• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
…Дело не только в том, что время течет, но еще и в том, что оно заносит нас песком. Мы погрязли, мы больше не свободны. Мы что-то приобрели, что-то создали - и все это сделало нас зависимыми. Мы запутались в бесчисленном множестве тонких кармических нитей, подобно претендовавшим на самостоятельность марионеткам в кукольном театре. / Осознав это, еще острее воспринимаешь собственное одиночество. ... Каждый из нас живет своей жизнью, идет собственной дорогой. Никто никого не любит, никто никого не знает, никто никому не нужен, никто ни к кому не придет, никто никого не излечит…

Больничные заметки / 4. Восьмое ноября, вторник

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

***

На следующий день - в этот вторник пациентов разбудили, как обычно, в шесть с небольшим - у сыночка Ларисы почему-то держалась повышенная температура, с самого утра появился насморк (что мало вписывалось в прежнюю, относительно стабильную картину), и весь день Павлик довольно много спал.
Женщина решила положиться на врачей и старалась не переживать.

Перед завтраком Лариса, наконец, приготовила себе (удачно обнаружив в раздаточной кипяток - перед "радиационной печью" имелись предубеждения) долгожданный - такой привычный и желанный по утрам - кофе со сгущенкой, съела банан из собственных запасов. Она уже вполне обосновалась здесь и чувствовала себя даже комфортно; домой не хотелось - страшно было оставаться наедине с собой и собственными мыслями.
На завтрак в 9:30 принесли чай, овсяную кашу и по два куска хлеба (на выбор - пшеничный или ржаной) с маслом, к которому Лариса добавила привезенного отцом Павлика своего любимого твердого сыра. Дальше были привычные дела: давали детям лекарства, после уборки прокварцевали и проветрили палату, дождались обхода врачей.

Около одиннадцати часов к Ларисе заехала ее бабушка, которая привезла еще кое-какие требуемые вещи. С ней вместе под окном стоял старик, который искал своих дочь и внучку, отправленных сюда из другой больницы. Лариса обратилась к медсестре и помогла ему отыскать родных; ей было приятно помочь человеку, так она ощущала силу.
Новая соседка Аня оказалась очень жизнерадостной и общительной девочкой: она лежала тут с братом, который был в другой палате, училась в шестом классе кадетской школы, с увлечением занималась дополнительно рисованием и акробатикой. Ее папа был военным, а добросердечная мама вела домашнее хозяйство и на редкость вкусно готовила, так что Аня постоянно всех угощала. Лариса похвалила альбом этой девочки, а Аня в знак благодарности неожиданно нарисовала ее "портрет".

В 13:30 был обед, на который пациентам принесли традиционный компот из сухофруктов, суп с кусочком ржаного хлеба и макароны с обжаренной морковью и мягкими волокнами диетической курицы.
После обеда Машу с Артемом все-таки перевели в кишечное отделение, а на их место к вечеру поступили новые пациенты - тридцатисемилетняя Светлана с восьмимесячным сыном Артемом, которых на всякий случай, без хрипов, отправили сюда из поликлиники.

Спасаясь от своей тоски, Лариса жадно разглядывала окружающих людей и стремилась к общению с ними. Однако до этого ей как-то не попадалось здесь человека, с которым хотелось бы по-настоящему сблизиться - так, чтобы пустить в свою душу, сделать другом. Но едва в палату вошла Светлана, как Лариса ощутила желание разговориться с этой женщиной, поделиться переживаниями, которые трудно было выносить в одиночку.
Светлана не случайно работала, как оказалось, именно администратором: невысокая, стройная (когда-то она профессионально занималась художественной гимнастикой), с длинными небрежно собранными волосами, яркими карими глазами, выдающимися скулами, немного вздернутым носом и полными губами, эта простая, прямая, лишенная всякой фальши женщина вызывала симпатии и заряжала своей энергичностью.

Лариса искренне порадовалась тому, что ей еще может понравиться другой человек, что личные страдания не безвозвратно утянули ее в собственные глубины, что реальная жизнь все-таки дает новые впечатления и неизбежно увлекает вперед.
Что-то подобное, кажется, женщина уже чувствовала в том августе, когда после отъезда Романа осталась на юге одна. Ей было тяжело, и, чтобы развеяться, она отправилась прогуляться по вечернему городу у моря. Ее внимание случайно привлекли игравшие на набережной музыканты: они казались такими красивыми, свободными и талантливыми, что Лариса невольно ощутила вдруг, что и сама она еще жива, - а значит, нет смысла замыкаться на чем-то, потому что много хорошего наверняка ожидает в перспективе.

У Светланы оказалась музыкальная игрушка-телефон, и в этом Лариса нашла удобный предлог завязать с новой пациенткой разговор. Когда стояли в очереди за едой, Лариса спросила, сколько стоит такой интересный "плеер" и где его можно купить; Светлана дружелюбно ответила, что может дать ей номер распространителя.
Лариса поняла, что все последнее время, находясь в декретном отпуске, была настолько погружена в отношения с Антоном, что долгие месяцы не видела никого из своих прежних подруг, коллег, знакомых; теперь же ей очень не хватало дружеского участия.

Около половины второго дня Ларисе неожиданно пришло сообщение от Антона, в котором тот отвлеченно спрашивал об их делах, но женщина (в этот момент она как раз заинтересованно разговаривала со знакомыми по палате) подумала, что он пишет так рано, потому что его рабочий день заканчивается в шестнадцать часов и, вероятно, он хотел бы, при благоприятном раскладе, успеть сегодня ее навестить, раз уж они вчера так и ограничились умолчанием. Может быть, конечно, это были просто ее фантазии.
Во всяком случае, Лариса решила приберечь это смс напоследок, потому что в ту минуту ей было весело и без Антона; по крайней мере, днем она еще могла как-то жить и дышать, тогда как по вечерам, когда опускались сумерки - часов с четырех и вплоть до девяти, - ей было невыносимо тяжело.

