• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
…А в последние дни, сидя по вечерам в одиночестве на кухне без света и глядя в окно, за которым медитативно сыплется наискосок крупными хлопьями серебрящийся в свете фонарей пушистый декабрьский снег, я почему-то часто представляю, как в это же время ты точно так же сидишь на своей кухне и смотришь на тот же самый снег за своим окном. / Нет никого другого. Ты просто мое отражение. И ты не сможешь принять меня до тех пор, пока я не приму тебя. По большому счету, пока я не приму саму себя. Пока я сама не перестану считать "грехом" свое чувство…

Грех

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
"В детстве словосочетание "грецкий орех" у меня почему-то устойчиво ассоциировалось с понятием "грех". Видимо, на основании звуковых совпадений: гре(цкий о)рех".
("О грецких орехах")
 

 
1. Очередное появление
 
***
 
Конечно, я знала, что этот человек когда-нибудь мне напишет. Просто не думала, что это будет так скоро. Я полагала, что он продолжит улаживать свои дела как минимум до Нового года, и надеялась, что за полтора месяца я сумею успокоиться и восстановиться настолько, что не отреагирую на его сообщение слишком болезненно. Я предпочла бы начать с чистого листа этот декабрь, оставив в осени все свои переживания.
Однако он не оставил мне такой возможности и сам написал уже первого декабря. К этому моменту я не слышала и старалась не думать о нем уже больше двух недель - точно не знаю, сколько, потому что постепенно перестала считать дни и соотносить с ним все свои мысли.
 
С самого утра я как-то почувствовала, что сегодня это случится. Сначала мне приснилось, что я получаю от этого человека два сообщения или пропущенных звонка, при этом душа моя ощутила явный дискомфорт, и проснулась я не очень довольной, а даже обеспокоенной. Не понравилось мне и чистое синее небо - серое и нависшее тревожило как-то меньше: оно обволакивало и не обещало ворваться с какими-либо переменами в мой спокойный, размеренный, с таким трудом обустроенный мир.
А вечером нас опять увезли на "скорой" - показаться на всякий случай врачу в кабинете неотложной помощи, на что я согласилась, наученная горьким опытом с инфекционной больницей четыре недели назад.
 
На этот раз мне было, конечно, легче, так как я уже не разбрасывалась в разные стороны своими мыслями и силами. Я старалась очищаться и, несмотря на происходящее, поддерживать позитивный настрой.
Мы ехали в Кировский район из Советского среди огней по длинным улицам большого вечернего города, который я так любила и который даже теперь, когда я жила в нем уже около семи лет, казался мне очень красивым, просто "городом-мечтой". Правда, время от времени водитель, возвращая меня к суровой реальности, включал на крыше синюю "мигалку" и беспрепятственно проезжал на красный сигнал светофора.
 
Все обошлось относительно благополучно, но когда мы, уже на маршрутке, возвращались обратно, то, проезжая мимо торгово-развлекательного центра "Акварель", я внезапно ощутила, как мое сердце пронзила острая боль. Оказывается, я все еще не забыла этого места, в котором в середине сентября произошло наше с ним первое "свидание".
Неожиданно я снова почувствовала себе растерянной и испытала сильное желание ему написать, только сдержала себя, потому что это не имело бы теперь никакого смысла.
 
Стоя при пересадке на остановке возле Сельхозакадемии, я с каким-то отчаянием, почему-то ощущая себя совершенно беспомощной в этом мельтешении, где все полны сил, каждый куда-то спешит и никто ни о чем не задумывается, смотрела на людей. Было уже темно, повсюду горели фонари. Наискосок летел мелкий пушистый серебрящийся снег, сопровождаемый легким ветром. На улице было тепло - минус четыре, не больше. Веселые жизнерадостные студенты образовывали небольшую очередь у лотка с шаурмой. Красиво одетая женщина, стремительно проходящая мимо, эмоционально разговаривала с кем-то по смартфону последней модели. Бородатый водитель притормозившей маршрутки напоминал какого-то отвлеченного от бытовой суеты альтруистичного хиппи.
Я смотрела на все это со стороны, укрываясь от ветра за стенкой закрытого газетного киоска, и, как сказал бы герой Мураками, "чувствовала себя как-то не по себе от того, что живу в этом странном мире".
 
Мне вдруг ужасно захотелось домой, где было тихо, тепло, уютно, где во дворе покачивались на своих пружинах разрисованные фанерные животные на детской площадке и где в соседних только что сданных домах было еще так мало людей. Хотелось отключить телефон и Интернет, остановить мысленный поток и расслабленно погрузиться в ароматную пенную ванну.
Только так я чувствовала себя в полной безопасности. От людей, от машин, от телефонных звонков, от заставляющих вздрагивать смс, от собственных беспокойных раздумий об этом противоречивом человеке. Ведь я с таким трудом и так долго выбиралась из своей зависимости, что было бы жалко столь легко снова ее утратить.
 
***
 
Лишь около половины девятого вечера мы, наконец-то, оказались дома. Я переоделась и далее, стараясь быть неторопливой и последовательной, занялась привычными делами. Поставила варить гречку. Взялась за вечерние гигиенические процедуры.
А около девяти это произошло. Я заметила подсветку на телефоне (который уже был на беззвучном и мирно лежал на подлокотнике дивана) и, посмотрев на дисплей, обнаружила сообщение, в качестве адресата которого было указано его имя.
 
Всё. Хваленое равновесие мне изменило. У меня тоже задрожали руки. Сердце залила внезапная паника. Я так явственно ощутила себя долго убегавшим от охотника по заснеженному лесу, но обессилевшим и все-таки угодившим в ловушку животным.
Я полагала, что за две с лишним недели очищения и размеренной жизни набрала достаточно силы и успокоилась хоть немного, так что подобное событие, которое рано или поздно все равно бы произошло, уже не станет фатальным, но - увы - моя реакция снова оказалась просто невероятной.
 
С одной стороны, я обрадовалась. Как ни пыталась себя обмануть все это время, я очень по нему скучала. С другой - просыпаться по утрам с улыбкой было гораздо лучше, чем полночи заливаться бессмысленными неостановимыми слезами.
"Привет, как ты?" - незатейливо спросил он, и этого было достаточно, чтобы снова напрочь выбить почву у меня из-под ног. Хотя, если честно, это сообщение сильно напоминало ту стопку водки из Наташиного рассказа, от которой и другу никакой пользы, и тебе ноль удовольствия, а в какую-то минуту просто невозможно удержаться.
 
Я поняла, что попалась. Что я ведь ожидала, что это может случиться, но не предприняла своевременных мер предосторожности, и теперь мне придется за это расплачиваться. Ох, как прав был мой приятель Сергей, который еще в 2007-м году заметил, что я "супер", только склонна чрезмерно увлекаться и постоянно забываю о технике безопасности.
В моей голове еще успела мелькнуть спасительная мысль, что я ведь вполне могу не отвечать на это сообщение, но в следующую же секунду, оставив все дела, я уже набирала на него подробный ответ. Мне хотелось рассказать этому человеку, к которому все время так тянулись мои воспоминания, мысли, мечты, эмоции, желания, о том, что я пережила сегодня, когда нас снова увезли на "скорой". Хотелось узнать, как его дела, насколько ему удалось уладить свои проблемы, не требуется ли моя помощь.
 
После того, как я отправила свой ответ, я уже не могла заниматься ничем другим, кроме как ежесекундно смотреть на дисплей в ожидании продолжения контакта. Он довольно вскоре ответил, что его проблема почти решена, и спросил, что у нас случилось, а также где мы сейчас живем.
Я еще считала себя окрепшей и была способна шутить, так что ответила в его духе, что произошедшее у нас - это только моя проблема, так что мне ее и решать, а живу я сейчас "в комнате с картинками Парижа на стенах и с видом во двор на детскую площадку". Иронично поинтересовалась, не хочет ли он приехать в гости; спросила, в норме ли теперь его настроение.
 
На мой вопрос он ответил сначала многозначительным коротким "Хочу..."; потом добавил "Почему бы и нет?"; наконец, написал, что знает, что не сможет приехать. Насчет настроения сказал, что оно у него уже лучше.
В этот момент мне на самом деле хотелось пригласить его к себе тут же, сейчас (увидеть его - любимого, долгожданного, пропахшего морозной свежестью, обнять его, прижаться к его плечу, отбросить в сторону все сомнения и страхи, усесться друг напротив друга за столом и снова выпить по бокалу красного сухого вина!), или, по крайней мере, в ближайшие выходные; встретиться даже если не дома, то в уютном кафе в "нашем" ТРЦ неподалеку… Потом, правда, я подумала, что, если он снова исчезнет (а в том, что неоднозначный он "исчезнет", я почему-то даже не сомневалась), у меня в целом городе не останется больше ни единого уголка, где я смогу чувствовать себя спокойно; я и так боялась уже выезжать в город, потому что очень многие места были так или иначе связаны у меня с ним, заряжены моим чувством в нему и еще вызывали болезненный отклик в моей душе.
 
