• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
...Ей нравится глушить себя алкоголем и в самые трудные времена, словно кому-то назло, выставлять напоказ в социальных сетях отчаянно "веселые" фото с бутылками и бокалами; мне нравится писать. / Общее между нами то, что страдать - это наш образ жизни. Мы не знали бы, куда приложить свои силы, если бы нас лишили этой благотворной возможности. Мы не становимся счастливыми, чего бы ни достигали, только потому, что сами этого не хотим, осознанно или неосознанно; потому что у нас нет основополагающего мира внутри...

Больничные заметки / 6. Девятое ноября, среда

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
***

В среду пациентов десятой палаты разбудили в 6:15; ночь после разговора с Антоном прошла неважно, так что Лариса не выспалась, и отвлечься было трудно.
Присутствие других людей все-таки несколько ободряло женщину; общение и необходимость заботиться о малыше придавали ее существованию здесь хоть какой-то интерес.

Для разнообразия и от нечего делать, стремясь как-то упорядочить свою жизнь, Лариса выпила привычную кружку кофе со сгущенкой (около восьми часов в раздатке появлялся кипяток, и это тоже было определенной меткой на унылой шкале ее неторопливого пустого времени), до завтрака съела банан. Кристина попросила угостить ее кофе, Ларисе это было не в тягость.
После завтрака - традиционных чая, каши и хлеба с маслом - и уборки кварцевали и проветривали палату - это тоже стало для них, уже почти сроднившихся (ибо передвижек среди пациентов больше пока не было, и их состав стал относительно постоянным), своего рода удовольствием.

В 11:30 был обход заведующей, и этот день ознаменовался для Ларисы маленьким достижением, объяснившим вчерашние недомогания и сонливость Павлика: оказалось, что у ее сынишки прорезались сразу два нижних зуба! Лариса даже рассердилась на себя за то, что столь поглощена мыслями об Антоне, что уделяет недостаточно внимания собственному ребенку; женщина пыталась порадоваться этому событию, насколько могла.
И вообще, они с девчонками старались придумывать поводы для развлечений: на следующий день, десятого числа, исполнялось пять месяцев Юлиному сыну Саше (кроме того, это был День рождения брата Ларисы) - и они решили немного это отметить, а тринадцатого праздновала свой День рождения Марина, некогда близкая подруга Ларисы.

В 13:30 пограничной чертой тоскливого дня по традиции стал обед, состоявший на этот раз из компота из сухофруктов, миски супа с двумя кусочками пшеничного хлеба и тушеных овощей - картошки, капусты, моркови - с курицей.

Дальше Аня развлекала остальных пациентов рассказами о своей школе, акробатическими упражнениями и чтением пушкинских стихов - в частности, "Зимнего вечера". Ларисе было интересно наблюдать за двенадцатилетней соседкой, полной сил и интересов, жизнерадостной, цельной, отзывчивой девочкой, проявлявшей неподдельную симпатию к ней и к детям в палате; общением с ней Лариса словно пыталась исцелиться от собственной раздвоенности.
В шестнадцать принесли полдник - это были чай с мягкой теплой булочкой, которые любившая свежие фрукты Лариса дополнила спелой сочной грушей из своих припасов.

Затем в палату вошла странноватая, но симпатичная Ларисе медсестра Светлана Викторовна, уже знакомая женщине по поездке на рентген, - с тем, чтобы пригласить их с сыном на ингаляцию.
В палате, между тем, шел какой-то оживленный разговор, и Юля - Лариса не запомнила, по какому поводу, - спросила у вдумчивой, серьезно подходящей ко всякому вопросу Светы, замужем ли она (Ларисе оставалось только удивиться бестактности подобного любопытства). Та смущенно ответила, что нет, но была. Тогда Юля спросила, есть ли у Светы дети; медсестра снова ответила, что нет, и прибавила, пожав плечами: "Это уж как получится".