Около четырнадцати часов Лариса, впрочем, все же ответила Антону, столь же отстраненно, а приглашать его к себе больше не собиралась - как ни обманывай себя, она слишком долго ждала вчера, хотя и чувствовала себя от этого крайне глупо и ни за что напрямую не призналась бы ему в своем ожидании. Сказала только, что лечатся; спросила, как дела у него. Говорить с Антоном о своем ребенке ей вообще не хотелось, потому что женщина теперь знала, что тема беременности, родительства в силу личных обстоятельств была для него болезненной.
Антон ответил, что работает и что у него нет ничего нового. Эта короткая переписка показалась Ларисе вялой, бессмысленной, ненужной и только зря отнимающей силы.

Знакомый Кристины, Паша, так и не приехал, и в этой связи женщины в палате заговорили о друзьях, то есть о том, возможна ли в принципе "просто дружба" между мужчиной и женщиной.
Лариса вспомнила одного человека, с которым ей было легко и комфортно и который в свое время сделал для нее много хорошего и при этом ни разу так и не проявил к ней как к женщине никакого интереса (во что никак не могла поверить ее мама, настаивавшая на том, чтобы Лариса не упустила такого видного претендента). Лишь годы спустя его "странное" поведение нашло простое, хотя и неожиданное, объяснение… Других случаев "дружбы" без намека на эротику из своей жизни Лариса больше не обнаружила.

Теперь в десятой палате (где пустовало только место Юли с Ариной) Ларисе было совершенно уютно и интересно, и даже хотелось, чтобы это продолжалось дольше.
Она вовсю веселилась, болтала и смеялась с девчонками и то и дело вовлекала в разговор "новенькую" Светлану, которая пока держалась в стороне и несколько опасливо (что смешило привыкших здесь остальных пациенток) поглядывала на их кашляющих детей, так как диагноз ее малыша без анализов еще не был точно определен.

На полдник добрая бабуля принесла кефир с печенюшками. На ужин около восемнадцати были сладкий черный чай с лимоном, гречка с двумя кусочками вареной колбасы и пара кусочков хлеба. Это однообразие, впрочем, как-то начинало утомлять.
После того, как основные дела оказались законченными, Ларису снова потянуло к Антону, и это опять поглотило ее настолько, что даже обязанности по отношению к сыну, не говоря уже о пустой болтовне в палате, казались женщине внешней "шелухой" и давались с трудом, а симпатии к другим людям представлялись жалкими и пустыми.

*

Когда Юля с Ариной уже уехали, а Светлана еще не поступила, Лариса с удивлением обнаружила, что в этой палате она осталась самой старшей, и двенадцатилетняя соседка Аня называла ее по имени-отчеству и обращалась к ней на "Вы".
Лариса вспомнила, как, когда одиннадцатиклассницей начинала учиться на курсах профессиональной подготовки в институте, ей казались взрослыми и серьезными те двадцатипяти-тридцатилетние слушатели, с которыми она была в одной группе, и она тоже называла их на "Вы". А "первой любви" Ларисы - человеку, к которому ее с неодолимой силой тянуло в двенадцать лет, - было на тот момент всего тридцать два, то есть он был тогда лишь на какой-то год старше ее сейчас.
Все это как-то не укладывалось у Ларисы в голове, ибо она совсем не могла теперь признать себя умудренной опытом, уравновешенной, гармоничной, состоявшейся личностью, нашедшей ответы на все жизненные вопросы.

Лариса подумала о том, что сама уже приближается к тому возрасту, в котором люди с ранних лет вызывали в ней влечения: большинству ее симпатий в разное время было от тридцати пяти до сорока лет. О, какими совершенными казались ей тогда все эти "персонажи".
А сама она словно не взрослела и по-прежнему ощущала себя все на те же четырнадцать-шестнадцать, которые были до появления в ее жизни реальных мужчин и настоящих отношений, включая физические. Возраст мечтаний и чистоты… Хотя уже и тогда в ее восприятии мира имело место неясно осознаваемое "раздвоение".

Ларисе вспоминалось, как весной одиннадцатого класса они с лучшей подругой от переизбытка сил после уроков, если не надо было ехать на курсы, целыми днями бродили по улицам; весна пьянила их, и они то жадно, то робко мечтали о будущем и о любви. Лариса тогда придавала преимущественное значение развитому интеллекту, железной воле, трудолюбию, упорству и мечтала "о мировой славе" - это казалось ей единственной достойной целью, которой следовало посвятить свою молодость; самым страшным ей представлялось тогда прожить серую "безынцидентную" жизнь и умереть в безвестности.
О любви же она мечтала гораздо более скрытно и желала встретить человека, которым могла бы тихо наслаждаться и восхищаться со стороны. В ней уже тогда присутствовали опасения, что совместная жизнь и быт способны легко разрушить даже самые искренние и возвышенные чувства. Ей было очень важно любить, но отнюдь не требовалось строить долговременные реальные отношения. В том, что она не создана для "традиционной" семейной жизни и вместо "тихой гавани" жаждет внешних бурь и переменчивых страстей, Лариса как-то не сомневалась, тем более что гормоны бушевали, и требования среды уже подталкивали ее эпизодически встречаться с разными, даже мало привлекающими парнями - приобретать опыт, испытывать новые ощущения, познавать реальность.

Позже, лет в семнадцать-восемнадцать, Лариса все бродила вечерами по единственной комнате бабушкиной квартиры (она металась по ней, почти как зверь, запертый в клетке) и, изнемогая от фантазий, думала о том, как же люди находят друг друга в сложном мире.
Ведь встретились, как бы то ни было, ее мать и отец, ранее - ее бабушки и дедушки. Любили друг друга, создали семьи, родили детей. Почему же она никак не могла найти человека, с которым у нее сложились бы отношения? Почему все те парни, которые испытывали к ней симпатию и обнаруживали определенные намерения, нисколько ее не привлекали? Почему ее тайные влечения устремлялись к недоступным "объектам", отношения с которыми по умолчанию были невозможны? И способна ли она была в принципе полюбить мужчину - не взрослого и недосягаемого, не любовью-поклонением фанатки к кумиру, а обыкновенной женской любовью обыкновенного земного мужчину, с которым могла бы изведать радости плотской любви и создать собственную семью?
Девчонки ее возраста увлекались визитами к гадалкам, и Лариса тоже однажды это попробовала - ее уже тогда испугали своей ограниченностью услышанные предсказания. "Это - все? - подумалось девушке. - То, к чему должна свестись вся моя жизнь? Так мало?"

