• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
…Он всегда считал смыслом своей жизни и единственным способом жить для себя творческий процесс, возможность созидать. Теперь же он затруднялся столь однозначно сказать, что было подлинно главным: творчество или любовь. Влюбляться, чтобы писать, оставляя возлюбленную, как только она переставала его вдохновлять? Или писать, чтобы изжить свои страдания, когда невозможными в силу каких-то причин оказывались отношения наяву? Это напоминало один из основных философских вопросов, на который веками не могли найти исчерпывающего ответа сотни выдающихся мыслителей: что первично - материя или сознание? Как бы то ни было, первое влияло на второе, и второе влияло на первое…

Больничные заметки / 3. Седьмое ноября, понедельник

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста



***

Понедельник, как и следовало ожидать, оказался днем насыщенным, при этом с самого утра Лариса ни на минуту не забывала о субботнем предложении Антона "заехать, если она не против".
Сынишка проснулся в 5:30; в шесть, как обычно, пришла медсестра с требованием мерить температуру, далее делали уколы, брали анализы… Поспать больше не удалось.

Впрочем, такая занятость даже приносила Ларисе облегчение: дома она нередко засиживалась за компьютером за полночь - соответственно, и просыпалась позже, режим смещался, неизбежно появлялись проблемы с засыпанием...
Здесь же все было упорядоченно и размеренно, как когда она была школьницей. Не приходилось думать самой, чем заполнить каждый конкретный час, - все было заранее распланировано за них и требовало лишь соблюдения установленного графика.

В девять, как полагалось, привезли на уже знакомой металлической тележке завтрак: на этот раз - чай (на завтрак и ужин здесь всегда давали в качестве напитка черный чай с сахаром, на обед наполняли чайник компотом из сухофруктов, а на полдник были возможны варианты), манная каша, два куска хлеба (белый и темный) со сливочным маслом и пластинкой сыра (сыр был особенностью исключительно понедельника).
Еду сегодня разносила другая работница - высокая полная женщина с химической завивкой на коротких русых волосах и яркой косметикой на лице; грубоватая, несколько насмешливая, она выдавала еды меньше, чем вчерашняя добрая бабуля. И все равно было что-то прекрасное, "школьное", "лагерное" в такой предсказуемой размеренности.

Около 12:30 нескольким пациенткам, включая Ларису, сказали одеть детей (у которых прослушивались хрипы) и на машине "скорой помощи" отвезли в другую больницу сделать рентген. Это было настоящим приключением - прокатиться по серому осеннему городу, увидеть дома, магазины, свободных людей на остановках и в транспорте.
Из десятой палаты, кроме Ларисы с Павликом, были также Юля с Сашей (тут, оказавшись рядом на заднем сиденье, женщины по дороге и разговорились о своих малышах) и Маша с Артемом.

Кроме того, во время этой поездки пациентки ближе познакомились с несколько странноватой - серьезной и ответственной до смешного - симпатичной медсестрой своего отделения Светланой Викторовной, которая их сопровождала.
Ларисе было интересно наблюдать за этой милой девушкой, так старательно пытающейся быть с ними строгой и взыскательной, и забавно над ней подшучивать, особенно в рентген-кабинете, когда надевали и тщательно застегивали тяжелый защитный фартук. Надо же было как-то развлекаться, даже в сложившейся ситуации.

Когда они были уже в этой другой больнице, вторым рейсом машина привезла еще пациентов из их отделения, среди которых оказалась Юля с двухмесячной дочкой, сложное и содержательное имя которой Лариса, к сожалению, так и не запомнила; они также перебросились несколькими словами, в основном о самочувствии своих малышей.
Все это занимало Ларису и отвлекало ее от тягостных и навязчивых мыслей об Антоне.

Когда вернулись в палату, обед уже прошел, но Юля (мама Арины) взяла для оставивших посуду отсутствовавших женщин еды: компот, суп, рис с тушенкой.
Поев сама, накормив и уложив сынишку, Лариса для разнообразия помыла голову и от нечего делать накрасилась, потому что, собираясь на рентген, обнаружила в своей сумке косметичку с полным набором. Простые и незамысловатые женские радости.

После пятнадцати часов пришли результаты рентгена и анализов - у Павлика подтвердился острый бронхит (по этому случаю к прежней "программе развлечений" им добавили еще ингаляции), а вот у Юлиного Саши оказалось воспаление легких.
Его мама немного всплакнула на своей кровати, а другие пациентки сразу почувствовали некоторую ее чужеродность среди более благополучных остальных; никому не хотелось ее беспокоить, неловко было утешать. Лариса понимала, что это, может быть, жестоко, но Юлю некоторое время словно не замечали - не то чтобы они были злыми и бессердечными, а просто всем здесь хватало своих проблем.