Я думала, что уже смогу общаться с ним просто как с приятелем, в легком шутливом тоне, но тут вскоре поняла, что это был лишь "жалкий самообман" - что я никогда (или, по крайней мере, еще долго) этого не смогу.
Что ж, я решила не мучить себя, а сразу прояснить ситуацию и задала прямой, откровенный вопрос: хочет ли он быть со мной или по-прежнему стоит на том, что "нам лучше оставить все как есть"? Я слишком остро реагировала, чтобы могла поддерживать эту игру; мне требовалась определенность, хотя я и сама не была вполне уверена, что до сих пор ищу продолжения с ним отношений: да, меня очень тянуло к нему, и мое чувство все еще было на удивление сильным, но отношения эти причиняли мне такую резкую боль, что я боялась просто "не выплыть" из их очередного круговорота.
 
Однако конкретного ответа он не дал мне и теперь, а в своем духе ответил, что не знает сам, что "все очень сложно" и что в последнее время в его голове прошло слишком много различных мыслей.
"Зачем ты пишешь тогда, зачем тревожишь меня, зачем?!" - с неподдельным отчаянием подумала я, а в ответном сообщении честно сказала: "Если не можешь ответить, неважно почему, тебе будет лучше просто исчезнуть; не растравляй мне душу, я все равно не смогу воспринимать тебя как друга. Или не усложняй".
 
Было уже десять, и я пыталась поужинать только что, между делом, кое-как отваренной гречкой, однако поесть не получалось, и я почти неотрывно, в состоянии внутренней дрожи, смотрела на свой словно намагниченный телефон, лежащий на столе около тарелки.
Он прислал четыре смс подряд, одну за одной. Сначала написал: "Как скажешь". Потом: "Извини меня". Еще потом - что не способен на полноценные открытые отношения, а на меньшее я не соглашусь, и опять просил прощения. Наконец, сказал, что "исчезнуть" снова - действительно будет лучше, с многозначительным многоточием на конце. Мне хотелось здесь, в эту судьбоносную минуту, спросить у него, как Маргарита когда-то спросила у Мастера: "Только эта причина?" - и добавить после его утвердительного ответа: "Тогда я погибаю вместе с тобой". Но я чуть не сделала это уже один раз, и теперь мне не хотелось снова погибать ради этого аморфного человека.
 
Зачем он мучил меня, какое удовольствие это ему доставляло? Ну, кому мешало, когда я просто "жила (как поет В. Добрынин) своей судьбою", с радостью открывала глаза по утрам, примерно в одно и то же довольно раннее время, энергично вставала с постели, предвкушая спокойный, размеренный день с приятными занятиями, улыбалась своему отражению в зеркале, напевала, списывалась с друзьями, готовила еду, гуляла во дворе, вдохновенно перерабатывала старые и набирала новые тексты? Зачем непременно требовалось все это разрушить и только потом, словно с чувством выполненного долга, успокоиться и снова исчезнуть?
Мне казалось, что этот человек кружил возле меня подобно энергетическому вампиру: отдалялся, когда нечем было поживиться, и приближался снова, как только я набирала хоть немного собственной энергии, чтобы отнять ее у меня на свои нужды и испытать от этого странное удовлетворение. Профессор у Ю. Трифонова в "Доме на Набережной" как-то сравнил своего аспиранта Диму с Раскольниковым у Ф. М. Достоевского: тот, помнится, тоже постоянно бродил вокруг дома старухи-процентщицы с какой-то маниакальной навязчивостью.
 
"Хорошо, я отпускаю тебя, - ответила я ему. - Только дело едва ли в открытости отношений - скорее, оно в отсутствии чувств". "О нет, я думаю о тебе каждый день, каждую секунду, каждую минуту и желаю тебя", - зачем-то написал он тут. Я с горькой усмешкой прочитала это неуместное в прежнем контексте сообщение - и не поверила ему, но, отметив недостаток цепким взглядом филолога, машинально подумала о том, что в этом предложении нарушен градационный ряд.
Я пыталась сказать еще: "Что ж, еще разок - береги себя. И будь счастлив, если сможешь". Но наяву у меня даже про себя не выходило ничего, кроме: "Да будь ты проклят за муки, которыми изводишь меня все эти месяцы!" Мне хотелось тут повторять вслед за Рэйсой Андиеттой, героиней С. Энн Гарднер: …и пусть твоим проклятием будет вечно желать того, чего ты не сможешь иметь.
 
Я даже подумала, не пишет ли он мне все этого только потому, что снова нетрезв, или у него выдался редкий свободный вечер, или начался отпуск (кажется, он говорил, что собирается взять отпуск в декабре, но я уже не помнила, на какое число намечалось его начало), и ему просто нечем заняться.
И как же трудно, будучи искренне заинтересованной в человеке, выбираться из болезненных отношений, когда тебя не хотят отпустить до конца, но предпочитают держать "на коротком поводке", никогда, впрочем, не приближая к себе совершенно.
 
Потом он добавил еще, что дело не только в открытости, но есть и еще одна причина, метафизического характера. В конце концов, подобные отношения - это же грех.
И я снова подумала, что неопределенность - самое ужасное, что может происходить с человеком. С одной стороны, он испытывает ко мне какие-то неясные "чувства", постоянно думает обо мне и "желает" меня физически - с другой, находит тысячи субъективных и объективных причин, чтобы не брать на себя ответственности за "полноценные" отношения. Его и тянет ко мне, и одновременно отталкивает от меня. Очередная "дилемма буриданова осла".
 
Наша странная пара напоминала мне Рогожина и Настасью Филипповну в "Идиоте" Ф. М. Достоевского, только у нас я была одержима страстью, подобно импульсивному купцу, а мой избранник - болен раздвоением, как эта несчастная женщина с покореженной судьбой, которая так плохо кончила свою жизнь.
Я понимала, что, может быть, должна была бы даже пожалеть этого человека, не способного быть "идентичным самому себе" и вечно изнемогающего в борьбе внутренних противоречий, - но я сама была еще не вполне свободна от него и далеко не спокойна, так что, какими бы теплыми ни были испытываемые мною чувства, я знала, что должна спасти прежде всего саму себя - ведь он считает меня сильной, и, если я вдруг окажусь близка к краю, едва ли сам протянет мне руку помощи.
   
Было одиннадцать часов вечера. Я все еще сидела за столом на кухне и пыталась доесть свою гречку. Внутри меня все дрожало, кипело и билось. Я была в ужасном состоянии. Моего равновесия, с таким трудом достигнутого и поддерживаемого на протяжении двух с лишним последних недель, теперь как ни бывало - глупо было бы обманываться на этот счет. Но снова проходить через все это? Не-е-ет...
Я рассудила, что самым правильным на данный момент будет пойти, лечь в постель и попытаться заснуть. Конечно, я знала, что это едва ли удастся мне вскоре. Тем не менее, я сделала так, как решила.
 
Около двух часов ночи, изнемогая в бесплодных попытках заснуть, разбросанная мыслями, ошарашенная внутренне, я перестала, наконец, притворяться безразличной и дала волю прорывающимся слезам.
При этом - сдерживать себя все равно было бы бесполезно - я отправила ему еще пару смс, в которых говорила о том, что две недели до этого его появления я спокойно спала по ночам; что, может быть, именно этого он и хочет и от моего признания ему станет только легче, но своей неопределенностью он причиняет боль нам обоим; что я не сделала ему ничего такого, за что меня стоило бы столь жестоко мучить; что "я только успокоилась, Господи" и что, прежде чем ворваться в мою жизнь и нарушить мой покой в следующий раз, пусть он для начала разберется в самом себе и определится в своих желаниях и намерениях.
 
Чего уж проще-то? Хочешь быть со мной - так будь со мной; кто мешает, зачем выдумывать себе всякие нелепые отговорки, страдать самому и терзать меня? А если не хочешь - просто оставь меня, дай мне желанный покой, как дал его Воланд Мастеру и Маргарите.
Но в том-то и дело, что он сам не знал, чего на самом деле хотел, и писал мне, когда на него "накатывало", прекращая, едва "отпускало". По-моему, ему было бы явно не лишним обратиться за психоаналитической помощью. "Во всяком случае, эти сообщения "сделают твой день", когда ты прочтешь их с утра", - с мстительным удовлетворением подумала я.
 