Еще позже - Ларисе было уже за двадцать - она вновь бродила по той же самой комнате, прижималась лицом к балконному стеклу, смотрела на дальние огни и задавалась тем же вопросом, становившимся со временем все более отчаянным, ибо время шло, она "старела", подруги выходили замуж и рожали детей. А она не то чтобы не имела возможности - она сама этого не хотела, она почему-то до глубины этому ужасалась.
К указанному моменту за спиной у Ларисы, помимо многочисленных эпизодических, были как минимум два "грандиозных" (едва не обернувшихся браком) опыта отношений с мужчинами: первый - в восемнадцать-девятнадцать, когда девушка была судорожно и "неадекватно" влюблена, а свободный взрослый мужчина "испытывал жалость"; второй - в двадцать, когда влюблены были в нее, а Лариса, оценивая достоинства, соглашалась попытаться создать семью, хотя в конечном итоге она не смогла пересилить себя.

После этого второго "значимого" опыта на протяжении следующих трех лет серьезных отношений и глубоких чувств с ней фактически больше не случалось.
Нет, конечно, то и дело возникали мимолетные "романы" и слабые симпатии, но они были так легки, едва уловимы, что даже влюбленностью у Ларисы язык не повернулся бы назвать эти робкие усталые искорки, которых, конечно, ей не хватило бы ни на то, чтобы перевернуть свою жизнь, ни на построение "полноценных" долговременных отношений.
Девушка молила Бога послать ей любовь; собственное сердце казалось ей высохшим или окаменевшим. Ах да, было же еще "отложенное", вымышленное чувство в случайного "персонажа", остававшееся глубоким, "платоническим" и не требовавшим воплощения.

Кроме того, все это время Лариса, примерно раз или два в месяц, встречалась с парнем, который был у нее исключительно для физического удовольствия и к которому она не испытывала никаких чувств, как и он к ней; он просто был молодым и сильным самцом, способным доставить наслаждение, и таким же образом, безо всякого "романтического флера" и далеко идущих намерений, воспринимал Ларису он сам; это был обыкновенный расчет грубого разума и физического тела.
Они встречались по выходным в бабушкиной квартире; он приносил пару бутылок красного сухого вина и коробку конфет, Лариса бегло устраивала на столе примитивную фруктовую и сырно-колбасную нарезку. Когда он приходил, они закрывали дверь, приглушали свет, включали инструментальную музыку (кажется, даже диск был одним и тем же на протяжении всех этих трех лет их незамысловатых встреч), наполняли бокалы, произносили тосты, опустошали бокалы, о чем-то говорили, выходили курить на лестничную площадку, потом, дойдя до определенного состояния, сливались в поцелуе, за которым следовало известное продолжение; около пяти утра молодой человек уходил, Лариса наводила в комнате порядок и ложилась спать, а около семи утра возвращалась с ночного дежурства бабушка. И это продолжалось из выходных к выходным, годами.

В целом, Ларису все устраивало. Ей было двадцать три, она жила с мамой и братом, работала, заочно получала "для души" второе высшее образование на заветном филфаке, время от времени ходила по кабакам с теми из подруг, кто еще не успел выйти замуж, и имела молодого человека, который довольно качественно удовлетворял ее физические потребности. Замуж она не стремилась, хотя "нравоучения" родных ее расстраивали.
Но иногда ей становилось так тоскливо от этой жизни, что после работы, особенно по пятницам, если бабушка была на смене, Лариса шла к ней домой, по пути покупала бутылку вина и одна - заметим, одна! - выпивала ее, лежа в ванной или на диване, слушая музыку, затягиваясь сигаретой, вглядываясь вдаль и изнемогая в тоске по все не наступающему будущему ее личного счастья (притом что она сама не могла четко представить, каким именно оно должно быть). Тоска эта стала особенно невыносимой, когда примерными женами стали последние две из Ларисиных ближайших тогда подруг.

Когда в двадцать четыре года неожиданно как для себя, так и для окружающих вышла замуж она сама, все-таки невозможно было сказать, чтобы она к этому стремилась. Мужчина настаивал, а Ларисе было просто все равно, то есть не жалко и "вроде как пора бы". Это как в шутке: "Давай поженимся". - "Зачем?" - "Все офигеют". - "Давай!"
Может быть, поначалу Лариса даже была в него слегка влюблена - точнее, он "зацепил" в ней что-то из прошлого, знакомство с ним подняло в ее душе какую-то неясную волну, имевшую мало отношения собственно к этому человеку, - и Лариса не обманывала его словами о любви. Но когда он предложил замужество, это и было лестно (хотелось доказать им всем - прежде всего маме, - что и она, "неудачная дочь", способна выйти замуж), но от предсказуемости пути как-то повеяло ощущением тупика.

Лариса тогда с тоской спросила его: "А что дальше?" Ей как натуре поэтической нужно было постоянное движение, состояние "свежей" влюбленности, дающее вдохновение жить и творить (ведь чувства - как срезанные цветы: быстро увядают; их требуется обновлять). А тут - съемная комнатка, привезенная из дома тёрка, необходимость учиться готовить, обязанности жены, семейная бухгалтерия, разговоры о продолжении рода… Странная молодая женщина, больше всего ценившая свободу, казалась себе обреченной на заклание. По сути, как Лариса теперь понимала, ей раньше вовсе неплохо было одной - она даже наслаждалась своей самодостаточной жизнью; хотя ее и тревожили социальные стереотипы и желание им соответствовать, чтобы вписаться в определенный круг, в глубине души Лариса всегда знала, что не создана для этого.
"Дальше - совместная жизнь", - ответил этот мужчина, и Лариса решила "попробовать". В конце концов, для нее это была "реальная возможность" сбежать от мамы, пребывание на одной территории с которой под ее жестким давлением становилось уже просто невыносимым, и поселиться в большом и прекрасном городе своей давней мечты.