Неверно расслышав расшифровку для Артема, мамы которой не оказалось на месте во время прихода заведующей, напугали возвратившуюся Машу тем, что у ее сына, кажется, пневмония. Потом девушка выяснила, что положение не так страшно, - у него оказался только бронхит, однако перенервничавшая Маша тоже начала плакать.
Юля, мама Арины, после слов о том, что в крови Павлика присутствуют вирусные изменения (она панически боялась всевозможных вирусов), начала говорить об этом, что Ларисе было неприятно… В общем, больничный день тянулся своим чередом.

На полдник пациенткам дали яблочного сока и по паре тонких сахарных печенюшек.
Около 17:30 после работы снова заехал отец Павлика, переживающий о состоянии здоровья сынишки, и Лариса отправила его в аптеку (у ослабленной женщины после вылазки на холодную улицу запершило в горле, что ее напугало, так что Лариса, уже "наученная горьким опытом", решила начать своевременные лечение и укрепление организма) и магазин. Попросила привезти кофе и сгущенки (по примеру мамы Арины), ибо стало понятно, что они застряли тут отнюдь не на четыре-пять дней, как говорили в поликлинике, и надо было обживаться вместо того, чтобы пережидать время. Ларисе все вспоминались впечатлившие некогда слова из фильма "Трещины": "Мы все думали, что мы здесь ненадолго, а потом поняли, что мы здесь навсегда".

На ужин около восемнадцати часов принесли чай, картофельное пюре с маленьким рыбьим хвостиком и, как всегда, по паре кусочков хлеба.
Дома Лариса обычно не ела столько продуктов животного происхождения, но теперь ей назло кому-то хотелось есть, это словно избавляло женщину от стресса. Она еще и перед сном (как и утром перед поездкой на рентген) перекусила кое-чем из своих продуктов.

Между тем, в палате каждый старался рассеиваться на свой лад.
Кристину нашел на "Одноклассниках" один ее давний знакомый, с которым она общалась за пару лет до рождения ребенка. Она попросила бывшего друга приехать к ним в больницу и привезти кое-что из того, в чем нуждалась; он сказал прислать список. Набирали с телефона Юли и веселились вовсю, заказывая "по полной программе" и не ограничиваясь одними лекарствами, подгузниками, сухариками и йогуртом.
Даже смеялись (на Юлю, Сашину маму, после посещения мужа к вечеру нашло игривое настроение), придумывая завтра приодеть и накрасить Кристину на свидание (все шутили над сегодняшним макияжем Ларисы и решили, что она сделала его ради отца Павлика, что это в ожидании его была весь день несколько приподнята и взволнованна… наивные) и рассчитывая заполучить к своему кофе тортик или пирожных.

Едва Лариса хоть на минуту оставалась одна, на нее снова налегали тяжелые мысли, с которыми трудно было "разотождествиться", но стоило ей переключиться на общение (хотя поначалу такое перенесение внимания и требовало некоторых усилий), становилось легче. Женщина намеренно и сознательно прибегала к этому способу и, когда в палате завязывался разговор, участвовала в нем на удивление активно и заинтересованно, стараясь извлечь из этого все, что могла, раз уж у нее была такая возможность.
Кроме того, с утра Риту перевели в другую палату, а на ее место вечером поступила двенадцатилетняя девочка-азербайджанка по имени Аня (в русском варианте) - с ангиной, что не очень понравилось подозрительной ко всем новичкам Юле, маме Арины.

А с Антоном в этот день так и не было связи, хотя Лариса и не ждала его - то есть старалась особо не надеяться, ведь она сама ничего ему не ответила на то предложение.
Тем более что не видеть его в их ситуации действительно было лучше.

*

Перед сном, ожидая в коридоре очереди в душ, от скуки (чем только не займешься в больнице) Лариса прочитала висящий на стене большой красочный плакат об избавлении от никотиновой зависимости, излагающий цели, этапы, способы и т. д.
Состояние женщины - как обычно, начиная с сумерек - было непростым, и она горько улыбалась, медленно возвращаясь в палату, с трудом переступала вдоль стен. Она понимала, что - по-прежнему, как бы ни обманывала себя - до сих пор тяжело зависима от отношений с Антоном. Что ее без него ужасно "ломает", так что в каждый конкретный момент невыносимым кажется жить и невозможным от этого избавиться. Что ее энергия пребывает в глубоком упадке и что все эти "преимущества свободной жизни", описанные в плакате, представляются в такие минуты надуманными и бессмысленными.

От этого осознания Ларису снова накрыло отчаяние.
Она почему-то вспомнила, как после года жестких физических ограничений (вплоть до анорексии) в изначально благих целях оздоровления (после перенесенной операции по удалению доброкачественной опухоли) и саморазвития в 2013-м году у нее закономерно начались жестокие "срывы", фактически вылившиеся в булимию, с которой женщина пыталась справиться потом еще около года. Тем, кто через это не проходил, наверное, трудно было бы поверить, что так бывает в реальной жизни, а не только в книгах.