Потом Лариса с Павликом вместе с медсестрой пошли в ингаляторий, и по дороге Лариса, вспомнив (почти как у Веры Полозковой - "если бы когда-нибудь забывала") об Антоне, зачем-то (может быть, она сделала так просто потому, что ей было приятно говорить об этом человеке) сказала Свете, что ее знакомый тоже медик, что он живет в напряженном режиме и в последние месяцы работает по графику "полтора суток - день". Света заинтересовалась этим и заметила, что у них нет никакой личной жизни, что она ничего не успевает делать дома и что единственное ее желание - как следует выспаться: "Какой мужчина это выдержит?" Лариса посмотрела на собеседницу пристальным взглядом и вслух заметила, что у "ее знакомого" тоже остались за плечами два неудачных брака.
"Кстати, сколько Вам лет?" - спросила Лариса, так как не умела определять возраст человека, и ее всегда интересовал этот вопрос, а после разговора о браке он уже не казался особенно неудобным. Медсестра ответила, что ей тридцать; лицо Ларисы выразило нечто неопределенное, ибо на самом деле она подумала о том, что тридцать лет - это уже достаточно много, чего она в отношении себя до сих пор как следует не осознает, по-прежнему ощущая себя подростком. "Знаю, не выгляжу", - добавила Света.

Потом медсестра смешивала лекарства (заболтавшись, она даже перепутала там что-то) и еще рассказывала о своей работе. "Зато вы помогаете людям, - в утешение сказала ей Лариса (искренним уважением которой всегда пользовались люди столь благородных профессий, как педагоги и медики), - а это дорогого стоит".
"Дорогого, - ответила Света с некоторой благодарностью в глазах, в свою очередь более внимательно посмотрев на Ларису, - но с нашей жизнью получается непонятно что". "И никакого просвета не предвидится?" - спросила Лариса; она снова пожала плечами, выходя в коридор, оставляя женщину с сыном и прикрывая за собой дверь ингалятория.

Вернувшись в палату, Лариса сказала Юле, что она зря растравила душевные раны хорошей девчонки, и после этого они все как-то бережнее стали относиться к своей приветливой и ответственной медсестре.
Вечером, около семнадцати часов, когда во второй раз кварцевали палату, а Света прошла мимо них по коридору в верхней одежде, пациентки попрощались с ней хором.

Лариса не представляла себе, как люди могут выбирать такую профессию. И хотя ей всегда настоятельно хотелось "приносить пользу", чем-то служить людям (а чем, кроме своего творчества, она могла им послужить?), но о себе Лариса знала, что сама не смогла бы этим заниматься, постоянно жить в таком ритме и ежедневно видеть чужие страдания, - хотя эти люди, конечно, привыкли и чувствовали себя здесь почти как дома.
Что ж, тут в самом деле было даже уютно, особенно в тоскливые осенние сумерки, при свете ламп, в коридорах, где стояло много растений. Кроме того, через руки медицинских работников проходило много различных пациентов, а в общении с людьми Лариса теперь испытывала острую потребность, так что это казалось ей даже преимуществом. Когда женщина смотрела на Свету, посвятившую себя "служению ближним", Ларисе снова хотелось помогать кому-то, и этим вечером она, в числе других, еще больше опекала незадачливую Кристину - делилась с ней едой, лекарствами, подгузниками и т. д.

Кроме того, придя в палату после ингаляции, Лариса поделилась с Юлей (с которой сошлась теснее, чем с остальными) своими переживаниями о том, что чувствует себя бесполезной и вообще, что устала от пассивности и хочет на работу (которая загружала бы ее настолько, что не оставляла бы возможности думать об Антоне!).
Юля сказала, что ей хорошо и дома, зато Светлана заметила, что трудно в первый год, что у Ларисы "послеродовая депрессия", что это пройдет - хотя ей самой тоже нелегко, ведь она привыкла работать, общаться и иметь собственные деньги, так что с первым ребенком просидела лишь месяцев восемь, но теперь относится к материнству более ответственно и хочет пробыть со вторым малышом подольше. Также Светлана высказала мысль о том, что надо иметь особые способности, чтобы спокойно воспитывать несколько детей. И потом, в общем контексте текущего разговора, еще сообщила, что в молодости около года пыталась курить, но это миновало для нее так, как будто и не было.

Лариса была благодарна Светлане за то, что она обнаружила под типичной маской добродетельной заботливой мамаши простые человеческие качества, личные интересы, понятные женские слабости, - это помогло Ларисе перестать чувствовать себя эгоистичным чудовищем, терзаемым страстями и равнодушным к своему малышу, уделяющим ребенку лишь формальное внимание.
До этого же Ларисе казалось, что происходящее вокруг напоминает какую-то театральную пьесу, игру на сцене, где все притворяются, скрывают лица под гримом и произносят затверженные роли - это помогает людям упорядочить жизнь в социуме, как-то приспособиться в безумном непредсказуемом мире. Лариса знала это и ощущала себя чужой и насквозь фальшивой, а после того, как Светлана призналась, что ее тоже угнетает уход за ребенком (хотя любимым и желанным, "данным Богом" спустя продолжительное время после первого), Лариса поняла, что она не одна такая и что с ее подсознанием отнюдь не все так страшно.