В эти же два часа ночи мне пришла в голову мысль сейчас же вынуть из телефона и сломать сим-карту, чтобы он больше никогда, никогда не мог мне написать на этот номер; очертить таким образом узкий круг собственного покоя. Какое все же страшное время - сумерки и ночи.
Но остановила мысль о том, что ведь человек - не иголка в стоге сена, и при желании его всегда можно найти. Я, конечно, могу занести его в "черные списки" на "Одноклассниках", "ВКонтакте", в "Моем Мире" и т. п., но останутся же такие сайты, вроде Литсовета и др., на которые никто не воспрепятствует ему заходить, читать, даже при желании оставлять комментарии. А этот номер - я подключала его больше девяти лет назад, на него мне звонят родные, друзья, из различных служб и т. д., и этот человек явно не стоит того, чтобы мне потеряться для самых разных других людей.
 
Еще довольно долго я лежала без сна и думала о том, что все это - просто возвращение недоочищенной программы. Что все, что я могу сделать в данной ситуации, - это только продолжать очищаться, стремиться к восстановлению внутреннего мира и отпускать, отпускать, отпускать все, что бы ко мне ни приходило. Если это мое - оно останется со мной, а если не мое - не стоит об этом и жалеть.
По большому счету, думала я, никого другого, кроме меня, в этой истории вообще нет. Нет вообще тут никакого "тебя". Твое имя, твои чувства, мысли и слова, твои глаза и губы, твои сильные руки, даже этот твой мягкий подбородок, который, пожалуй, запомнился мне лучше всего, потому что я значительно ниже тебя ростом и он находился в моменты сближения почти на уровне моих глаз, - всего этого просто нет. Это только мои болезненные воспоминания, связанные с другими историями, принадлежащие другим людям. "Я, можно сказать, собрал тебя по частям", - как сказал бы, хотя и не совсем по подобному поводу, современный талантливый поэт Дм. Быков.
 

 
***
 
Как ни странно, под утро мне все же удалось немного поспать - хоть и поверхностно, хоть и очень прерывисто. Почему-то мне опять мельком приснилась Ирина - как будто она говорит, что "не ты мой грех, а то, что было до тебя". Нетрудно было заметить, что в этой фразе совместились вечерняя переписка и строчка из напеваемой мною накануне днем по случаю начала зимы песни: "…Заметает зима, заметает / Все, что было до тебя". Несложно было также предположить, что это могло означать для моего подсознания.
Встав с постели около девяти, я все еще чувствовала себя потрясенной, обессиленной, разбросанной, ошарашенной, а на глазах невольно так и проступали слезы. Господи, я только теперь понимала, как, оказывается, хорошо было мне вчера утром, когда он еще не ворвался в мою жизнь в очередной бессмысленный, мучительный раз. События и ощущения вчерашнего вечера снова были чем-то вроде той самой казни, первым делом вспомнившейся Пилату на следующее утро.
 
В моей памяти всплыл эпизод, когда, собираясь домой, я спросила у Ирины: "Что ты будешь делать, когда я уеду?" "Приходить в себя, - ответила она, посмотрев на меня такими глазами, как будто я сделала ей больно. - Допью вино".
Теперь, стоя посреди кухни и с некоторым удовлетворением глядя в окно на пасмурное небо и сыплющийся с него снег (погода вполне под настроение), я задавала тот же вопрос самой себе: "Ну, и? Что ты теперь будешь делать?" В голову невольно возвращались варианты Ирины: "Приходить в себя", "допью вино", "буду весь вечер лежать и думать о том, почему не сделала раньше то, чего давно хотела", - нет, все это не то. Я поступлю иначе.
 
Я введу себя обратно в привычный порядок своих размеренных серых дней. Как раньше обычно делала это по утрам, и сегодня прочту избранные молитвы, сменю воду в стаканах, умоюсь, неторопливо сварю на завтрак овсяную кашу и стану жить дальше - так, как будто вчера ничего не было и все это только мне приснилось.
А еще - у меня ведь есть действенный метод, чем спасаться: я буду снова писать и "отомщу" ему своими рассказами - таким образом, я переплавлю свою боль в силу. И если у него есть что-то ко мне, я сделаю ему этим еще больнее, чем он мне своим появлением. А если у него нет ко мне ничего, кроме желания внести разнообразие в свою пресную жизнь, - тогда мне тем более не о чем беспокоиться. Он думает, что способен причинить мне боль, вторгаясь своими сообщениями в мои дни всякий раз, когда мне удается хоть немного успокоиться, безо всяких серьезных намерений на продолжение реальных отношений? Что ж, "есть мир, в котором и я имею власть". Я напишу все, что думаю и чувствую, так откровенно, что если он это прочтет, то уже не сможет обо мне не думать.
 
Ну, разве не жестоко выносить напоказ самые интимные подробности наших странных отношений, которые должны были бы принадлежать лишь нам двоим (если бы только существовали эти "мы двое"), и обнажать чужую душу, делая это так, что никто, кроме нас, никогда не узнает, о ком и о чем вообще тут идет речь?
Злорадная усмешка пробегает в этот миг по моим тонким губам, которые когда-то так жадно и властно искали твоих, теплых и податливых. Приняв такое решение, я становлюсь сильна и спокойна, как обладающая атомным оружием.
 
Увлекательная игра, не так ли? Наша учительница литературы Нина Сергеевна как-то сказала мне в период школьной борьбы за золотую медаль: "Осторожнее, девочка: ты играешь своей судьбой, а это весьма опасные игры".
Ах, если бы ты знал, какой боли мне стоили это "разотождествление" с самым дорогим в себе, эта спасительная отстраненность от собственной остро болезненной части. Но писать, по крайней мере, не "греховно" и никому не причинит вреда (раз уж ты считаешь, что кому-то может причинить вред реальное сближение двух взрослых, самостоятельных, заинтересованных друг в друге людей, что это предосудительно и даже преступно, что это наверняка должно повлечь за собой какое-то ужасное наказание), правда?
 
С одной стороны, в этих условиях меня угнетала неизбежная односторонность моих посланий: конечно, я могла высказать то, что было у меня на сердце, но я не могла узнать, что возникало в ответ после прочтения в голове у адресата этих рассказов-писем.
А с другой - удовлетворение приносил уже тот факт, что это я запретила тебе писать и теперь могу делать и говорить все, что вздумается, и мне все равно, как это откликнется в тебе. Я не сомневаюсь в том, что ты справишься, - тебе ведь так нравится постоянно преодолевать внутренние препятствия, безостановочно бороться с собой, подавлять себя. На этом месте мне хотелось, как делает это порочная Светлана В., красиво отряхнуть тонкие пальцы и с конфетой во рту романтично наклониться к розовому букету.
 
По крайней мере, у меня есть оправдание такому своему поведению тем, что я, в отличие от тебя, несмотря на наклонность к сомнениям, поиску компромиссов, примирению противоречий, все же всегда в этой истории оставалась "неизменной своему кредо". Я была, может быть, колеблема, но не двойственна - я всегда была честна.
Я не тешила тебя иллюзиями, когда не могла ответить. Но я появилась, когда увидела тебя, почувствовала к тебе притяжение и обрела намерение попробовать с тобой отношения. Так и теперь - я не усложняю положения дел и "не выдумываю поводов для страданий".
 
НО я и не обещаю ждать тебя вечно. Сейчас, в этот самый момент, когда я переживаю твое вчерашнее вторжение и судорожно пишу свои спасительные строки, может быть, еще не поздно попытаться начать сначала. Ибо я еще говорю с тобой в своих рассказах, написанных, по большому счету, лишь для двух человек: для меня и для тебя.
Но знай и то, что я не собираюсь бесконечно страдать "из солидарности": лишь потому, что кто-то другой выбрал для себя путь страдания. И, если будет продолжаться так, однажды настанет день, когда ты мне напишешь, а я тебе не отвечу. Нас тянет друг к другу, но этому препятствуют подсознательные сопротивления - так разве мы не взрослые люди, наделенные интеллектом и способные это преодолеть, если есть взаимные чувства?
 
Только не надо лгать мне о чувствах, если их нет. Я же не лгу тебе. Я говорю тебе честно и прямо, что между нами не может быть дружбы. Нам нет места на одном пространстве иначе, чем в качестве партнеров, влюбленных. Я, может быть, была бы и рада с тобой просто "дружить", но я знаю, что не смогу, и не хочу обманывать на этот счет ни тебя, ни себя. Конечно, я "открытая система" и могу "вносить поправки в мировоззрение". Но, по крайней мере, в данном моем состоянии быть иначе не может.
Да, и еще. Когда я училась на курсах проводников, нам советовали проверять степень нагрева букс тыльной стороной ладони, потому что, если делать это самой ладонью, может сработать хватательный рефлекс, и тогда рискуешь обжечься. Это хороший совет. Пока в тебе нет определенности, попробуй тоже касаться всего, что связано со мной, только тыльной стороной ладони. Вероятно, это может хоть как-то тебя обезопасить.
 