Слава Богу, это оставалось позади, но Лариса и теперь не могла забыть, как во время летнего путешествия в 13-м году в одну азиатскую страну мучительно боролась с собой на предмет поедания национальных лепешек. Имея восточные корни, Лариса всегда любила тандырную выпечку, и теперь ей очень хотелось есть лепешки, но женщина запрещала себе это, уверяя себя, что полезны и допустимы только помидоры, виноград и дыни.
В результате такое издевательство над собой привело к тому, что по ночам, не в силах более справляться с собой, Лариса вставала, тайком шла на кухню, доставала из шкафа завернутую в цветастый отрез свежую лепешку, с вечера купленную хозяевами жилья в пекарне на утро, дрожащими руками разворачивала плотную ткань и отламывала себе внушительный кусок (брать много сразу гостье было стыдно, а своей она не покупала намеренно, чтобы не иметь искушения), а потом закрывалась в ванной и начинала ЕСТЬ, судорожно заталкивая лепешку в рот, вздрагивая от каждого шороха и торопясь проглотить кусочек, толком его не разжевав и почти не ощущая вкуса… Так могло повторяться по нескольку раз за ночь, а наутро смущенная Лариса старательно избегала объяснений на тему, куда девалась лепешка, и ненавидела себя за такую слабость.

Лариса провела в этой прекрасной солнечной стране, так мучающей ее своей восхитительной выпечкой, довольно продолжительный период, так что потом она уже сама каждый вечер покупала себе по большой мягкой лепешке - обыкновенной, молочной или на сливочном масле (поход в отдаленную пекарню стал для женщины обязательным мероприятием вроде прогулки перед сном) - и по возвращении домой не могла успокоиться, пока не съедала всю целиком. Мука, соль, вода и тепло очага - ну, что особенного было в этих лепешках, почему они так ее изводили, становясь порой почти наваждением?
Как обычно, весь этот период Лариса вела дневник и подробно описывала там ежедневную борьбу с собой; свои беглые заметки она нередко заканчивала полными презрения и отчаяния словами: "Ахаха, доела гребанную лепешку".

Той осенью Лариса была вынуждена отказаться от идеи саморазвития через отказ от еды и других незамысловатых "плотских" радостей, ибо ее состояние - как душевное, так и физическое - уже явно оставляло желать лучшего.
Глаза на происходящее ненавязчиво раскрыла женщине ее врач-гинеколог, к которой Лариса пришла в сентябре на обычный осмотр. Доктор сначала тактично расспросила, чем питается ее пациентка, что она, к примеру, ела сегодня на завтрак, а перед уходом Ларисы протянула ей листок, на котором был написан телефон хорошего психотерапевта.

Так и теперь - Лариса чувствовала, что не может запретить себе писать Антону. Ведь она уже пробовала это в предыдущие две недели и ощущала при этом такую пустоту и одиночество, что совершенно не находила в себе силы жить, тогда как ей надо было еще заботиться о ребенке. Находясь в больнице, Лариса больше не запрещала себе выходить на связь с этим мужчиной, но всякий раз после отправленного сообщения чувствовала себя примерно так же, как после проглоченной тайком и всухомятку лепешки: она готова была ненавидеть себя, испытывала презрение и отвращение к собственной слабости и не видела выхода из этого замкнутого круга.
Так, должно быть, ощущает себя алкоголик, после трудоемкого и дорогостоящего лечения вновь срывающийся и делающий первый глоток спиртного, после чего опять не может остановиться. Ларисе до сих пор снились иногда тяжелые кошмары, сотканные из фрагментов пережитого по этому поводу в ее непростом детстве.

Она пыталась "работать над собой" и не желала думать об Антоне. Но смывая перед сном макияж - наложенный, разумеется, исключительно для собственного развлечения и ради того, чтобы лучше выглядеть на больничных фото с сыном, а также чтобы чувствовать себя уверенней и комфортнее при общении с медперсоналом - и вспоминая безобидные шутки по этому поводу своих подруг по палате, насмехалась над собой, как в те ужасные летние вечера более трех лет назад, когда доедала лепешку в ванной.
После этого выхода из палаты состояние Ларисы снова стало удручающе тяжелым, и говорить с кем-либо ей больше не хотелось, так что, несмотря на ранний час, женщина легла в кровать к спящему сыну и молча "страдала", отвернувшись от всех.

Однако развернувшиеся вскоре события не дали Ларисе уйти в себя слишком глубоко и властно вырвали ее из тугого кольца собственной внутренней муки.
Машиному сыну Артему неожиданно стало плохо. У Юли, мамы Арины, тут же началась паника - ей уже мерещилась бушующая в их палате кишечная инфекция. Тем более что вскоре недомогания начались и у сынка Ларисы, а затем та же участь постигла Кристининого Никиту - пришлось вызывать дежурного врача.

Было одиннадцать часов вечера, когда перепуганная Юля позвонила своей подруге, побросала в пакеты вещи и, спешно написав отказную, уехала с Ариной домой…
Оставшиеся пациентки решили не паниковать раньше времени и после всех этих перипетий около полуночи улеглись, наконец, в свои постели.
Уснули все быстро и спали в эту ночь относительно хорошо.