Кроме того, Светлана рассказала о том, что недавно перенесла второе кесарево. У Ларисы тоже позади было две операции, и ей хотелось поговорить с соседкой об этом, но Лариса так и не нашла удобного момента: их кровати стояли в противоположных углах палаты, а в коридоре во время кварцевания Светлана держалась со своим сыном (поначалу оберегаемым ею от остальных детей - потом, правда, выяснилось, что у него какой-то вирус, и уже другие мамы думали о защите своих малышей) несколько особняком.
И когда, уже без участия Светланы, говорили о полах и именах детей и Лариса сказала, что хотела сына, но во избежание разочарований настраивалась на девочку, а пол заранее узнавать не стала, пациентки заметили, что, возможно, у Ларисы еще будет дочка, но она ответила, что вряд ли ("Это была разовая акция", - сказала себе Лариса на операционном столе), и снова почувствовала себя чужой среди всех этих женщин, которых, кажется, не интересовало ничего, кроме рождения и воспитания детей - по крайней мере, внешне.

Да, Лариса еще немного ругала себя за то, что может проявлять интерес к другим людям, извлекать удовольствие из общения, испытывать к кому-то сочувствие и вообще жить и дышать, в то время как у Антона были какие-то проблемы и тяжелое состояние.
Впрочем, Лариса понимала, что все равно ничем ему не поможет, что он не позволит ей этого и - по крайней мере, пока - не подпустит ее к себе. Разве ему стало бы лучше от ее сторонних переживаний? Ларисе же самой было нелегко - и надо было как-то двигаться дальше, черпать из чего-то силы - элементарно для того, чтобы ухаживать за малышом.

Ларисе вспомнилась тут одна история четырехлетней давности.
В конце июня того знаменательного года она, еще двадцатишестилетняя, попала на операцию в гинекологическое отделение, и в первый день накануне, когда ей нельзя было есть, на кухне другие девочки лакомились курицей-гриль. Лариса тогда решила, что если выживет и все сложится благополучно, то перед выпиской она тоже будет угощать всех такой курицей. Вечером зашел заведующий, справился о делах и напоследок в утешение сказал: "Ничего, потерпите - будет и на вашей улице праздник", - и Лариса спросила после его ухода: "Откуда он знает про курицу?" "Какую курицу?" - удивились соседки по палате. "Он же сказал: будет и на вашей улице курица..." - смущенно ответила девушка.
Неделю спустя, уже в начале июля, они, израненные "герои отделения", в вечерний час сидели в столовой и дружно уплетали сочную курицу-гриль с тонким лавашом и овощным салатом. Прежде Ларисе думалось: можно ли будет забыть такое - сумеет ли она, пройдя операционную, дальше радоваться жизни, беззаботно болтать о пустяках, смеяться чему-то, идти на поправку, надеяться на лучшее? А теперь она ела эту курицу (ей невольно вспоминалось окончание романа Ю. Бондарева "Горячий снег", где уцелевшие после боя солдаты обмывали свои заслуженные ордена в котелке со спиртом), смотрела на зеленые деревья за окном, и ей совсем не хотелось вспоминать о пережитых испытаниях.

*

Вечером, чтобы справиться о здоровье Павлика, Ларисе позвонила мама, и женщине, как всегда, было не слишком комфортно с ней говорить, ибо Лариса "отпустила" свои ожидания относительно нее еще во время своей беременности, больше не требовала тепла и заботы, уже перестала надеяться на ее сочувствие и поддержку.
Лариса так долго и столь тщетно стремилась заполучить мамину любовь, что теперь ей стало все равно, тем более что маму, если говорить честно, интересовал лишь внук, и она по-прежнему не воспринимала как самостоятельного человека и совсем не жалела свою дочь.