2. Психоаналитический этюд
 
***
 
Пожалуй, больше всего на свете я не люблю вечера, выходные и праздники - и отнюдь не из-за одиночества, как это было у героини бесподобной Алисы Фрейндлих в любимом многими поколениями фильме "Служебный роман", а напротив - потому, что в это время все собираются дома, на меня налегают текущие дела, и я больше не могу самозабвенно писать. Эти периоды я стараюсь просто пережить, смирившись и зная, что рано или поздно все равно наступит будний день, когда я встану не позже восьми утра, позавтракаю - и у меня впереди будет уйма свободного времени на то, чтобы предаваться своему любимому занятию: работать с текстами и посредством этого разбираться в себе.
И вот, наконец-то, понедельник. Я снова сижу за ноутбуком перед черновым текстовым документом, в котором насчитывается уже около сотни страниц. Время от времени посматриваю в окно. У соседки напротив, любительницы декоративных растений, сегодня небольшие перемены: она, наконец, убрала от стекла в комнате прикрывавшую его газету.
 
В непосредственной связи с моими собственными переживаниями мне вспоминается, как Ирина недавно тоже сказала, только о себе, что подобные чувства - это грех и что за наши грехи расплачиваются наши дети. Что она думает, что с ее ребенком случилось то, что случилось, именно в наказание ей за ее грехи, что это она одна во всем виновата, потому что не имела права давать волю своим "неправильным" чувствам и желаниям.
Однако и до этого события в ее жизни, думается, в ней уже были заложены зачатки сомнений, которые теперь, ввиду обстоятельств, развернулись в полную силу. Еще год назад, прошлой осенью, едва влюбившись, она уже писала мне о том, что любой ценой должна "погасить в себе этот порок". Я не поняла, зачем ей потребовалось так яростно бороться с настигшей любовью и почему она уже тогда безосновательно все усложняла.
 
На этот раз, подумав, я все же ответила ей (про себя удивившись, как поразительно иногда совпадают наши мысли: порой, после переписки с тем человеком, мне невольно хотелось лишний раз помыть руки, прежде чем взяться за что-то в своей тихой и мирной комнате, не говоря уже о том, что в своем восприятии я неизменно проводила защитную разделительную черту между "ним" и "нами"; да и "дожидаться" двадцать третьего мая я не стала именно из подсознательного страха, что ты невольно можешь причинить мне вред), что любить не может быть грехом.
В 2014-м году я пришла к Хо’опонопоно, отказавшись от предшествовавшего "Трансерфинга реальности", на основании той же мысли, которую Джо Витале высказал примерно как: что может быть плохого в словах "Я тебя люблю"?
 
По поводу "порока" я могу теперь добавить еще высказывание Понтия Пилата из бессмертного романа М. Булгакова: самый страшный порок - это трусость. Отказ от предпосланных испытаний под прикрытием лживых понятий и высокопарных фраз. Трудно позволить себе любить и в зрелом возрасте приспособиться к другому, сложному, человеку - гораздо легче сказать, что это "грех", или что-нибудь подобное и добровольно отказаться от всяческих попыток.
Обломов у И. А. Гончарова, помнится, примерно так и поступил, когда в его жизни появилась Ольга Ильинская, которая первым делом потребовала от него встать с дивана и уладить свои пущенные на самотек дела.
 
Только, боюсь, подобное успокоение - мнимое, ибо от самого себя еще никому не удалось убежать. Как справедливо заметила Мастер Хо’опонопоно Мабель Катц, самые кровопролитные войны ведутся у нас внутри. Так и хочется приложить на твою изболевшуюся душу целительный цветок французской Геральдической Лилии1.
Впрочем, мне-то какая разница, будешь ты с этим человеком или нет? Это сугубо твое дело - продолжать страдать или попытаться стать счастливой. Тем более что и знаю я твоего избранника не настолько хорошо, чтобы советовать что-то на этот счет.
 
Дальше мне требуется отвлечение от данной конкретной ситуации и выход на более широкое пространство для продолжения моих размышлений.
Сразу признаюсь, что на такие темы, как религия, патриотизм, общество, семья, материнство и т. п., вообще говорить очень трудно, потому что в этой области, выражаясь языком психоанализа, у людей существует очень много "цензурных" ограничений, подавлений, вытеснений, сопротивлений и оправданий, так что обычно по указанным вопросам ограничиваются немногими общепринятыми фразами, неполноту или даже фальшивость которых большинство людей чувствует, а потому старается в беседе проскочить это место как можно скорее.
 
Но с некоторых пор я перестала бояться быть честной с собой и другими.
Мне приходит на ум один комментарий к моему рассказу, автор которого недоуменно замечает: что за странный мир, в котором нормальным считается ненавидеть, убивать, грабить, унижать, предавать и т. д., а говорить о любви и о других важных вещах - под строгим запретом.
 
Не хотелось бы показаться бунтаркой, но все же скажу: понятие греха принадлежит прежде всего к области религии, и, да, церковь осуждает "блуд" и "содомию" - но не ее ли служители (бывшие, помимо этого, и просто слабыми смертными) в свое время распяли Самого Христа, Который принес людям "новую заповедь" - "Да любите друг друга"?
Нет, я сама человек крещеный и искренне верующий, но мне вспоминается тут один мой хороший друг, который, по рождению принадлежа к определенной религии, в зрелом возрасте стал считать себя пантеистом, исходя из той мысли, что все живое одухотворено и свято, - и, пожалуй, здесь я могла бы к нему присоединиться. Чуть позже занятия Хо’опонопоно также углубили и расширили мое восприятие религиозных понятий.
 
Я могла бы рассказать и о собственных исканиях в области религии, начиная с 2009-го, и особенно относящихся к 2013-му году. На тот момент я практиковала сыроедение и регулярные очистительные голодания, но мне хотелось еще более жестких ограничений, и я много читала специальную литературу, посещала службы, строго соблюдала посты. Конечно, что-то в плане саморазвития мне это, безусловно, дало, но закончилось все тем, что я решила не лгать - прежде всего, самой себе.
Что-то подобное происходит в одном из эпизодов сериала "LOST. Остаться в живых", где один из монахов, более старший по возрасту и положению, застает другого в винном погребе (когда тот после наплыва мучительных воспоминаний прошлого и долгой борьбы с собой все же поддается искушению и начинает расправляться с едва приготовленным молодым вином) и отпускает его из монастыря, без укоризны и осуждения спокойно говоря на прощание, что тот просто не создан для этого места. Видимо, моя миссия тоже состоит в чем-то другом - может быть, в "разгребании песка", словесного "и не только"?
 
И все равно, с каким-то легким ощущением чуда и праздника возникает в памяти то, как в декабре 2014-го года, я, запутавшаяся в себе, желающая тотального очищения и обновления, ищущая доброй поддержки и бережного напутствия (хотя вполне возможно, и не без внутреннего вызова всем этим людям - ибо я не чувствовала себя более грешной, чем те, кто меня тогда осудили бы), последовав внезапному и необъяснимому душевному порыву, вошла в заснеженную тихую церковь в городском саду (рассудив, что это Дом Бога, а не обычный "социальный институт"), открыто встала перед иконами и сердечно сказала: "Господи, если можешь, прими меня такой, прости, научи и наставь на истинный путь". И моя свеча не погасла, а теплота на сердце подсказала, что милосердный Бог услышал молитву своей "неправильной", блудной дочери.
Но по контрасту с этим, светлым и приятным, мне вспоминается (также с особой отчетливостью, в силу значимости данного эпизода) и другой случай - как в июле 2016-го мы оказались в маленьком храме, где в этот момент крестили детей.
 
Перед совершением Таинства весьма неоднозначный священник отец Михаил провел с прихожанами довольно продолжительную и очень странную беседу, содержание которой сводилось к тому, что женщине без мужа нечего делать в церкви, потому что она не способна понять и самостоятельно воспринять всего там происходящего, ведь, созданная из ребра Адама, женщина - это только сосуд для проведения в мир человеческих душ, "механизм для деторождения". Христианство - пожалуй, единственная религия, которая дает женщине хотя бы какие-то права. В религиях же Востока она далеко не случайно приравнивается к бессловесному животному, а, скажем, в Индии вообще нет института вдовства, потому что после смерти мужа его жену просто сжигают на костре, поскольку без ведущего мужчины ее жизнь не имеет более никакого собственного смысла.
Многие матери, глядевшие на о. Михаила с явным недоумением и протестом, думается, не встали и не ушли оттуда только потому, что решили не придавать словам служителя особенного значения, намеренно "пропустили их мимо ушей" - ведь они уже настроились на Крещение и затруднились бы везти своих малышей куда-то еще на маршрутке в жару.
 