*** Любовь или творчество?

Когда мы познакомились, Александру исполнилось уже тридцать восемь лет.
Моему взгляду предстал "творческий человек" - самовлюбленный, привлекательный, избалованный женским вниманием, но, как ни странно, одинокий и таящий в своей душе немало обид - прежде всего, на своих родителей, которые когда-то желали видеть его более мужественным по характеру ("Я привык позиционировать себя взглядом") и более определенным в своих занятиях и образе жизни ("свободный художник", "богема").

В области чувств Александр отличался поверхностностью и крайним непостоянством. До какого-то момента своей жизни, начиная с отроческих лет, он почти не задумывался о том, что испытывал, и свободно переходил от одной своей "героини" к другой (как сказала, покидая ветреного молодого человека, Виктория, последняя из его подруг: "Кто у тебя там следующая по списку?"). Жить было легко и приятно - "имелась бы Муза".
На момент нашего знакомства Александр только что издал свой первый роман и был, таким образом, восходящей литературной звездой региональной величины.

Родившийся в самой обыкновенной семье и живущий в провинциальной глуши, Александр, тем не менее, с юных лет чувствовал в себе смутную тягу к искусству и довольно неопределенное желание "творить".
Сначала, кажется, он мечтал снимать фильмы (не помню точно, художественные или документальные), но это занятие требовало серьезных финансовых вложений, а у Александра не имелось необходимых средств. Потом молодой человек пытался приложить свои силы к чему-то другому, вроде живописи или фотографии, но занимался этим не углубленно и не продолжительно. Далее он предпринял попытку "покорить Москву", но столичная жизнь отнимала ресурсы, ибо к тяжелому труду и преодолению трудностей Александр готов не был, так что ему пришлось вернуться обратно.

Ну, и так далее - мест и занятий за свою жизнь мужчина сменил предостаточно.
Наконец, в возрасте под сорок Александр решил описать свои приключения в прозе, итогом чему и стал его нашумевший роман, на "ура" воспринятый в небогатом на литературные таланты городке. Автор сего произведения стал желанным гостем местной литстудии и штатным сотрудником городской газеты, а вскоре, представив область на писательском совещании, получил рекомендацию и в профессиональный Союз.

Мы, в общем-то, были не слишком близко знакомы. Всего одну ночь в междугороднем автобусе по пути на семинар поэзии и прозы мы провели за откровенными разговорами.
Мне показалось небезынтересным, что привлекательный, умный и интересный Александр, способный легко влюбить в себя всякую утонченную особу, кажется, тяготился повышенным вниманием со стороны женщин: "В общении с девушками из литературного круга мне нравится то, что с ними можно говорить на любые темы - просто как с товарищами и коллегами, не учитывая при этом их пол".
Рассуждая об этом, молодой человек, словно парящий над суетой, своей открытостью и непосредственностью даже напоминал князя Мышкина из романа Ф. М. Достоевского.

Это был типичный романтический персонаж, который прекрасно смотрелся на писательских собраниях сидящим в картинной позе и с задумчивым лицом на фоне роскошно сервированных столов среди мерцающих объемных бокалов с красным вином.
Наивные женщины жалели Александра, считая его слишком красивым и талантливым для этого низменного бренного мира, не способного его понять и по достоинству оценить. Мало кто знал, что мужчине на самом деле и не требовалась "пара" в традиционном значении этого понятия - для создания семьи и обустройства совместного быта.

Целью своей жизни Александр считал, прежде всего, творчество, а "любовь" всегда была для него вторична и требовалась лишь постольку, поскольку она одна способна была дать "плоть и кровь" качественному, грамотному, но отвлеченному "тексту": чувства и влечения открывали в этом человеке доступ ко внутренней силе, которая, подвергшись умелой и привычной "сублимации", позволяла Александру в минуты острых страданий периодов "преодоления" воздвигать внушительные литературные "сооружения".
Ближайшим синонимом к слову "любимая" было для этого не лишенного способностей прозаика определение "вдохновляющая": Александр считал, что влюблен в какую-либо женщину, лишь до тех пор, пока ее образ вызывал у писателя желание творить, пока ее слова становились эпиграфами и пока ее поступки создавали фабулу его произведений.

Когда же вдохновение исчерпывалось, всегда можно было сказать в ответ на упреки и претензии в духе "Ты же сам воспел меня в своем рассказе как красивую, тонкую и возвышенную!": "Глупая женщина, это же просто рассказ; я его придумал; ты только послужила прототипом описанной прекрасной героини, по большей части вымышленной".
Может быть, права была Виктория, когда произнесла такую, почему-то врезавшуюся в его память, фразу: "Ты не живешь свою жизнь - ты только проживаешь ее в мечтах".