Первое время Лариса честно пыталась быть образцовой хозяйкой и нежной, верной женой. Она ждала от своего мужчины подобных "подвигов", но испытывала постоянные разочарования и обиды. От них Лариса по привычке пыталась забыться то посредством мимолетных знакомств с новыми парнями, то при помощи пьянок с немногочисленными на новом месте не обремененными семьей приятельницами; потом пробовала уйти в творчество на основании воспоминаний, рукоделия, дачные хлопоты, заботы о здоровье, эксперименты в области саморазвития, силовую аэробику, религию и т. п.
Так продолжалось около четырех мучительных лет, а потом произошел прорыв, и Лариса с новой силой поняла, что хочет лишь одного - свободы и движения вперед.

Желала ли она любви - той самой "настоящей взаимной любви", которую воспевают поэты, которой бредят все "нормальные" девушки и которая, согласно мечтам, должна непременно породить счастливые, полнокровные и долговременные реальные отношения?
"А что такое любовь? - думала Лариса. - И существует ли она вообще, или есть только властный Эрос, меняющий объекты своего приложения и за счет этого создающий иллюзию восходящего движения в существовании мира?" Когда-то Лариса все ждала, что такая любовь придет к ней, и не спешила говорить партнеру о любви, боясь ошибиться с определением своего чувства. Позже она не жалела признаний, потому что "любовью" могло оказаться любое притяжение, влечение, физическое желание, теплота, страсть…



*** Погрязли

Когда тебе за тридцать (это, конечно, не такой страшный возраст, но уже что-то), то можно хотя бы приблизительно представить себе, что значит к концу четвертого десятка - если еще не старея, то все же постепенно увядая - изнемогать от желания "настоящей любви", которая - если и существует между несовершенными людьми, вынужденными постоянно скрывать и оберегать от окружающих свою душу, лицемерить в отношениях, играть социальные роли и прочее - представляет собой исключительную редкость.

Можно понять тридцативосьмилетнюю Карину, когда она, расставшись с очередным мужем, отправив окончившего школу единственного ребенка учиться в другой, более перспективный город и оставшись одна в своей скромной двухкомнатной квартире, зарегистрировала несколько страниц на сайтах знакомств и на основании фантазий, смутной надежды и искренней жажды счастья влюбилась в придуманного по переписке персонажа, что в более слабой форме повторилось с ней год спустя и продолжалось до первого соприкосновения с реальной действительностью, столь мало совместимой с грезами, - впрочем, над этой историей я уже не смею иронизировать.
Можно понять утонченную и возвышенную "столичную штучку" Ладу, которой теперь столько же, сколько Карине было тогда, и которая, изнывая от одиночества, рассказала мне о том, что недавно добавила в свою анкету на сайте знакомств пункт "секс без обязательств". Помнится, в юности она наивно мечтала "сохранить себя для любимого и единственного", но однажды устала ждать и поняла, что быть одной для нее теперь хуже, чем находиться рядом с - пусть совершенно чужим, зато живым и теплым - человеком, способным дать хотя бы физическое удовлетворение. Что ж, от себя все равно не уйдешь, тем более не каждой женщине, вероятно, дано дождаться своего "принца на белом коне".

Большинство к этому "пограничному" возрасту уже так или иначе устроило свою жизнь, и выбор у одиноких невелик, так что нередко такие люди цепляются друг за друга уже на основании одного этого признака - без особых чувств, что зачастую оборачивается печальными историями. И даже если чувства есть, не всем хватает решимости изменить свою жизнь (ведь реальные отношения - это непростой труд, тогда как хочется романтики, красоты, легкости); встречаться же тайком и без определенных планов, серьезных намерений тяжело и унизительно. Поэтому иногда на одиноких людей находит отчаяние, что жизнь так и пройдет в угоду другим, и на душе становится тяжело, но ничего не остается, как взять себя в руки, постараться не сдаваться и продолжать надеяться на лучшее.
Думается, кстати, что если ты на самом деле не собираешься менять свою жизнь кардинально, то, при всей внешней циничности такого предосудительного, вызывающего, "аморального" поведения, это даже честнее - выбирать имеющийся в анкетах пункт "секс без обязательств", а не указывать, обманывая себя и желая произвести впечатление на потенциального партнера, явно не соответствующие действительным намерениям такие цели, как "любовь всей жизни", "реальные отношения", "создание семьи" и т. д.

Тем более что время идет, и все мы, хотя до старости еще далеко, отнюдь не молодеем, а настоящей жизни пока не видели, для себя почти ничего не сделали.
Это в шестнадцать казалось, что юность, сила, красота, здоровье, свежесть, энергичность, целеустремленность, тяга к жизни, оптимизм - будут с нами всегда, что это наша неотделимая собственность. Разное было интересно, людьми разбрасывались, не задумываясь, ибо представлялось, что их будет очень много. Когда мама говорила: не стоит ли присмотреться, оценить, где-то уступить, в чем-то приспособиться, чтобы в конечном итоге "не упустить своего шанса" и не остаться одному, - это вызывало усмешку.

Потом, конечно, "изголодавшись", начинали "цепляться" и пытались вписать первого подвернувшегося конкретного человека в тесные рамки собственных "декораций" и узкие силуэты явно не подходящего ему вымышленного образа, только чтобы не испытывать больше одиночества. То есть умом, конечно, и понимаешь, что человек точно не подходит, но тебе уже четвертый десяток; ждать и надеяться невыносимо - хочется жадных губ, пульсирующей крови, теплой живой плоти; а новых - более или менее симпатичных, умных, интересных - людей, которым ты мог бы понравиться (особенно свободных и не обремененных финансовыми или жилищными проблемами), на горизонте нет и в ближайшей перспективе не предвидится.
Но сколько же обстоятельств и условий должно совпасть с обеих сторон, чтобы стали возможными отношения… Вот и мучаешься вместо того, чтобы наслаждаться; вот и отдаешь свою энергию "маятнику"; вот и платишь страданием за возможность хотя бы короткий миг, мимолетную ночь не быть одному. А кроме того, ведь извлекаешь из всего этого нагромождения хоть какие-то проблески радости просыпаться по утрам и "вдохновения", жизненного и творческого, интереса к чему-то, желания делать что-то, без чего твое существование уже точно стало бы совершенно бессмысленным…