Вот и попробуй прийти на исповедь к такому священнику. Как мне кажется, невольно удержишься от душевных излияний даже при самом искреннем прежнем расположении. Ведь он же сотрет тебя в порошок, а наши души и без того слишком подавлены разного рода запретами и ограничениями. Увы, таким, как мы (свободным сильным прекрасным женщинам, желающим ощущать себя полноценными людьми и жить полнокровной жизнью), подобные служители просто не оставляют шансов; таких, как мы, не должно быть в благоразумном и обустроенном человеческом обществе. И кто-то из нас, что обидно, принимает такое отношение всерьез и даже усваивает его как нечто естественное. Хотя лично мне на этом месте всякий раз хочется с горечью воскликнуть: "I Exist!"2
Впрочем, повторюсь, с моей стороны это просто констатация единичного факта и связанное с ним размышление, а отнюдь не "бунт", - хотя бунтовал, как помнится, даже органичный Алеша Карамазов. Когда я потом рассказала об этом случае подруге, она ответила, что ее муж, человек "советский", если бы вообще пошел ей навстречу в вопросе Крещения ребенка, пожалуй, там не утерпел бы и устроил с этим священником серьезный разговор. Как-то фальшиво было бы молча присутствовать на подобной "проповеди", правда? А Ирина еще говорила, что мне "запудрили мозги" по поводу вегетарианства.
 
И это Ирина-то - большая грешница? - думала я теперь, возвращаясь к исходной точке своих рассуждений. - Эта славная, добрая, мягкая, наделенная множеством неоцененных достоинств женщина, ценой собственной крови спасавшая нуждающихся, принявшая в мир сотни человеческих жизней, ежедневно видящая так много физических и душевных страданий и помогающая другим не по долгу, а по призванию? Она виновата в том, что полюбила и на какой-то миг захотела стать счастливой - помимо того, чтобы по привычке считать себя обязанной постоянно, как "лишенный чувств и эмоций" робот, вставать в шесть утра и мчаться на помощь кому-то, напрочь забывая о себе и вспоминая о том, что жива и способна мыслить и ощущать, лишь по вечерам и в редкие одинокие выходные, спасаясь тогда едой, сигаретами и алкоголем?
Господи, какой несусветный бред! Я искренне полюбила этого противоречивого человека, но иногда мне кажется, что и она просто неисцелимо больна раздвоением, так или иначе присущим всем участникам моей странной истории.
 
Кстати, я перестала беспокоиться о том, что не могу побеседовать с ней наяву, что недоговорила чего-то в реальном общении, когда у меня была такая возможность, и т. д. Потому что я нашла свой способ, успокоившись, отстранившись и взглянув на проблему под другим углом, говорить со своим адресатом, да и со многими другими людьми сразу, посредством своих рассказов, доступных в открытом доступе всем желающим.
Этот способ весьма действенен, хотя не слишком-то легок, потому что всегда имеют место некоторые (порой весьма значительные) цензурные правки, иносказания и умолчания - а значит, есть риск того, что тебя поймут неправильно или не до конца. И все же, нам ведь требовалось хоть как-то договорить. Кто-то должен был, наконец, взять на себя ответственность за то, чтобы во всем этом разобраться. Мне кажется, что на данный момент - только на данный момент - я сильнее и спокойнее. Хорошо, тогда пусть это буду я.
 

 
***
 
В последующие дни я снова и снова прокручивала ситуацию Ирины в своей голове и, подобно (прошу прощения за это, может быть, не вполне корректное сравнение) Мастеру Хо’опонопоно доктору Хью Лену, представляла себя практикующим психоаналитиком, втайне придерживающимся чудодейственного Гавайского Метода.
Вот он сидит за столом в своем кабинете и делает вид, что внимательно слушает находящегося перед ним пациента, тогда как сам спокойно простукивает под столом историю его болезни незаточенным карандашом с ластиком на конце и непрерывно повторяет про себя, обращаясь к Богу, известные четыре уникальных очищающих фразы3.
 
Итак, я врач-"Хо'опонопонщик", ко мне на прием пришла Ирина, она сидит передо мной в глубоком черном кожаном кресле и взволнованно излагает свою историю.
Ей тридцать девять лет, всю свою жизнь она посвятила служению ближним, и всю жизнь также лелеяла надежду когда-нибудь встретить человека, с которым познает взаимное чувство и обретет личное счастье. Год назад она влюбляется в человека, который на тот момент не может ей ответить, а потому исчезает из ее жизни, но спустя девять месяцев он появляется снова, ее чувство (к этому моменту уже глубоко подавленное) оказывается взаимным. Начинаются отношения, которые пугают ее своей осязаемой реальностью и возможными перспективами; она боится в них "утонуть", тогда как у нее - столько обязательств перед родными, друзьями, коллегами. Человек требует большего, нежели просто сумбурная переписка и редкие короткие встречи; Ирина жестоко борется с собой и в результате отказывает своему потенциальному партнеру.
Мы думаем, что перед нами - сильная спокойная женщина, принявшая волевое взвешенное решение, но нет, перед нами - истерзанная внутренними переживаниями жертва собственной противоречивости, и невооруженным глазом видно, что она глубоко страдает от неполноты своего одностороннего "умственного" выбора.
 
Мы начинаем целительную психоаналитическую работу, и первый вопрос, который я задаю своей измученной пациентке: "Почему Вы так поступили?"
Мне как специалисту небезынтересно узнать, какова истинная причина того, что всю жизнь мечтавшая о любви и теперь испытывающая взаимные чувства женщина может собственным волеизъявлением отказать человеку, искренне желающему с ней полнокровных реальных отношений. Разумеется, я не жду, что Ирина сразу же обнажит передо мной все свои сокровенные тайны, но на то и направлена наша работа, чтобы преодолеть сопротивления, обойти "цензуру" и сбросить завесу со скрывающихся в подсознании действующих мотивов.
 
"Ну, я сомневаюсь, что этот человек мне подходит, - невразумительно начинает она. - У нас с ним слишком разные жизни, разные интересы. У нас так мало общего; ему не нравится, что я часто общаюсь со своими подругами и употребляю много алкоголя; он опасается, что при моей импульсивности это может спровоцировать непредсказуемые поступки... К тому же, он очень ревнив, и я боюсь, что со временем его жажда абсолютного обладания станет принимать болезненные формы, тогда как я не создана для выяснения отношений, бурных сцен с обвинениями и оскорблениями, постоянных оправданий. Я думаю, что мне лучше остаться одной, чем снова приспосабливаться к кому-то; все сложно, все очень сложно".
"Хорошо", - соглашаюсь я, но для себя понимаю, что названные особенности являются не истинными причинами ее попытки пойти на разрыв, а лишь внешними поводами.
 
Может быть, немного не к месту, но мне вспоминается, как Люда однажды сказала: "Просто у тебя их столько уже было, этих последних разов. “Я тебя в последний раз спрашиваю: да или нет? Нет? Ну, тогда я тебя в последний раз спрашиваю...”"
Все же я до сих пор старой памятью люблю свою теперь отдалившуюся подругу, которая во времена нашей бурной юности помогала мне со спасительной иронией относиться к самой себе.
 
Вот так теперь и с Ириной мы, на некоторое время оставив в стороне актуальную тему, неторопливо ходим вокруг да около, моем руки, пьем кофе, смотрим в окно на декабрьское голубое небо над заснеженным двором, вид на который открывается из окна моего кабинета.
Выждав необходимый промежуток и заручившись в ходе беседы определенной степенью доверия, я еще раз осторожно спрашиваю свою пациентку: "И все-таки, почему Вы так поступили?"
 
Немного подумав, Ирина продолжает: "Понимаете, в моей голове в последнее время было столько различных мыслей об этом. Мне кажется, что я не готова к серьезным отношениям; он требует честности и открытости, а я пока не смогу ввести его в круг своих родных и друзей; его это оскорбляет, он требует всего и сразу и не согласится на меньшее..."
"- Хорошо. А почему Вы сами не хотите честных открытых отношений?"
 