*

Александр хорошо знал и сам, что его внешний интерес к женщине утрачивался легко и быстро вместе с переносом внутреннего притяжения, потому что его никогда не интересовал собственно другой человек как личность - значение имела лишь его пригодность в плане временной подстановки на место вымышленного образа.
Мужчина мог бы обозначить такой подход как: "я люблю, пока люблю", и не склонен "поддерживать отношения".

Может быть, дело было в том, что для себя он всегда четко разделял всех женщин в своем окружении на просто знакомых женщин, с которыми вынужден был пересекаться в силу обстоятельств; женщин, к которым испытывал исключительно дружескую симпатию и интеллектуальный интерес, значимых в плане общения; и, наконец, "возлюбленных", "Муз", вызывающих сильное влечение и вдохновляющих на самозабвенное творчество - но не на долговременные планы полноценных отношений. Пункт "Женщина, с которой я хотел бы провести свою жизнь" в списке Александра, увы, отсутствовал.
"Нормальным" мужчинам такая сложная классификация, вероятно, была не только не свойственна, но и не вполне понятна. Обычный мужчина, влюбляясь, хотел быть с женщиной наяву; Александру этого не требовалось. Кроме того, молодой человек не представлял, как можно "дружить" с прежней возлюбленной и зачем общаться с женщиной только на основании общих воспоминаний, если в настоящий момент ничего не испытываешь к ней, то есть не получаешь больше никакого текущего удовольствия.

Теперь, отказавшись от Виктории, он смутно ощущал себя тем самым подростком, решившим забыть девушку, в которую был влюблен летом после восьмого класса, - поскольку родители все равно с девятого переводили его в другую школу, хорошую гимназию для гуманитариев, а она оставалась в прежней, общеобразовательной.
Александр знал, что в этой гимназии теперь училась Инесса, которая когда-то также была их одноклассницей и нравилась ему еще в начале восьмого класса, и теперь он выбирал для себя снова быть влюбленным в Инессу, оправдывая себя тем доводом, что она ведь была раньше и привлекала его еще до второй, к тому же весьма посредственной.

Однако в новой школе он не попал в один класс с Инессой, а потому не мог лицезреть ее постоянно, тогда как это требовалось его ненасытным глазам и порывистому сердцу. Поэтому вскоре на горизонте обозначилась очередная другая девушка, которая чем-то напоминала первую (утонченная и несколько самовлюбленная отличница), но училась в одном классе с ним, так что видеть ее Александр мог чаще, и с ней, в отличие от Инессы, не требовалось искать предлогов ни для встреч, ни для разговоров.
Вот только нарцистичный юноша не долго сумел выносить надменное отношение этой одноклассницы, слишком уверенной в своих красоте и силе, а потому уже вскоре начал оглядываться по сторонам в поисках более подходящего "объекта"…

Наконец, ко второй четверти девятого класса на новом месте Александр остановился на своей молодой учительнице литературы, потому что, во-первых, реально быть с человеком ему и не требовалось; во-вторых, учительница занимала более высокое положение в иерархии его ценностей, чем простая одноклассница, даже самая умная и выдающаяся, и с ней отнюдь не нужно было соперничать, а прилежанием по предмету можно было добиться самых высоких похвал и искреннего расположения, вполне удовлетворяющих его самолюбие; в-третьих, эта учительница вела один из основных предметов, и любоваться ею Александр мог каждый день за исключением выходных; а кроме того, эта молодая женщина была спокойной, доброй, терпеливой, приятной в общении и с неподдельным уважением и ровной симпатией относилась к своим ученикам.
Александр до сих пор хорошо помнит тот "литературный вечер" в начале ноября, когда его "либидо" после многочисленных "переносов" (из которых выше были названы лишь некоторые) сделало свой выбор, остановившись на этой учительнице почти на целый год.

Трудно не признать, что Фрейд гениален; и когда возмужавшему Александру в начале десятого класса потребовалась новая "пища" и приглянулась едва поступившая в эту школу, еще более молодая и остросовременная, яркая и динамичная преподавательница новых технологий, он забыл о "литераторше" так же легко, как и обо всех других до нее.
Однако близко общаться с ней на уроках литературы продолжал еще два года вплоть до окончания школы и с удовольствием принимал участие во внеклассных мероприятиях, ибо "литераторша" умела по достоинству оценить его способности и старания. Тогда как новая учительница не только не удостаивала должным вниманием, но порой даже высмеивала самовлюбленного юношу со смазливой внешностью и вызывающим поведением, а Александру все еще требовалось самоутверждение подобного рода.

Это позже, годам к двадцати, пережив, помимо множества воображаемых, и несколько реальных отношений, Александр понял, что не создан для этого, а потому ему лучше держаться подальше от людей - в особенности от назойливых девушек, подобно хищным насекомым нередко старающихся заполучить выдающегося красавца в свои липкие сети.
Окончив институт и приняв по наследству весьма скромную однокомнатную квартиру на окраине серого городка, молодой человек, тем не менее, получил возможность обратиться к уединению и попытался заняться "творчеством". Вероятно, в этот самый период Александр и задался впервые странным, несколько циничным вопросом: какая разница, кого или что любить - условно говоря, коллекцию зеркал в своей комнате, дорогие автомобили, породистых лошадей, экзотические блюда или красивых женщин? Все это являлось лишь определенного рода зависимостью, и лучше, безопаснее было зависеть от бесстрастного объекта, чем от человека, непрочное расположение которого требовалось еще заполучить и удерживать.