"Я хочу замедлить течение времени-песка. Я хочу иметь терпение дождаться идеального партнера, поэтому старательно выращиваю в своем внутреннем саду прихотливые водопады роскошной глицинии. Я хочу исцелиться от зависимости и снова стать самодостаточной и способной любить себя и других. Я хочу, чтобы моя сила принадлежала мне, как в прекрасные и свободные шестнадцать. Чтобы мое мощное внутреннее течение не распылялось впустую на посторонних и случайных людей, а проложило себе новое русло и стало созидательным, так что одиночество перестало бы так пугать и тревожить - просто потому что не стало бы потребности озираться вокруг в поисках одобрения, признания и поддержки.
Я хочу научиться любить и принимать себя. Разве я так многого хочу?.."

Причем дело не только в возрасте. Даже в том, что время идет до обидного быстро.
Наверное, каждый из нас может припомнить из своей жизни не один раз, когда в юности мы знали и любили кого-то молодым, сильным и прекрасным, а спустя десять-пятнадцать лет при случайной встрече не могли взглянуть на этого человека без мучительного подспудного вопроса "почему?" (как в "Служебном романе": "Ты помнишь, какая она была?"). И лишь в каких-то случаях это ужасающее несоответствие может оправдать пропасть, пролегающая между школьным периодом и теперешним днем.

В подростковом и юношеском возрасте каждый год оказывается очень значимым и емким, а сейчас они проходят так скоро, почти незаметные и сплошь бесцветные.
Нам искренне хотелось бы как-то упорядочить свое время, подвести его под понятие "взрослой жизни серьезного человека", но сделать это так и не удалось почти никому из тех, кого я знаю, и мы "заполняем свои часы" хоть чем-либо, чтобы суметь выжить и выстоять в этом непрочном и непредсказуемом мире; как говорит Вера Полозкова, "как угодно - лишь бы не скучно".

К примеру, меня постоянно судорожно тянет писать, и, как ни стараюсь, я ничего не могу поделать с этим наваждением, перед которым все отступает на задний план.
Мне хочется стать языком всех этих "странных", подобно Стивен в "Колодце одиночества" М. Рэдклифф-Холл. Образы, теснящиеся в моем подсознании, настоятельно требуют выхода, признания и самовыражения, и я иду у них на поводэ, я снова пишу о них. Им уже недостаточно ютиться в подвалах и на чердаках моей психики - они все-таки хотят, пусть лишь на страницах художественных книг, жить, дышать, обрести плоть и кровь, чувствовать, говорить, быть признанными, любить, стать счастливыми.

Так вот, я начала рассуждать о том, что проблема не только в возрасте. То есть не только в том, что волосы со временем становятся более тусклыми, тонкими и больше выпадают. Не только в том, что ногти чаще ломаются от незначительного нажима. Что зубы крошатся, истираются и перестают быть похожими на поэтический "жемчуг". Что наша слюна тошнотворно горчит от выкуренных сигарет. Что кожа на лице в результате смены гормонального фона становится более пористой, более "резиновой", приобретая какой-то пугающий оранжевый оттенок. Что глаза меняют цвет не в лучшую сторону, а вокруг них постепенно углубляются давно обозначившиеся морщины. Прошу прощения, опять эти неприятные натуралистические подробности, но от них никуда не денешься.
Помню, в начальной школе одна учительница на замене сказала мне, что если я буду плакать (меня расстроила какая-то ошибка в классной работе), то у меня рано появятся жуткие морщины. А еще она обещала тем, кто разговаривал у нее на уроке, проколоть иголкой язык (жестокий прототип будущего пирсинга!). У меня необычная память: прошло уже больше двадцати лет, а я до сих пор зачем-то помню все это, как вчера.

Дело не только в том, что время течет, но еще и в том, что оно заносит нас песком. Мы погрязли, мы больше не свободны. Мы что-то приобрели, что-то создали - и все это сделало нас зависимыми. Мы запутались в бесчисленном множестве тонких кармических нитей, подобно претендовавшим на самостоятельность марионеткам в кукольном театре.
Осознав это, еще острее воспринимаешь собственное одиночество. Мы все здесь обречены на одиночество. У каждого свой путь - остальные лишь мелькают "по обочинам" нашей жизни. Даже наши родители и другие родственники, наши мужья и жены, наши дети - все они, по большому счету, всегда остаются нам чужды, не говоря уже о друзьях, приятелях, коллегах, соседях, знакомых, попутчиках и прочих "персонажах". Каждый из них живет своей жизнью, идет собственной дорогой.
Никто никого не любит, никто никого не знает, никто никому не нужен, никто ни к кому не придет, никто никого не излечит.

Еще когда они пытались "встречаться", Карина сказала своему псевдовозлюбленному, что у них не будет возможности видеться часто, потому что она вечно работает, и у него с каждым днем только прибавляется забот: дети растут, родители стареют… Мы погрязли.
Так ее вариант - еще не самый страшный. Она свободная женщина, у нее только один ребенок, у нее хорошая стабильная работа и собственные "квартира-машина-дача". Она всю жизнь провела на одном месте, и у нее, несмотря на достаточно широкий круг общения, не так много близких друзей, у каждого из которых - свои жизнь, работа и семья. И, тем не менее, даже у нее редко выдается время на то, чтобы элементарно побыть одной, потому что она мелкий начальник и ей волей-неволей приходится всегда быть на связи; даже у нее нет возможности жить так, как хотелось бы. Она никогда не решилась бы теперь открыто жить, как ей мечталось когда-то в юности. Кстати заметить, она еще достаточно прочно стоит на ногах - она вполне реалистка, и для нее не составляют нарушающей романтику проблемы неэстетичный шрам и прочие издержки "опыта".