Лариса "отпустила" свои претензии к матери, когда сказала себе, что, исполнив свое "женское предназначение", дальше будет жить "в соответствии со своим естеством", ища любви и счастья для себя и занимаясь творчеством, как мечталось в юности. Теперь ей хотелось, чтобы мама, рассчитывавшая еще и на внучку, знала об этом и принимала ситуацию как есть или просто оставила Ларису в покое, но не пыталась ее переделать - ведь Лариса больше не собиралась соответствовать ее ожиданиям и подстраиваться под ее запросы из страха потерять ее расположение.
Ларисе было даже жаль ее иногда, ведь брат тоже переехал из дома к своей подруге и мама осталась жить одна - вероятно, она остро ощущала свою невостребованность и неизбежность старения; она не могла не почувствовать также, что с того момента, как Лариса сама стала мамой - причем справилась без чьей-либо помощи, родные даже не знали о ее беременности, - ее отношение к своей матери бесповоротно изменилось.

Лариса "отпустила" свои надежды на понимание матери, когда через неделю после родов написала Антону, с которым случайно встретилась в медицинской сфере и на которого с тех пор переключился ее интерес.
Мама полагала, что теперь она должна всецело посвятить себя заботе о ребенке, а Лариса по-прежнему хотела обрести личное счастье; она "отпустила" маму, когда в начале октября Антон впервые поцеловал ее в темной прихожей своей пустой квартиры.

Лариса "отпустила" ее совсем (она всегда страдала глубоко, остро и мучительно, но и отпускала безвозвратно, окончательно) - и ей не хотелось больше обращаться к прежним отношениям, когда она ловила каждый мамин взгляд, обдумывала каждое ее слово, постоянно боялась сделать что-то не так и разочаровать требовательную родительницу.
А уже если Лариса смогла отпустить свою самую болевую точку, самую сильную привязку своего подсознания, собственную мать, то с другими людьми в этом плане больше по определению не должно было возникать проблемы.

После ужина, в восемнадцать часов, Лариса покормила сынишку и чуть не задремала вместе с ним - но пересилила себя, так как слишком сложным всякий раз после короткой дремы было ее возвращение из мира разгружающих подсознание грез и сновидений ко властным требованиям реальной действительности.
В палате все болтали, но Ларисе, как обычно к вечеру, было так тяжело, что больше не хотелось принимать в этом участия. Женщина думала теперь и о том, что эта "идея служения людям" в ее случае - тоже самообман и просто попытка выглядеть лучше в собственных глазах: ведь когда она ощущала дискомфорт и тяжесть на душе, необходимость участия в ком-то только раздражала, и помогать уже никому не хотелось.

Этим вечером Ларисе снова писал Роман, и она испытывала досаду, получая его пустые ненужные смс, которые требовали внимания и траты сил для ответа.
Потом позвонила бабушка, и Лариса, как бы потом ей ни было за себя стыдно, чуть не накричала на нее - формально по поводу так и не купленного в новую квартиру дивана, на который Лариса оставила деньги, а фактически - оттого что писали и звонили все не те, когда она ждала обещанного сообщения или звонка от Антона, хотя и сомневалась в том, что он выйдет сегодня с ней на связь после того, как не прощаясь положил трубку.
От него действительно не было никаких вестей ни в течение дня, ни вечером - но так Ларисе было даже спокойнее, ибо всякое общение с этим человеком провоцировало в ней жестокие эмоциональные реакции, а тут - нужно было всего лишь пережить несколько вечерних сумеречных часов, в течение которых ее "накрывало", а уже после девяти каждый раз становилось легче, и спала Лариса потом значительно лучше, чем после связи.

Вот и теперь - Лариса, в конце концов, с трудом взяла себя в руки (если смотришь со стороны, невозможно передать, насколько это сложно - когда находишься внутри подобного состояния) и решила воспользоваться имеющейся возможностью отвлечься.
Собирали подгузники для Кристининого сынка Никиты, которого завтра должны были выписать; смотрела на остальных пациенток и их малышей; пыталась (несмотря на всю тяжесть своего морального состояния) участвовать в общем разговоре. Лариса была искренне благодарна окружающим ее людям за то, что они были рядом с ней в этой палате, спасали от тягостных мыслей, иногда даже вызывали интерес и давали пищу ее уму и душе. Потом занималась проснувшимся сыном, стараясь быть более заботливой.