С тех пор Александр, постоянно стремясь отстоять свою обособленность и независимость как от искренне озабоченных его благополучием родных, так и от досаждающих женщин, желающих видеть его своим партнером, начал менять места и пробовать различные занятия, которые доставляли ему удовольствие, чем и заполнил следующие примерно пятнадцать лет своей жизни, пока не остановился на литературе.
И однажды неизбежно наступил момент, когда, взглянув в одно из своих многочисленных роскошных зеркал, мужчина с изумлением обнаружил, что уже не столь юн и прекрасен, как прежде, и что за ним уже давно не гоняются толпы поклонниц, а нравится он теперь лишь обесцвеченным яркогубым охотницам за удовольствиями, не обремененным чрезмерной моралью и притязаниями на утонченную оригинальность и на досуге сочиняющим плохонькие стихи, чтобы иметь доступ в литературную среду. С одной стороны, Александр понимал, что его вполне устраивала такая жизнь; с другой - иногда становилось тоскливо, когда он видел, на какие мелочи себя уже почти разменял.

Вот тогда он и начал иногда задумываться об окружающих людях - в частности, о женщинах, которых, по большому счету, практически не знал.
Да, он нередко наблюдал со стороны за прекрасными юными нимфами, получая от своего созерцания особое эстетическое наслаждение; от общения с немногими умными собеседницами ему доставалось порой удовольствие интеллектуального плана; кем-то он обладал физически - но женская душа оставалась при этом совершенно ему неведома.

Все эти женщины… Александр, кажется, всегда осознавал, что ему требуется идеал, а ни одна из них не идеальна (Виктория, которую он теперь почему-то часто вспоминал, напоследок заметила, что ведь никто из них, земных и несовершенных, но настоящих, живых, чувствующих, не требовал от него самого быть идеальным принцем или рыцарем).
Поэтому на протяжении всей его молодости мимолетные "Музы" сменяли друг друга легко и безболезненно, как времена года в одном прочитанном в детстве рассказе (известного автора которого он, к сожалению, теперь не помнил), где мальчик Володя с наступлением каждого нового сезона делал в блокноте пометку, что именно это время и есть самое лучшее и что он хочет, чтобы оно никогда не заканчивалось.

Так было хорошо, но в какой-то момент на исходе четвертого десятка Александру вдруг остро захотелось реальности, и тогда начались нестыковки. Ибо реальность оказалась особой весьма самодостаточной, а еще властной и требовательной. И наш писатель, не будучи способным ей соответствовать, однако не желая меняться, все-таки не оставлял бесплодных попыток то переделать ее на свой лад, то спрятаться и укрыться.
Вот и с Викторией. Ей было всего тридцать пять, но она оказалась удивительно зрелой и определенной; будучи юристом по профессии, она любила четкость и честность во всем.

Кому приятно осознавать в себе слабость, аморфность и способность лишь желать, но не мочь, лишь казаться, но не быть? Взрослый мужчина, он придумывал собственную жизнь как очередной рассказ и останавливался в растерянности всякий раз, когда наяву что-то происходило не по его сценарию. По сути, он написал романтическую сказку и поверил в нее; он мог бы осознанно наслаждаться художественным вымыслом, но потребовал от реальности воплощения его фантазий; он выпустил на свободу свои желания - и теперь должен был расплачиваться за то, чем захотел владеть.
В голове Александра вдруг возникло такое нагромождение мыслей и образов; столько разного, накопившегося за всю жизнь, начало искать и требовать себе выхода. Мужчина теперь и сам не знал, чего он больше хочет: пойти дальше, выбраться из собственного вязкого вымысла и обрести прочную опору в действительности - или признать себя несостоятельным, вернуться обратно, вновь обратиться к своим бумагам и фантазиям, отказаться от идеи обрести полнокровное счастье в реальных отношениях с любимым человеком, закрыться от непредсказуемых людей защитной стеной и навсегда забыть обо всем. По крайней мере, нужно было что-то решить, что-то выбрать - как прежде, зависать в прежней изворотливой неопределенности далее оказывалось больше невозможным.

*

Ему зачем-то вспоминалось теперь, как в самом начале их отношений с Викторией в одном из телефонных разговоров после рассказа о своих делах он спросил ее, как она.
"Я?.. Да что я… Я нормально", - вздохнув, ответила она, а потом внезапно призналась, что порой ей бывает так одиноко, что хочется выть. "Ну, не знаю… - сказал смущенный Александр. - Мне кажется, всегда можно найти себе занятие". "Да занятие-то я себе найду, - горько усмехнулась она. - Но это ведь лишь на день-два, а потом?"
Дальше говорили еще о том, что она много работает, сильно устает. "Зачем же ты так живешь? - спросил ее Александр. - Разве тебе самой это нравится?" "Даже не знаю, - ответила Виктория. - Просто я и живу, наверное, лишь пока есть такая "суета"; знаешь, это как привыкшая плавать рыба, которая умирает, как только останавливается".