Лариса тоже всегда считала себя свободной. Она всегда мало зависела от мнений и требований родных и "социума" вообще. Она всегда была мало привязана к собственной семье. Она легко меняла партнеров и видела самые разные "лики" так называемой "любви". Она могла в любой момент сделать все что заблагорассудится, общаться с кем вздумается, поехать куда только пожелает. Но теперь, в детской больнице, она словно очнулась; она вдруг посмотрела вокруг себя - и поняла, насколько запуталась.
Ей тридцать один, у нее пятимесячный малыш, они находятся в процессе переезда на новую квартиру, за которую нужно расплачиваться - и она уже никогда не станет свободной вновь: полтора года "отпуска по уходу за ребенком" спустя последуют садик, школа, работа, проблемы со здоровьем, старение, бессилие, окончательное очерствение сердца и циничное высмеивание глупых, нелепых, несвоевременных чувств (хотя в некоторых фильмах, вроде "Последнего шанса Харви", еще показывают нам красивые истории обретения счастья на старости лет) - какая уже тут романтика; какие мечты о глинтвейне и объятиях "в кресле-под клетчатым пледом-у камина-в загородном домике"; какая вообще надежда на встречу с любимым человеком?

Мы издерганы, мы измучены требованиями реальности, мы обессилены страстями и нуждами, нас не хватает на самих себя - где уж тут дождаться взаимных чувств, решиться на перемены, приспособиться к другому человеку, выстроить новые отношения, очистить свои программы, стать счастливыми? Дотянуть бы уже до старости как-нибудь - с тем, чтобы успокоиться за воспитанием внуков, кормлением бездомных кошек да разведением гераней на подоконниках.
Помнится, в детстве меня почему-то всегда занимал вопрос, для чего живут старики. Мне страшно стать старой, но было бы интересно, дойдя до конца игры, все же узнать ответ, почему, вставая с постели - как одна проводница из рассказа моего приятеля, бывшего поездного электромеханика, - пожилой человек может с наслаждением потягиваться и с искренней благодарностью произносить: "Слава Богу, я проснулся!"
Мы еще не жили, а уже стареем; мы столько ожидали, а теперь все ускользает; мы просили, мечтали, ждали - а оказалось, что то, что мы имели, и было нашим максимумом, который мы не смогли оценить, а теперь утратили.



*

"…Не желание нового,
А усталость от старого…"

И, по традиции, еще один пример из жизни для иллюстрации вышесказанного.
Тридцатидвухлетний Станислав познакомился с девятнадцатилетней Дашей в конце июля во время путешествия на поезде. Он возвращался от родственников домой, где его ждали жена и двенадцатилетний сын; она, юная и свободная, напротив, ехала, благополучно сдав сессию за третий курс и пройдя производственную практику, погостить к своему дяде в большой и прекрасный солнечный южный город.
Они провели рядом двое суток пути - то за волнующим молчанием, то за откровенными разговорами в романтическом вечернем сумраке уютного полукупе, то за неторопливыми чаепитиями (с каплей добавленного в чашку хорошего коньяка). О том, что у Станислава есть семья, разговор как-то не заходил - общались, в основном, на отвлеченные и возвышенные темы, и Даше показалось, что она встретила мужчину всей своей жизни.

Станислав не отличался "картинной" внешностью: невысокий, худой, с живыми карими глазами - прежде ей всегда нравились совсем другие мужчины (что называется, "видные", "представительные"_. Но со Станиславом, в отличие от всех этих "недоступных Аполлонов", было так легко, спокойно, комфортно.
Может быть, неожиданно влюбившейся порывистой девушке и хотелось большего, но они ограничились единственным прощальным объятием на пустынном перроне ранним утром третьего дня совместного пути. Ему нужно было ехать дальше, в небольшой соседний городок; Даше предстояло провести всего пять дней в гостях, после чего возвратиться домой и на август еще устроиться на подработку до начала учебы.

И все же для чего-то они обменялись телефонными номерами, хотя ни один из них не писал другому, пока Даша не вернулась обратно в свой провинциальный городок - как и было запланировано, в последний июльский день.
С августа, как всегда, начались затяжные дожди, над городком нависло серое небо, и девушке в какой-то момент стало так тоскливо, что она решила написать Станиславу. Он ответил почти сразу, и между ними вскоре начался своеобразный - если можно так выразиться - "смс-роман".

Станислав быстро понял, что юная и прекрасная попутчица в него влюблена; он не хотел обманывать девушку, так что набрался решимости и рассказал ей о семье.
Для Даши такое открытие стало шоком, и сначала она приняла решение забыть об этом человеке, с которым продолжение отношений было явно невозможным не только в силу разделяющих их двух тысяч километров, но и ввиду его семейного положения. Однако скоро девушка поняла, что не может забыть о Станиславе, и тогда решила любить его "платонически", со стороны, не требуя ничего в реальности и лишь подпитывая свои слабые иллюзии редкими сообщениями.
Станислав вздохнул с облегчением, когда Даша посвятила его в свои размышления: потому что не собирался менять свою жизнь, но почему-то не хотел и потерять эту девушку, с которой так легко было раскрывать свое сердце, делиться сокровенным, встречая искреннюю заинтересованность и бескорыстное понимание.

Переписка продолжалась около года, и за это время Станислав понял, что привязался к Даше настолько, что хотел бы увидеть ее наяву еще раз. Не то чтобы он не любил свою жену, с которой состоял в браке уже более десяти лет, не то чтобы ему было плохо в своей семье, не то чтобы мечталось встретить новую женщину и попробовать себя в других отношениях. Просто дома постоянно были быт, проблемы, разговоры о деньгах, упреки, материальные планы и т. п., а Станиславу, молодому и сильному мужчине, хотелось ощущать не только поддержку близкого друга, но и романтическое волнение, желание.
Следующим летом Даша вновь ненадолго приехала в этот город, и между ними было несколько вполне невинных встреч, когда гуляли по городу, пили кофе и ели пирожные в уютных кафешках, и лишь единственный раз, выпив перед этим по бокалу вина, они поцеловались в укромном местечке у прохладной серебристой реки - это было перед самым Дашиным отъездом. Об этом поцелуе Станислав старался потом не думать; как ни странно, никогда прежде не изменявший жене даже в таких мелочах, он не испытывал теперь никакого чувства вины. Он сделал то, чего они оба давно хотели, только и всего.