Около 21:30, когда процедуры по уходу были закончены и Павлик задремал, Лариса от тоски зачем-то снова поела (еда словно помогала ей заглушить в себе ощущение беззащитности и потерянности): чай, яблоко, горчичный батон с маслом и твердым сыром, пара шоколадных пряников.
Сынок вскоре проснулся и хныкал, так что посетить душ Ларисе не удалось, и еще какое-то время, когда уже все легли, ей пришлось ходить по палате, качая его на руках и напевая. За этот долгий день Лариса настолько устала, что, когда Павлик успокоился, легла с ним и сама вскоре уснула. И спали они относительно нормально. Время текло своим чередом, во время пробуждений думать ни о чем не хотелось, и женщина, не давая разбежаться мыслям, старалась все время очищаться, насколько могла в своем состоянии.



*** Потребность в помощи и неумение ее принимать

В немногих неуничтоженных бумагах моего отца - подобно "драгоценным крохам", оставшихся после его ухода из жизни - обнаружилось немало размышлений об одиночестве. Кажется, оно было сквозной темой его творчества - стихов, прозаических набросков, даже неоконченных сказок - в последний непростой период.
Отец говорил о том, насколько важно таким, какой ты есть, быть нужным своим родителям, семье, обществу, в котором живешь, для того, чтобы оставаться полноценным человеком. Он считал, что "достичь чего-то и остаться на плаву в одиночку, - это то же самое, что пробить головой каменную стену".

Но чтобы быть принятым социумом, недостаточно обладать достоинствами, делать добро или даже иметь деньги, - нужно уметь обманывать других, уметь казаться "как все".
Стоит выделиться своими честностью и порядочностью (и тем самым как бы невольно упрекнуть остальных в их несовершенстве), а потом самому невзначай оступиться - и уже никто не протянет человеку руку помощи. Бедолага будет в ней нуждаться, даже просить о ней - но более успешные из его прежнего окружения люди станут только с каким-то странным удовлетворением наблюдать с высоты своего благополучного положения, как он будет медленно превращаться в маленькую точку в глубине темного омута, пока его непреодолимой силой отчаяния не утянет на самое дно.

Человеку, который всегда в своей жизни стремился остаться собой, в юности могло казаться, что мир огромен и что когда-нибудь он непременно отыщет "своих", но, увы, этот безумец, кажется, обречен на одиночество, с которым редкий справится.
Одиночество - это "когда ты чувствуешь, что находишься в замкнутом пространстве, которое постоянно сужается еще, и даже воздуха не хватает, чтобы как следует надышаться".

Боюсь, мой отец так и не нашел для себя ответа на вопрос, как не поступиться собой и при этом остаться нужным "социуму". Если человек хочет быть хорошим для всех - ему неизбежно придется притворяться, лгать, накладывать грим, носить маски и костюмы, выходить на сцену, играть роли, декламировать фальшивые притчи. Требовать признания общества, чтобы чувствовать себя "хорошим", - это тоже своего рода зависимость.
С другой стороны, сознание, нравственность, сама душа человека разлагаются и от невыносимого одиночества, затуманивающего глаза слезами, приподнимающего над бренным миром и, таким образом, в каком-то смысле действующего подобно алкоголю. "Человек, пытающийся уйти от себя" в упоение своим одиночеством (впрочем, так же, как и желающий найти спасение за самозабвенной игрой в жизненном спектакле), обречен на провал, ибо всякому живому существу требуется быть принятым, полезным, значимым.

Одно из последних стихотворений отца, посвященных той же обширной и глубокой теме одиночества, в четырех строфах бегло излагает историю скромной жизни простого человека, который не был наделен особыми способностями, "не добыл славы в боях и труде" и существовал, подобно снующей в водоеме рыбе, "в обычной мирской суете". Когда-то в юности этот человек мечтал о подвигах, достижениях, путешествиях, открытии для себя "большого мира" и признании людей - "чтоб жизнь прокатилась не зря".
Однако его где-то честолюбивым, где-то наивным мечтаниям, увы, не суждено было сбыться: годы пролетели один за другим, незаметно подобралась старость, человек "стал больным и седым", не нашел взаимопонимания у подруги своей жизни, дети выросли и покинули дом. И однажды оторванный от реальности мечтатель, многие вечера проведший в ожидании завтрашнего счастья, увидел, что жизнь-то его, собственно, подобралась к концу, все возможности упущены, и никакого счастья не будет. Вот тут он и понимает, что такое необозримое одиночество, окружившее его уже со всех сторон.