Сейчас, когда Виктории уже не было так близко, как прежде, Александр задавался вопросом о том, как ему самому жить дальше. Потеряв любимую (ибо отношения - это всегда нелегкий труд и, если не поддерживать огонь, рутина быстро съедает все), искать кого-то еще? Или стать отшельником и всецело отдаться не раз спасавшему творчеству?
Может быть, только теперь он осознавал, что всю свою жизнь, все свои чувства он принес в жертву этому ненасытному божеству. Едва влюбляясь, он всякий раз отказывался от реальных отношений, чтобы не отвлекать необходимые ресурсы, душевные и физические, от вдохновенного творчества - доставлявшего удовольствие и способного наилучшим образом, во всей полноте удовлетворить самолюбие, сделать громкое имя, принести славу, привлечь деньги, дать определенную власть над людьми.

Александр всегда считал смыслом своей жизни и единственным способом жить для себя творческий процесс, возможность созидать.
Теперь же он затруднялся столь однозначно сказать, что было подлинно главным: творчество или любовь. Влюбляться, чтобы писать, оставляя возлюбленную, как только она переставала его вдохновлять? Или писать, чтобы изжить свои страдания, когда невозможными в силу каких-то причин оказывались отношения наяву? Это напоминало мужчине один из основных философских вопросов, на который веками не могли найти исчерпывающего ответа сотни выдающихся мыслителей: что первично - материя или сознание? Как бы то ни было, первое влияло на второе, и второе влияло на первое.

Что оставалось, стоило ему намеренно отказаться от любви - отстраниться от всего этого мельтешения бывших, текущих, будущих возлюбленных и посвятить себя исключительно творческому труду: каждый день, с утра до вечера, чтобы, как у Виктории, не оставалось времени оглядеться и задуматься? И кто мог спасти его от редких свободных, "личных" мгновений, от глубины невольных осознаний, от острых проблесков одиночества и тоски? Не скучно ли было бы всегда впредь жить по распорядку, "ходить по струнке", управлять своими мыслями и эмоциями с механистичностью робота, запрограммированного на определенные действия и реакции?
И разве это люди называют жизнью?..

Иногда, когда Александр перечитывал свои более ранние произведения, он удивлялся тому, насколько не соответствовали проводимые им идеи его собственным реальным поступкам. По его юношеским идеалистическим представлениям, писатель должен был нести добро и сам соответствовать определенному идеалу. И он действительно писал о красоте, любви и справедливости - но своей личностью мог легко разочаровать ту, кто приняла бы реального автора за его благородного лирического героя.
Теперь трудно было бы однозначно сказать, возник ли его цинизм в качестве защитной реакции против перенесенных страданий или он был присущ молодому человеку изначально, до поры до времени прикрываясь маской добродетели. Во всяком случае, Александр не мог не признать, что сейчас в нем имелось и то и другое: и возвышенные романтические стремления, и противоборствующие им властные низменные желания.

Поэты привыкли считать разум сухим и жестким, а душу свободной и прекрасной.
По мнению же сторонников психоанализа, душа-подсознание представляет собой необозримую черную бездну и хранилище самых жутких страстей, враждебных и мстительных тенденций и извращенных влечений, а "Я"-надстройка (включая "эндопсихическую цензуру" и совесть как страх перед "вышестоящими инстанциями") робко пытается этому противостоять и, естественно, не всегда справляется со своей непростой задачей.

Вот и Александр всю свою жизнь всегда находился в состоянии мучительной борьбы сильного ума и еще более сильной души, не лишенной порочных устремлений. Он пытался прорабатывать распознаваемые в себе "программы", но нередко они оказывались сильнее него и своевольно подчиняли его сознание своей власти, что делали тем более бескомпромиссно, чем более жестко мужчина заточал свои желания прежде.
Как ему было теперь поступить - отдаться разгулу страстей, неожиданно, после встречи с Викторией, овладевших им в злополучном "возрасте под сорок", позволить себе всё? Но он небезосновательно опасался, что его робкий мир, с таким трудом устроенный годами размеренного труда и ютящийся на укромном, но зыбком песчаном берегу, не устоял бы перед натиском этого чувства, вздымающего на спокойной глади шквальные волны.

"…Ты спрашиваешь меня, как я, Виктория? Я все так же, моя хорошая.
Целыми днями я пишу свои бессмысленные рассказы, но это отнюдь не избавляет мою душу от терзающих ее страстей и влечений. Все это время я живу как в каком-то мучительном сне. Я старательно пытаюсь тебя забыть, но мне никак это не удается.