После того, как Даша снова вернулась к себе домой, переписка продолжилась. Станислав начал подозревать, что, кажется, тоже влюбился в эту девушку. Он постоянно думал о ней, смотрел ее фото в соцсетях, читал ее заметки, ревновал, представляя, как она проводит вечера в своем городке вдали от него, даже предъявлял претензии.
В последующие несколько месяцев их общение приобрело довольно странный характер: Станислав пытался выяснить, на какие жертвы готова пойти ради него Даша. Ему хотелось теперь заполучить эту девушку, хотелось ею обладать. Даша же по-прежнему была в него влюблена и не встречалась ни с кем другим, хотя ей причиняло боль думать о его семье, а порой томило и чувство вины.

Потом, однако, она решила, что если они оба любят друг друга, то нет смысла бороться с этим чувством и можно попытаться построить отношения. Прямая и честная, она сделала перед Станиславом полный расклад своих планов. Если он хочет, она перейдет на заочное в институте и приедет в его город, где снимет комнату и устроится на работу, - так они смогут видеться часто, быть рядом не только в мечтах.
Его это устраивало, но ее интересовал вопрос: что со своей стороны он готов сделать ради нее, что он сможет предложить ей в ответ на ее поступок? Признается ли он во всем своей жене, уйдет ли из семьи, освободится ли формально от груза исчерпавшего себя брака, будет ли с ней по-настоящему, а не эпизодически для разнообразия?

Увы, Станислав не мог ей этого обещать. Тогда Даша заявила, что если любит человека, то хочет быть с ним по-настоящему, а иначе ей не надо, даже несмотря на ее довольно сильные и уже долговременные чувства. Несомненно, ей будет трудно его забыть, но она "не половая тряпка" и, если нужно, сумеет справиться со своей любовью.
От Станислава теперь требовался конкретный ответ; неважно, положительный или отрицательный, - никого уговаривать Даша не собиралась, проявляя в сложившейся ситуации чудеса выдержки и спокойствия. "Ах так, - подумалось Станиславу. - Ей столь легко со мной расстаться - значит, она никогда меня и не любила. И ради этой лживой ветреной девушки я должен оставить свою семью? Ну уж нет!"

Выслушав Станислава, Даша, оставшись невозмутимой внешне, попросила его не беспокоить ее впредь своими сообщениями, и сама сдержала слово: ни одного послания мужчина от нее больше не получил и так и не узнал, через какие страдания она прошла.
Что ж, жалеть о Даше не стоило, ибо слишком проблемными вырисовывались их отношения. Вместо желаемых разговоров, поцелуев, мечтаний, отвлекающих от серого повседневного быта, - вдруг все эти завышенные требования с ее стороны, необходимость адаптации к новому человеку, преодоление препятствий…
К тому же, она жила в другом городе, и даже случайно встретиться они не могли.

Однако Станиславу, уже настроившемуся на продолжение, теперь было трудно совершенно вернуться к прежней размеренной жизни среди забот и безо всяких эмоций - хотелось наяву намечавшегося в мыслях разнообразия.
Поэтому вскоре он познакомился с милой молодой женщиной по имени Вероника, которой поначалу даже понравился. Но когда мужчина изложил ей свою историю, желая выставить виноватой в крушении его недавних надежд бескомпромиссную Дашу, Вероника высказала свое мнение, которое заставило Станислава задуматься.

Новая знакомая искренне считала ("женская солидарность"?), что, прежде чем начинать новое, нужно покончить со старым, если оно действительно себя исчерпало, а искать "приключений", не меняя жизненного уклада по существу, - это не готовность к любви и отношениям, а банальная прагматичность. Что он сам виноват в таком печальном и некрасивом завершении отношений с Дашей, потому что он даже не пытался ее удержать, а предоставил ей принимать решение, которое сам списал на "жизненные неудачи". И что следующие отношения - это не сплошные романтические вечера, чтение стихов, звон бокалов, страстные поцелуи и нежные объятия, сладкие сны, кофе в постель поутру и грезы о Париже, а, помимо этого, еще и совместный быт, неизбежная ревность, скандалы, обязанности и тяжелый труд; и если не поддерживать романтические чувства реальными поступками, рутина быстро уничтожит все прекрасное, а многообещающая переливчатая реальность вскоре снова обернется своей неприглядной серой изнаночной стороной.
Он действительно готов к новым отношениям, разрыву с женой, разделу имущества, объяснениям с ребенком? Или все-таки ищет мимолетных развлечений на стороне, только прикидываясь порядочным и со всех сторон обиженным эгоистичными женщинами?

Естественно, на продолжение общения с Вероникой рассчитывать не приходилось.
И вот однажды, поздним декабрьским вечером, лежа в постели без сна, уставший терзаться внутренней неопределенностью и все еще тоскующий по Даше Станислав решился прямо задать самому себе простой и честный вопрос: хочет ли он с ней настоящих отношений, готов ли сделать что-то ради этого и имеет ли право требовать от нее каких-либо жертв в свою пользу?

В первую очередь, на самом ли деле он считает свой брак исчерпавшим себя и хочет его прекратить? Если быть честным с собой, то он так не считал.
Его вполне устраивала собственная семья: он искренне любил своего сына, и с супругой Оксаной у них были тихие, мирные, размеренные отношения "сотрудничества" и "невмешательства". Их объединял, прежде всего, совместный быт, а интересы были у каждого свои, и один не мешал другому. Находились, конечно, и общие темы (в основном, по бытовым вопросам), но по большей части они молчали друг рядом с другом. Их тяготили выходные и праздники, когда слишком долго приходилось находиться вместе. Но в целом они настолько "притерлись" друг к другу, что их жизнь редко потрясали скандалы: ну, Оксана могла предъявить претензии, когда Станислав возвращался домой от друзей сильно "навеселе"; ну, Станислав мог повысить голос, когда Оксана слишком легко и беззаботно болтала с соседом по даче. В остальном все было "вполне приглядно", и отказываться от своего благоустроенного житья ради эмоциональных потрясений и решения новых бытовых проблем Станислав отнюдь не собирался.
Вот только страсть за годы брака "выдохлась" до нежности, и воспринимал мужчина свою супругу не как возлюбленную, а как кого-то вроде мамы или сестры. Вот как когда он был юношей и жил с родителями - он мог встречаться с девушками, не ночевать дома, проводить у кого-то несколько дней, а потом все равно возвращался, и это не считалось изменой родным. Примерно так же он относился теперь к собственной семье: влюбленность в Дашу не мешала ему продолжать любить и Оксану - спокойным, ровным, теплым чувством сына или брата. Он предпочел бы, чтобы и Оксана, и Даша поняли и приняли это как есть.