"- Вы знаете, - становится все более откровенной моя пациентка, - наверное, я боюсь внести в свою обустроенную тихую мирную жизнь значительные перемены (я думаю о зауженности "зоны комфорта" у этой прекрасной женщины, желающей большего, но в силу имеющегося груза вины не считающей себя этого достойной; это похоже на то, как я ощущаю себя более комфортно в пасмурный серый день, испытывая непонятную тревогу и желание закрыться в ясный солнечный). Я боюсь с головой отдаться этому чувству; боюсь, что этот человек исчезнет снова, что однажды я получу от него смс, в которой он скажет, что мы не можем больше общаться. Честное слово, мне проще самой все это прекратить, чем постоянно жить в режиме подобного (мало, заметим, обоснованного) ожидания. Нет, ну умом я понимаю, что в этом мире нет и не может быть вообще никаких гарантий ("Ей не хватает доверия жизни", - думаю я); нет уверенности, что, выйдя из дома, я не попаду в какую-нибудь проблемную ситуацию; нет уверенности даже в том, что, если я останусь дома, грубо говоря, на меня не обвалится потолок. Я понимаю, что не выход в том, чтобы постоянно себя запирать... и все же я не могу раскрыться, вырвать наружу свои подавленные чувства; я не могу позволить себе любить, потому что боюсь. Мне нужны определенность, размеренность, постепенность (дозволенность; если хотите, "легитимность"); мне тяжело сдерживаться, и я знаю, что это разрушительно, но я действительно боюсь, что если отдамся потоку чувств и событий и выпущу происходящее из-под жесткого строгого контроля, то меня это затопит, я не справлюсь и утону".
"Хорошо…" - снова отвечаю я, удрученная запутанностью разбираемой психической ситуации, но ни на минуту не забывающая о том, что все люди - это только мои зеркала.
 
Мы опять делаем перерыв, пьем чай, болтаем о пустяках, шутим, даже смеемся, забываясь на миг, но я то и дело ловлю на себе отчаянный взгляд ее огромных молящих глаз, и в такие минуты мне хочется порывисто, крепко ее обнять.
Но я не должна забывать о работе, а потому еще и еще разы я задаю ей все тот же простой вопрос: "А почему, кстати, вы поступаете именно так? Может быть, дело в отсутствии чувств с Вашей стороны? Вы просто мечтали о любви и теперь придумали себе, что любите, тогда как на самом деле ничего не испытываете, и Ваше подсознание об этом знает, а потому активно сопротивляется умственным конструкциям?"
 
Все сделано мастерски тонко, и она, кажется, не замечает повтора.
"Знаете, доктор, - тон ее становится еще более доверительным, - чувства есть, хотя они и запрятаны глубоко. Ревность отталкивает, но это не самое страшное. Открытость страшит, только и здесь можно найти какой-то разумный компромисс при наличии адекватного диалога. Однако мне кажется, дело в том, что подобная связь была бы безнравственной, а я не хочу быть "аморальной хищницей", для которой не существует ничего святого, кроме собственных эгоистических устремлений. Меня пугают мои потаенные желания, и порой я кажусь себе чудовищем, тогда как должна (на этом месте в моей голове мигает "красная лампочка") стремиться быть порядочной, прямой, честной... Мама воспитывала меня так, чтобы я была отзывчива к людям и помогала им. У нас обоих дети, за которых мы несем ответственность. Работа, где мы имеем обязательства. В конце концов, мы живем в определенном городе, где приняты конкретные социальные стандарты. Таких, как мы, неизбежно осудило бы общество, а я не приспособлена для борьбы, я просто слабая женщина и хочу покоя и счастья, я стремлюсь жить в гармонии с окружающим миром и не могу бросить ему вызова".
 
"Кажется, я понимаю, о чем Вы говорите, но хочу уточнить, что именно Вы находите безнравственным в вашей пока не состоявшейся связи?"
"Ой, это так сложно объяснить... Ну, я дважды была замужем, у меня есть ребенок. Он в определенной связке и тоже родитель. Нам не по двадцать лет, мы взрослые люди. Мы уже кое-что видели и чувствовали, а теперь должны (маркер: опять это слово!) заботиться о своих подрастающих детях и стареющих родителях. Мы должны много работать, должны приносить пользу людям. Нет, ну мы, конечно, тоже иногда имеем право на отдых. Мы можем изредка встречаться со своими немногочисленными друзьями. Иногда, в чей-нибудь День рождения, можем даже сходить в бар. Летом можем выбраться за город. Но в целом - разве прилично в нашем возрасте вообще говорить о любви? Разве порядочно мечтать о личном счастье? Приемлемо ли строить отношения?"
 
"До этого момента Вы все хорошо излагали, но здесь я как-то затрудняюсь уловить логическую связку. Почему же, по-Вашему, два взрослых человека не имеют права думать о любви и стремиться к личному счастью? Что за странная наклонность к мученичеству, что за нелепое желание принести себя в жертву? Подумайте сами, нужна ли Вашим близким эта жертва? Не будет ли Ваш ребенок, напротив, только счастливее от того, что станет наконец-то счастлива его мама? Что плохого в том, что родные будут видеть Вас не издерганной и обессиленной, а состоявшейся, полной жизненной энергии, способной искренне радоваться и улыбаться? Может быть, окружающие привыкли к определенным связанным с Вами маске и роли, и теперь Вы боитесь, что они не примут Вас другой? Но Вы ведь, кажется, против лицемерия и фальши - не думали ли Вы о том, что постоянно лжете своему окружению, пытаясь вписаться в определенные стандарты и разыгрывая перед людьми ту, кем на самом деле не являетесь? Вам нравится казаться другим "сильной женщиной", и им не обязательно знать, как Вы "плачете у окна". Приятно, когда другие думают, что Вы "идете по жизни, смеясь", тогда как ночами Вы льете слезы в подушку. Но зачем Вам постоянно требуется это притворство? Может быть, дело в том, что Вы сами по какой-то причине не можете принять себя, и от этого страдает Ваша душа? Я могу понять, как это бывает; вероятно, многие люди могли бы это понять на основании собственного опыта".
"Вы знаете, я очень много думаю, и все так непросто…"
 
"Да что же такого сложного Вы находите? Между прочим, я еще не задавала Вам вопроса о том, почему Вы сделали такой странный выбор, мало соотносящийся с Вашими собственными подавленными желаниями? Из каких соображений Вы исходили?"
"Доктор, если честно (моя мама увлекается книгами о карме, по психологии и т. п., я тоже иногда читаю что-нибудь подобное), мне иногда кажется, что от воли и желания отдельного человека в мире вообще мало что зависит, что все предначертано свыше. В наши отношения словно (постоянно, роковым образом) вмешиваются какие-то силы, препятствующие сближению. К примеру, этот человек назначает мне встречу, а вместо нее неожиданно оказывается у врача; я собираюсь на свидание и роняю в воду телефон, так что даже не могу с ним связаться, - ну не знаки ли все это, как бы Вы это расценили?"
 
"Дорогая Ирина, я сторонник психоанализа, и я расценила бы это как знак только Вашего собственного внутреннего разлада, актуального конфликта между Подсознанием и Сознанием, когда одна Ваша часть стремится к этому человеку, а другая часть почему-то препятствует такому желанию. Вам словно нравится мучить себя, Вы как будто наказываете себя за что-то. Я не склонна думать, что Богу приятно карать, что судьба любит ставить подножки, а природа станет мстит за малейшее отклонение от ее преобладающих линий. Мир очень широк и щедр, если не ограничивать его тесными рамками собственного узкого мировоззрения.
Уже в который раз я снова задаю здесь тот же вопрос: почему Вы поступаете так с собой, почему Вы не позволяете себе и другому человеку, искренне любящему Вас, хотя бы попытаться стать счастливыми вместе? За что Вы хотите себя наказать, испытывая от приносимых жертв какое-то странное удовлетворение? Давайте еще разок: может быть, Вы все же его просто не любите? Или вообще не хотите отношений с кем бы то ни было?"
 
"О нет, я столько времени жила для других и так от этого устала; теперь я хотела бы сделать что-нибудь и для себя. Я испытываю чувства к этому человеку, постоянно думаю о нем, но я действительно не знаю, хочу ли быть с ним. Понимаете, доктор, есть еще одна причина моего поведения... Как в религии, так и в эзотерике говорится, что за грехи родителей расплачиваются дети. И когда я попыталась пойти на сближение с этим человеком, то заметила, что у нас обоих появились проблемы, связанные с детьми. Не могу говорить за него, но за себя скажу, что не желаю покупать собственное счастье ценой страданий своего сына. Я уверена, что это я виновата в том, что в последнее время ему бывает плохо. А значит, я должна отказаться от своего греховного чувства. Я должна бороться с собой и любой ценой погасить в себе этот порок или хотя бы загнать все обратно в недра своего подсознания…"
Стоп. Спасибо, глубокоуважаемый Зигмунд Фрейд, за Ваше отличающееся острой новизной, теоретически увлекательное и практически чрезвычайно полезное учение, благодаря которому мы получили хотя бы какой-то приблизительный ответ на интересующий нас вопрос.
 