За это короткое время я уже не раз пытался заменить тебя кем-нибудь другим, но так и не смог обмануть себя: мне не нужен никто другой - все эти "товары-субституты", дешевые аналоги недоступного, редкостного, манящего "единичного экземпляра".
Я вижу сейчас в зеркале горькую презрительную усмешку на своих холодных тонких губах. Но я иронизирую лишь над самим собой. Я взрослый привлекательный успешный мужчина, который нравился в своей жизни большому количеству разных женщин. Прошло уже почти два месяца с тех пор, как мы с тобой расстались. Больше двух недель с тех пор, как ты с последний раз мне написала. Я кое-как живу; может быть, с каждым днем мне даже становится легче. Но иногда меня накрывает невероятной волной жестокого отчаяния, потому что я понимаю, что не могу пока избавиться от своего чувства совершенно, обрести полную свободу от мыслей о тебе.

Я по-прежнему очень люблю тебя, Виктория. Я по-прежнему страстно тебя желаю.
На этом месте я невольно вспоминаю одинокую девочку (из наброска моей знакомой), которая от переизбытка эмоций за невозможностью дать им другого выхода до изнеможения бегала по темному лесу со своей собакой, то и дело издавая дикие возгласы.

Каждый день я запираю свое подсознание и терзаю его всевозможными жесткими запретами и ограничениями. Это куда больнее, чем если бы я постоянно истязал свое тело острыми иглами, горячими щипцами и различными другими орудиями для пыток.
Я не создан для мученичества, пустынножительства или заточения в монастыре - подобно Наполеону (каким бы некорректным и самонадеянным ни казалось подобное сравнение), я для этого слишком жив: слишком сильна моя страстная душа, слишком пронизана греховными желаниями моя бренная плоть.

Я понимаю, что слишком страшно выпускать наружу бушующую внутри стихию - если дать ей свободу, она грозит разрушить и затопить все, включая тебя и меня. Это лучше - удерживать ее в определенных границах, постоянно давая отвод по многочисленным узким каналам, позволяющим задействовать ее силу в мирных целях.
Я построил уже тысячи внутренних "гидроэлектростанций", и всем им хватает энергии для полезного функционирования (это как же нужно страдать - думают некоторые, - чтобы ежедневно, почти не задумываясь, легко набирать целые километры сумбурного текста, который местами бывает весьма хорош?). И все равно во мне постоянно живет страх, что мощный поток однажды сокрушит все плотины и вырвется на свободу, а я уже не смогу уложить его в прежние рамки.

Признаться честно, бывают моменты, когда ради тебя я готов на все что угодно, и любые требования самолюбия, понятия нравственности, ограничения морали и прочие защитные конструкции и упорядочивающие предписания утрачивают свою значимость.
Разве я на самом деле хочу изменить свою более или менее упорядоченную внешнюю жизнь, разве я хочу жениться на тебе и войти в круг твоих родных и близких, разве я хочу взять за тебя ответственность и жить с тобой до конца твоих дней? Разве я, собственно, знаю тебя близко, разве у нас есть общие занятия или увлечения и мне интересно с тобой беседовать или просто проводить время рядом, разве мне доставляет удовольствие созерцать тебя отстраненно, как если бы ты была экспонатом в музее?
Нет, Виктория, я не обманываю себя.

Ты не нужна мне вся и насовсем. Лишь в отдельные мгновения, когда я не могу бороться с собой, мне бывает остро, до мучительной боли необходима рядом живая, любимая женщина - мне нужна ее пронизанная противоречиями жадная и порочная душа, нужна ее совершенная страстная горячая плоть: ее роскошные длинные волосы, ее огромные зеленые глаза, ее ищущие и влекущие коралловые губы, ее высокая грудь и широкие бедра, ее острые розовые ногти. Мне нужно обладать ею в этот миг, мне хочется испить эту чашу сладкой отравы до самого дна, а все остальное может подождать.
И все равно, что потом. Все равно, с кем она будет дальше проводить свои вечера. Все равно, предаст она меня или не испугается осуждения и встанет на защиту своего чувства.
Конечно, она меня предаст. В этом я даже не сомневаюсь. Я прекрасно знаю, что, когда ее спросят обо мне, она ответит, что едва со мной знакома, и отведет от меня взгляд. Может быть, зная об этом, я и защищаюсь так старательно своим напускным цинизмом.

Ты спрашиваешь, как я, любимая.
Я хорошо, как и всегда..."

Закончив облегчающий душу набросок, измученный Александр отрывается от листа, поднимает голову и смотрит вдаль, на спокойный зимний пейзаж под серым небом за просторным окном своего рабочего кабинета, а потом опускается лицом в ладони, стискивает побольнее зубы и сдавливает виски сильными нервными пальцами.
Все это время он говорил с вымыслом, с призраком, с небытием. Настоящая, реальная, живая, далекая и самостоятельная Виктория, разумеется, ни о чем его не спрашивала.
Cвидетельство о публикации 518727 © Маша Халикова 17.12.16 13:19