртка с внучкиного плеча, сидевшая на ней, как на курице — сарафан…
Никто из старушек не задумывался над тем, что они дорожат своим общением, сплочённым схожими проблемами.
Все жили одиноко, не хвастаясь своими давно взрослыми внуками, которые навещали своих «бабулек» кто из вежливости, редко кто по сердечности, а кто и за лакомой «подачкой».
Слёзки бабульки польют дома, а здесь, в старушечьем обществе, можно и нужно пофордыбачиться, покочевряжиться, повыпендриваться, — чем грубее слово сказанное, тем менее ранима душа страданиями невысказанными…
— Ты, Ленка, зубами-то новыми не сверкай, а то собаки завидовать будут!
— Ну сказанула, ну даёшь! — и хи-хи да ха-ха бабульки.
— Тамара, одолжи куртку-то свою красную, я перед соседом-старпёром пройдусь, может, и заглядится на меня! — и опять хихоньки да хахоньки, утирание платочком глаз от слёзок, выступивших от рьяного смешка.

Только одна задумчивая Лида редко встревала в незлобные прибаутки.
У Лиды походка лёгкая, фигурка стройная, волосы стрижёт ну впрямь как девушка, даже чёлку оставила, в ушках серёжки дешёвые, со стёклышком вместо камушка.
Сидит Лида рядышком со всеми на скамейке, как воробушек, улыбнётся шутке, а когда все хохочут, лишь улыбнётся, не выскажется.
Однако старушки давно приняли её в свою компанию: Незлобива Лида, не отбреет просьбу какую, помочь всегда готова. Но на лице её печаль не сходит, даже когда улыбается. Сунулись было бабульки прознать про грусть Лидину, но впустую: скрытная Лида, про себя — ни гу-гу.
Однако замечали подруги, что точит её какая-то боль. Но ведь не вдова, бездетная, значит, и проблем никаких нет, живи в своё удовольствие!
Не то что бабки Наташка, Ленка, Зина и другие.


Cвидетельство о публикации 531530 © Ирина Голубева 17.07.17 11:28
Число просмотров: 71
Средняя оценка: 0 (всего голосов: 0)
Выставить оценку произведению:
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 312
Из них Авторов: 37
Из них В чате: 0