 
***
 
Итак, ГРЕХ. Уже в третий раз это понятие появляется на страницах моего повествования, и, пожалуй, здесь стоит выделить его не только полужирным шрифтом, но и прописными буквами.
Вероятно, высказав свою мысль, ты сочтешь меня черствой, грубой, приземленной, материалистичной, излишне самонадеянной и не способной тебя понять - не обольщайся, для этого я достаточно тонка и глубока. И если ты полагаешь, что я никогда не думала об этом, то ты тоже ошибаешься. Дальше ты можешь увидеть, насколько я сейчас откровенна. Тем более что эта тяжелая программа присуща и мне самой (кстати, если вас задевает то, о чем я говорю, то и вы от нее не свободны). Приведу следующий пример.
 
Я была глубоко шокирована, осенью 2014-го года случайно посмотрев один интересный и для предмета нашего разговора весьма показательный фильм4.
Ей около сорока, она учительница в католической школе, которую когда-то окончила сама и которую возглавляет ее сухая, бесчувственная к человеческим переживаниям, монотонно изрекающая "душеспасительные" нравоучения тетка. У нее есть партнер, но, не испытывая любви, она не может решиться на предлагаемое им и поощряемое теткой замужество. Еще у нее имеется купленный желающими отделить ее от себя родителями превосходный, на первый взгляд, дом у моря, но там ее настигают мучительные воспоминания, а потому большую часть своего личного времени она также проводит в школе, где ей выделена своя комната.
И вот однажды с ней случается то, что рано или поздно случается в жизни каждого человека: она влюбляется, и это "накрывает ее с головой". Она долго борется с собой и пытается подавить в себе это чувство (Зачем? "Мы не делаем ничего плохого", - говорит тот, к кому ее так влечет), однако в какой-то момент желание быть счастливой превозмогает холодную волю и трезвый расчет, и женщина, единственный раз, спонтанно оказывается в страстных объятиях любимого ею и любящего ее человека. Но сразу вслед за этим следует жестокая расплата: фильм заканчивается тем, что короткий любовный эпизод в глазах социума оказывается страшным преступлением, и ей нет пощады; она пытается оправдаться за свою "слабость" ("Может быть, тебе трудно это понять, но я сделала это по любви"), однако уже в следующее мгновение ее торопливо ведут по длинному школьному коридору, а потом - по обвинению тетки (напомним, директора религиозного учебного заведения) - везут в участок на заднем сиденье полицейской машины; она обреченно перебирает в последний момент спешно переданные ей на память четки и без особенных мыслей смотрит в окно на синее небо.
 
Я не сразу поняла, что так поразило меня в подобном неожиданном окончании, и лишь потом мне стало ясно, какая программа во мне при этом поднялась.
Это была программа восприятия желания любить и стремления к личному счастью как чего-то запретного, предосудительного, "греховного". Чувство вины перед "обществом" за то, что, несмотря на все предпринятые им меры, ты не стала винтиком в его механизме и все еще остаешься живым человеком, который не вписывается в определенные рамки. А еще подсознательное требование способного дать хоть какое-то облегчение внешнего наказания - вследствие неприятия себя не таким (неважно, в чем), как все остальные.
Наверное, это хуже всего - начать под влиянием социума считать самого себя чем-то несуразным, "неправильным", не имеющим права на существование.
 
Только, знаешь, как я убедилась на собственном опыте, вытеснить-то свое естество "в недра подсознания" можно - это как раз нетрудно, вот только избавиться от влияния этого вытесненного таким образом не получится - оно останется в тебе и будет продолжать влиять на твое поведение, только теперь будет оставаться неосознанным и распознаваемым только как состояние неясной тяжести на душе, язык которой со временем (в детстве, думается, всем это свойственно) с таким отношением к себе ты неизбежно разучишься понимать. И однажды это выжитое как нечто неприемлемое в самый неподходящий момент все равно из тебя прорвется, в той или иной форме.
Как хорошо написала об этом Наташа, обращаясь от лица подруги к одной своей "лирической героине": "Ты ведешь себя как ребенок, забытый родителями. А вытворю-ка я что. Из ряда вон. Чтобы заметили. <...> И сама всем скажу об этом. Каждый раз обязательно всем скажу. Чтобы видели. А в итоге люди вместо твоего творчества видят в тебе психа, который не умеет думать об окружающих и даже презирает их. За стереотипы или за то, что едят мясо. За что угодно. И если уж Бог призвал любить ближнего, то Он призывал его жалеть. Всех и каждого. Жалеть и беречь. И любить. А не кидаться с эмоциями на всех подряд и кричать об этом.
Да. Ты эмоциональная. Но не обязательно сразу именно это людям показывать. После твоих неожиданных эмоций люди не видят в тебе талантливого писателя и интересного человека, а просто на всякий случай шарахаются. И им уже все равно, что ты умная и талантливая. Они помнят только первое впечатление. <…> Тебе ведь не пятнадцать лет. Ты зачем сама себе все усложняешь? Никто не узнает, какая ты настоящая, если ты, вместо демонстрации таланта, с эмоциями будешь своими как с писаной торбой носиться. Ну, влюбилась. И что? Все влюбляются. Любой идиот может. И не есть ничего тоже. Ничего выдающегося. А вот шикарные стихи может редкий. Но ты миру себя с этой стороны не показываешь. Ужасно обидно".
 
И вот когда это все рано или поздно начинает проявляться в самых непредсказуемых формах (будь то сны, фантазии, творчество, вызывающие поступки или что-то еще), тогда у человека начинается борьба с собой. То есть Душа стремится, а Сознание не позволяет.
Это почти как у Ф. М. Достоевского: преступно или естественно и даже величественно то, что я хочу и собираюсь сделать? "Тварь я дрожащая, или право имею?" Вспоминается, как в десятом классе на внеурочном мероприятии по литературе мы инсценировали фрагменты из романа "Преступление и наказание", и Нина Сергеевна сказала, что Раскольниковым буду я. Все подумали, что она отвела мне главную роль, потому что я была отличницей, а мне теперь кажется, что она выбрала меня не только поэтому. Н. как-то сказал о том, что у меня опасный, "кислотный" ум. Наташа считает, что я не способна любить, потому что любовь - это не провокация партнера, не вызов обществу и даже не вдохновенное творчество, а прежде всего жалость, снисходительность к слабостям другого человека и самозабвенное желание его поддержать. Даже моя мама считает, что в моих спокойных голубых глазах по временам мелькает что-то темное и пугающее.
 
Пусть так. Но теперь мне все же хочется рассмотреть понятие греха в связи с другим, тесно примыкающим к нему и столь же неоднозначным, вопросом: материнство.
Помню, как перед каким-то зачетом за первый семестр в моем первом институте мы с группой стояли в коридоре возле аудитории, дожидаясь своей очереди. Нам было по восемнадцать-девятнадцать лет, мы были полны сил и надежд, и кто-то от нечего делать задал вопрос, что для каждого из нас является главным в жизни. Я не помню теперь, кто и что говорил, но знаю, что моя будущая ближайшая подруга Люда тогда ответила, что хочет просто быть счастливой. Мне это понравилось, хотя и показалось чрезмерно абстрактным. Правда, как оказалось позже, Людой имелось в виду не собственно стать счастливой, а скорее успешно вписаться в стандартное понятие "женского счастья".
 
В 2004-05 годах мы с Людой пережили вместе множество увлекательных приключений, но в 2009-м, оставив позади неукротимых подруг и прежнее "веселье", она благополучно вышла замуж, родила, наконец, детей (о чем безумно мечтала, пожалуй, уже с десятого класса) и прочно привязалась ко всевозможным условностям. В конечном итоге, главным в жизни для Люды оказались именно семья, дети (как можно больше детей), моральный комфорт, материальная обеспеченность и усредненная человеческая обустроенность. Без излишеств, без вычурности, без притязаний на оригинальность. Так, чтобы "понимали люди".
Впрочем, мне почему-то не слишком верится в ее искренность, когда на вопрос "Счастлива ли ты?" моя бывшая подруга теперь то отвечает монотонным унылым голосом "Конечно, ведь я же замужем", то насмешливо, с позиции человека, умудренного жизненным опытом, выдает, что счастье - это понятие очень отвлеченное, а у нее есть все, что полагается иметь женщине к ее возрасту: хорошо зарабатывающий надежный муж, двое любимых детей, жилье, два высших образования и опыт стабильной работы в банке.
Так же, кстати, не смогла обмануть меня прошлой осенью и Ирина, когда написала, что жалеть можно только бомжей и бездомных животных, а она взрослая самодостаточная женщина, имеющая в жизни все, что необходимо, - а что касается некоторых нюансов, то с ними вполне можно примириться. Но "это отдельная тема".
 