Во-вторых, далее возникал вопрос, чего ему, собственно, нужно от Даши, на какие перспективы с ней он рассчитывает, чего ищет в этих новых отношениях? Страсти, физической близости, бурных кратковременных эмоций - или стабильности, долгосрочности, надежности? Хочет ли он, не порывая связей с семьей, попробовать совместную жизнь с новой партнершей? Опять же, стоило стать честным, как Станислав понимал, что отнюдь не хочет жить с Дашей и делить с ней бытовые трудности.
Он не слишком молод, он не готов заново приспосабливаться к кому-то, он довольно ленив и не умеет многих вещей, которые, согласно стереотипам, считаются исключительно "мужскими". В его семье подобные вопросы успешно решала Оксана, справляясь своими силами или прибегая к помощи соседей либо друзей; в конце концов, просто нанимая специалиста. Даше же еще пришлось бы объяснить, почему он не может, условно говоря, оторваться от телевизора, встать с дивана и забить гвоздь, тогда как Оксана принимала такое положение дел без удивления и упреков, привычно, "по умолчанию".
И потом, неопытная в семейной жизни Даша явно многого не умела и сама, не знала о его предпочтениях. Едва ли она легко и быстро, допустим, сварила бы борщ именно так, как ему нравится, или разложила бы его одежду так, как он предпочитал. Совместное бытование на одной территории (которую также еще нужно было где-то взять - к примеру, снять и оплачивать) скоро выявило бы подобные мелкие нестыковки, затрудняющие отношения (ибо меняться в лучшую сторону Станислав явно не собирался), и, по большому счету, обнаружило бы "несостоятельность" его как партнера.

Хорошо, тогда чего он хотел?
Если по-прежнему оставаться честным, пожалуй, он всего лишь эгоистически желал, сохраняя текущий "статус", добавить к своей жизни в качестве "вкусоароматической добавки" поверхностные и мимолетные (пока не надоест) отношения с Дашей при условии полной жертвенности с ее стороны и отсутствия каких-либо значимых уступок от него.
Разумеется, Станислав был не глуп и понимал, что такое положение дел едва ли возможно.

Тогда, может быть, стоило удовлетвориться эпизодическими встречами "для разнообразия", самому не предъявляя к новой партнерше завышенных требований?
Но и на это Станислав тоже не хотел идти, потому что сама мысль о неполноте обладания была для него мучительной: Даша должна была принадлежать только ему, всецело и безраздельно. Потому что когда он был влюблен, он желал лишь абсолютной власти.
С другой стороны, это было что-то вроде игры: как только женщина подчинялась его требованиям, он легко терял интерес, а страсть быстро угасала.

Зная это, не стоило ли в таком случае (и это был уже пятый вариант его поведения в данных условиях) немного остыть, с тем чтобы вернуться к этим отношениям чуть позже уже без неадекватно завышенных требований?
Опять же, нет: когда он не был судорожно влюблен, отношения и даже физическая близость как таковые не доставляли ему большого удовольствия и лишь отнимали силы.

Так что же ему все-таки было нужно?
Вероятно, можно было найти ту грань между "страстью" и "нежностью", когда страсть была уже не настолько сильной, чтобы жаждать полного обладания, но и не настолько "выдохшейся", чтобы совсем ничего не желать, не испытывать никакого волнения? Это было бы даже своего рода увлекательным искусством - удерживать подобный баланс и сохранять равновесие в сложившейся непростой ситуации.

Хорошо: допустим, его действительно устроило бы такое непрочное равновесие.
Станислав попытался представить романтическое свидание с Дашей, каким оно могло бы получиться в этом случае (даже если не учитывать того, что не все "заинтересованные стороны" могли бы согласиться на подобное). Вот он берет телефон и набирает ей смс, где пишет, что имеет возможность и желает с ней встретиться - например, отметить приближающийся Новый год. К назначенному времени он приводит себя в порядок и, придумав для спокойствия супруги какую-нибудь приемлемую причину своего торжественного выхода из дома одному в нерабочее время, направляется в магазин. Там он выбирает хороший алкоголь и остальное для типичного "подарочного набора"; по дороге придумывает возвышенные слова для тостов и комплиментов. Вот он приезжает к Даше, обнимает ее; они включают музыку, располагаются за столом, говорят о чем-нибудь. Далее нужно улучить благоприятный момент, чтобы организовать ненавязчивый переход в более приватную часть квартиры; там потребуется делать что-то еще... Потом прощаться, ехать обратно, справляться о ее настроении и самочувствии, возвращаться к привычному образу жизни, который вести до следующей подобной встречи...

Как все это примитивно, как предсказуемо - что это сможет ему дать? И как к тому же все это сложно, сколько отдачи от него требует. Вставать с дивана, делать что-то, ехать куда-то, говорить о чем-то... Не проще ли будет прожить желаемое в собственной фантазии, а потом отправиться на свою уютную, чисто прибранную кухню, за окном которой неторопливо идет тихий снег и где спокойная опрятная полногрудая Оксана нальет ему свежего ароматного чаю и любимого вкусного борща?
Станислав неожиданно понял, что к своим тридцати с небольшим годам настолько погряз и устал, что, по большому счету, на самом деле не хочет уже вообще ничего, кроме как после ужина и душа остаться в тишине и покое, выключить свет, забраться под одеяло и, наконец, как следует выспаться перед очередным рутинным рабочим днем.



(18-19.11;17,19.12.2016)

Cвидетельство о публикации 518887 © Маша Халикова 19.12.16 19:37