Но, пожалуй, самое интересное из произведений отца на ту же тему - это бегло сделанный на отдельном листке набросок под названием "Парадокс жизни".
"Ну, не парадокс ли это? - в "белых стихах" рассуждает его лирический герой, также разочарованный в своих ожиданиях безымянный мужчина в пресловутом возрасте "немного за сорок". - Когда-то я считал себя сильным человеком, а в результате в собственных глазах, не говоря уже о других, оказался слабовольным и ничтожным. Думал, что умею многое, а выяснилось, что не сумел сделать ничего полезного. Желал служить обществу, однако был выброшен из него за ненадобностью. Пытался любить свою семью, но лишь причинял ей боль. Не раз хотел начать новую жизнь, но сдавался при первом же соприкосновении с реальностью. Что мне осталось, кроме одного?.."
Никто из близких по-настоящему не пожалел об этом герое, когда его не стало. Люди примеряли скорбные маски, а на самом деле оставались равнодушными или даже испытывали облегчение.

Я добавила бы здесь, что более созидательным способом прийти как ко внутреннему согласию, так и ко внешней гармонии является очищение подсознания от токсических программ, - но на тот момент наши поиски еще не вывели на эту дорогу.
Это позже я поняла, что только ты сам можешь дать своей Душе требуемую любовь - никто другой не способен и не обязан сделать это за тебя.

Неисцеленная же недолюбленность неизбежно порождает способную довести до отчаяния зависимость: от любви и отношений, от денег и вещей, от спиртного и прочих "маятников". Ты ждешь от избранного объекта обещанного удовлетворения сокровенных желаний и целенаправленно вкладываешь в него свои скромные силы, но он только выжимает тебя, как лимон, отнимает энергию до конца - а потом выплевывает и забывает.
Остаются только серое небо, тусклые рельсы, каменистая насыпь, сухая жесткая трава и трепещущие на ветру алые маки. Заставляющая содрогнуться перспектива, не так ли?

Одинокими ночами измученный тяжелой болезнью мужчина не раз думал о том, что, когда человек не принят миром - скажем, если появился в нем как нежеланный ребенок и воспринимался всеми как "незванный гость", - он либо уходит в себя, либо бросает вызов.
"Бросают вызов", тем или другим способом, не слишком многие - гораздо больше выросших "недолюбленных детей", заливаясь алкоголем, страдают по углам под своими непрочными защитными панцирями и добровольно отвергают всякое вмешательство извне. Никто другой в этом случае не способен их спасти. Можно посвятить этому всю свою жизнь, но, если человек сам не хочет исцелиться, такая жертва не будет им принята.

*

В связи с Ириной, относительно недолгие и не слишком тесные, но весьма значимые отношения с которой окончательно завершились к декабрю, я нередко думала о том, что такие, как она и я, страдают столь жестоко, потому что не умеют и не желают отпускать, предпочитая тому, чтобы принять и распроститься, способ "подавить и запереть".
Мы пытаемся казаться сильными, отнюдь не являясь таковыми. Мы ведем замкнутый образ жизни и, когда там тяжело, как больные или раненые животные, избегаем себе подобных и стремимся уползти в укромное тихое место, где можно в одиночестве зализывать свои раны и "мазохистки" упиваться сладострастием собственной боли.

Ирине нравится глушить себя алкоголем и в самые трудные времена, словно кому-то назло, выставлять напоказ в социальных сетях отчаянно "веселые" фото с бутылками и бокалами; мне нравится писать.
Общее между нами то, что страдать - это наш образ жизни. Мы не знали бы, куда приложить свои силы, если бы нас лишили этой благотворной возможности. Мы не становимся счастливыми, чего бы ни достигали, только потому, что сами этого не хотим, осознанно или неосознанно; потому что у нас нет основополагающего мира внутри.

Мне вспоминается еще одна моя знакомая, бывшая одногруппница, писательница по имени Оля, которая, будучи интересным, умным, талантливым человеком, но боясь чьего-то праздного осуждения или просто грубого вмешательства в свою жизнь, постоянно стремится к уединению в духовном и физическом смысле: то уедет в деревню и пребывает там безвылазно, избегая города, влюбленностей и творческой "тусовки", отключив Интернет, не отвечая на телефонные звонки; то отправится на Север собирать ягоды и целыми днями бродит одна по тайге, не опасаясь встречи с медведями...

По контрасту с Олей приходит на память Е.
Пожалуй, я никогда больше не встречала в своей жизни другого подобного человека. Е. на редкость "солнечна и цельна"; она как какой-то генератор энергии, силы, любви, добра, света. Ее невозможно не любить, к ней невозможно не тянуться. Она так умеет наслаждаться каждым моментом жизни, так поразительно легко отпускает проблемы, так удивительно умеет доверять людям и миру, что рядом с ней невольно исцеляешься, ощущаешь себя ребенком и, словно взглянув вокруг ее лучистыми глазами, вновь обретаешь давно утраченную способность искренне улыбаться.
У нее всего в достатке, потому что она умеет воспринимать все приходящее как подарок и умеет быть неподдельно благодарной. А самое ценное во всем этом то, что оно присуще Е. органически, от природы, "по факту рождения" - а потому неизменно.

Так вот, Е. очень легко делится с окружающими своими радостями и трудностями и столь же легко принимает помощь, обычно в изобилии ей предлагаемую.
В самом деле, почему не предложить помощь человеку, который желает ее получить и способен применить, который прекрасно умеет со всем справляться и никогда не терять хорошего расположения духа? Почему бы не сделать подарок тому, кто способен его оценить и любой мелочи будет радоваться искренне, как ребенок, а не сокрушаться по поводу "не того" цвета, размера или фасона?
Эта прекрасная женщина - по-настоящему "открытая система"; возможно, это и придает ей подлинной силы. Ей не надо притворяться, как нам, чтобы казаться сильной другим. Она, кажется, совсем не знает, что такое одиночество; как заметила Люда, она совсем не выглядит измученной и никогда не вызывает к себе унизительной "жалости".

Но как предложить помощь человеку, который не подпускает тебя к себе, отказывается от любого участия, полагается лишь на собственные силы и, как следствие, неизбежно страдает - вплоть до того, что ломается под давлением внешних обстоятельств?
Когда я однажды была в гостях у Ирины, у нее в зале оказалась ваза с большим розовым букетом. Моя подруга сказала, что эти розы подарила ей одна пациентка на выписке: "Семнадцать штук, представляешь? Я обалдела". Я тонко улыбнулась и с некоторым удовлетворением подумала о том, как однажды преподнесла Е. по случаю Юбилея букет, в котором было девятнадцать крупных свежих розовых роз, и Е. сказала, что таких букетов ей еще никто не дарил никогда в жизни.

Я говорю о не умеющих принимать помощь столь прямо и бескомпромиссно, потому что я сама такова. Как я однажды написала Ирине, у так называемой "силы" есть своя оборотная сторона: недоверие к людям, неспособность обратиться за поддержкой.
Мне в очередной раз приходит тут в голову, что принимать помощь - это не просто достоинство; это целый талант, особая способность, присущая только открытым людям. Так же, как и способность во всем происходящем увидеть хорошее, отыскать полезное.

Вспоминается, как в 2009-м году на занятии в творческой лаборатории мы разбирали Наташин рассказ "О Да", где жизнь сравнивалась с компьютерной игрой, в которой нет никакого сакрального смысла, кроме как преодолеть препятствия, собрать бонусы и дойти до финала, после чего следует перезагрузка и все начинается сначала. Однако человек все же не теряет надежды на лучшее и каждый раз старается разглядеть для себя какой-то просвет на пасмурном сером небе. Произведение заканчивалось многообещающим словом "Re...lo...a...".
Когда Наташа прочитала свой рассказ, Оля некоторое время сидела с поникшим видом, а потом удрученно сказала: "Ну вот, все-таки опять перезагрузка. И что только Маша нашла здесь оптимистичного?" Мне трудно было объяснить, что если прежде постоянно было "Reload - reload - relo…ад", то теперь это было только "Re...lo...a..." - по крайней мере, не "ад", но хотя бы легкий намек, хотя бы какой-то проблеск в конце лабиринта.

Всем нам, "недолюбленным детям", остро необходима надежда, без которой мы не смогли бы продолжать свое существование.
"Что помогает тебе жить, вставать по утрам, идти вперед?" - однажды спросила я у тридцативосьмилетней Милы. Меня всегда интересовал ответ на этот вопрос у других людей. Мила сказала: "Ожидание любви, мечты о родной душе и желание дать своему ребенку ощущение неслучайности в этом мире, чтобы ему, как нам, не пришлось во взрослом состоянии мучиться мыслью о том, для чего он вообще появился на этот свет".



(20,29.11, 21-24.12.2016, г. Волгоград)
Cвидетельство о публикации 519309 © Маша Халикова 26.12.16 15:41