Это кажется мне то забавным, то грустным, но сейчас Люда, не слишком сдержанная в бурной юности, твердо считает, что без уважения к биологическим инстинктам, вековым традициям, религиозным, национальным, семейным и прочим обычаям, обрядности и даже так называемым "стереотипам", без принадлежности к социальным институтам, без четкого соблюдения юридических и моральных законов и т. д. не может существовать стабильности в обществе; что жесткие рамки нужны, потому что люди непредсказуемы, и что без этого было бы страшно жить. Теперь она часто использует в своих спокойных, мудрых, поучительных речах понятие "грех". Эта все та же программа, только мы с ней боремся, а стремящаяся к покою мирная уютная Люда приняла ее как данность.
По ее теперешнему мнению, это именно грех - будучи тридцати-сорокалетней женщиной, и в особенности матерью, желать любви, отношений, свободного времени и вообще чего-либо "для себя". Так называемая "любовь" еще допустима в юности, когда находишься в процессе поиска подходящего партнера для того, чтобы вступить в брак, свить гнездо, родить и воспитывать детей. Но и тут "любовь" синонимична отнюдь не личному счастью, а скорее бытовой совместимости в целях биологического продолжения.
 
Но нельзя оправдать ту, кто, и став взрослой, кроме самозабвенного служения семье и ответственного выполнения должностных обязанностей, имеет еще какие-то собственные желания, интересы, стремления, планы и особенно чувства. "Ты идешь против природы", - как в 2006-м году сказал мне один молодой человек, нацеленный на брак и деторождение.
Тех же, кто при этом хочет еще любить и быть счастливыми, нужно - если уж не сжигать на кострах, как еретичек, - по крайней мере, отлучить от церкви и изолировать от "нормальных людей". А самое главное - нужно запретить им воспитывать детей, чтобы будущие члены социума не построили впоследствии подобной эгоистической модели по образцу своих аморальных матерей, расшатывающих своими порочными стремлениями основы благополучного человеческого общества, прекрасно описанного Е. Замятиным в романе-антиутопии "Мы".
 
Неудивительно, что именно мысль о детях нередко становится слабым местом (в которое метят нападки благоразумных окружающих) в оправданиях тех, кто чувствует себя запертыми в клетках. Достаточно, сыграв на самых святых и высоких чувствах, с упреком сказать влюбленной женщине: "Ты же мать!" - чтобы она смирилась с тем, что ее здесь никто не собирается воспринимать ни как женщину, ни как отдельного человека и что ее удел - просто отыгрывание своей социальной роли.
"Это лучший мир", - как иронически констатирует Вера Полозкова в своем замечательном стихотворении "As it is".
 
Когда я однажды рассказала о Людиных нравоучениях своему приятелю Сергею, человеку достаточно широких взглядов, он спокойно и привычно ответил, что "жизнь - это борьба; отсутствие борьбы - просто существование".
Что ж, можно только порадоваться: мы постоянно боремся с собой и другими - это, по крайней мере, означает, что мы живем. Просто мы с тобой как два "монстра", которые договорились взять на себя определенные роли в этом обществе и довольно умело играют их, но, никогда не погружаясь в эту игру с головой, постоянно помнят о том, кто они есть, - подобно тому, как актеры в театре во время спектакля ни на минуту не забывают о том, что происходящее на сцене - отнюдь не их реальная жизнь.
 
Когда в четырнадцать лет я, влюбившись, спросила свою маму, как она считает, в чем заключается смысл человеческой жизни, она ответила, что в рождении и воспитании детей. Я уже тогда подумала о том, что это какой-то странный смысл: женщины ее поколения уже родили своих детей - мы произведем на свет своих - наши еще своих, а кто же будет счастлив в этой цепи? Я понимаю, что затрагиваю сложную тему, на которую надо еще уметь говорить, но все же позвольте мне высказаться.
Теперь мне тридцать один, и я, конечно, склонна согласиться с тем фактом, что на биологическом уровне предназначение физически здоровой и морально готовой к этому женщины состоит в деторождении, но всерьез полагаю, что этим уровнем не исчерпывается многообразие наших жизненных задач (иначе как же быть тем, кто не может испытать радости материнства по состоянию своего здоровья и при этом по какой-либо причине не способен принять и воспитать чужого ребенка - разве их жизнь обречена остаться бессмысленной? Какая-то евгеника получается). И что нет противоречия в том, чтобы, будучи заботливой матерью, оставаться одновременно и полноценной женщиной, имеющей личные интересы, потребности и желания, мечтающей о любви и счастье.
 
Кстати, как я заметила, именно те женщины, которые добровольно сводят смысл своей жизни к воспитанию детей, более других склонны воспринимать этих самых детей как собственные игрушки, средство потешить свое эго в духе: мои родители не приучили меня к режиму, а я воспользуюсь новейшими воспитательными методиками, и день моего ребенка будет жестко расписан с утра до вечера; у меня не было современных роботов и машинок или красивых многофункциональных кукол, а у моего ребенка будут самые дорогие, нужны они ему или не нужны; меня не отдали в музыкальную школу за неимением средств, а я куплю своему ребенку синтезатор, и он научится играть, хочет или не хочет того; со мной мало занимались, и я окончила школу не только на "пятерки", а я оплачу лучших репетиторов, и мой ребенок любой ценой станет золотым медалистом; мне не удалось получить востребованную профессию, а мое дитя во что бы то ни стало станет бухгалтером, программистом, юристом, военным или т. п. и будет много зарабатывать…
Не о таких ли матерях герой романа Дж. К. Оутс "Шикарные люди" ("Дорогостоящая публика") задает вопрос: "Я вылез из кожи вон, а для нее это было все еще недостаточно - ей было меня недостаточно, а что еще я ей мог предложить?"
 
Я цинична. (
Заканчиваю главу и, чтобы дать отдых усталым глазам, некоторое время смотрю за окно, которое выходит на игровую площадку, а потом задумчиво наливаю себе чашку крепкого кофе и, за неимением молока, последовав спонтанной идее, добавляю в него пару ложек просроченного (не жалко тратить) сухого "детского питания".
 

 
3. "Родовая карма", очищение по Хо’опонопоно и декабрьские снежные вечера
 
***
 
Эта высказанная Ириной идея "греха", которая снова зацепила меня в начале декабря, наутро после того, как мы возвратились домой из кабинета неотложной помощи, не оставляла моих мыслей и в последующие дни. Я снова начала говорить про себя с подругой, разносторонне обсуждая этот непростой вопрос.
И не сразу поняла, что все это, формально имеющее ко мне так мало отношения, столь остро задевает меня в ней и вызывает во мне такой яростный протест, потому что я сама, вероятно, - неосознанно, в силу усвоенных с раннего детства общественных внушений и несмотря на логические доводы собственного ума в более поздние периоды моей жизни - продолжаю считать подобное поведение грехом (может, помнишь, как я однажды написала, что "моя порочная часть хочет стихов, кофе, вина, сигарету и к тебе"?)
 
Еще раз, грех. Раз уж мысли о нем не оставляют меня в покое, то, отстранившись от религиозного толкования, посмотрим на вещи шире. Это весьма неоднозначное понятие, которое по-разному трактовалось в разных культурных традициях, в разные периоды и в разных странах даже в пределах одного временного среза.
"Вы извините, Ирина, но что именно Вы называете грехом?" Физическую близость с любящим и желанным человеком; само общение с ним; даже просто мысль о возможности личного счастья?
Греховен ли был ваш продолжительный страстный поцелуй, которого вы оба так давно и сильно хотели (впрочем, зачем ему твое тело - красивое совершенное бренное тело, - когда ему принадлежат твои мысли, а владеть хотя бы частью чьей-то души - это удовольствие гораздо более изощренное)? Греховна ли ваша тайная встреча: эти бокалы с красным вином, октябрьские фрукты, тонкие пластинки голландского сыра, выдающие чувства частые долгие взгляды или внешне неторопливый разговор о малозначащих мелочах? Может быть, греховна даже предшествовавшая этому переписка, когда при сигнале смс на телефоне невольно начинали дрожать руки и прерывалось дыхание? Или Вы считаете заслуживающим наказания грехом уже само свое чувство?
 
Я ощущаю себя сейчас холодным циником, этаким тургеневским Евгением Базаровым, равнодушно препарирующим распластанную лягушку. Или героем Ф. М. Достоевского - автором "Записок из подполья", который умеет красиво и пространно разглагольствовать о жизни, но оказывается несостоятельным, когда дело доходит до конкретных поступков, связанных с реальными трудностями другого человека.
Когда в 2005-м году я случайно прочла в дневнике ЛБ: "Такое ощущение, что я не живу, а постоянно исполняю чье-то желание - и это желание М.", - я почувствовала себя от этого "М." настоящим "монстром" (если интересно, именно отсюда и взялось в моем лексиконе это странное самоопределение). Только на самом деле я далеко не "монстр", и мой спонтанный поцелуй отнюдь не содержит смертельного яда.
 
Хотя они все и считают, что у меня есть прочный внутренний стержень (как Ирина), или что я достаточно цельная и возвышенная (как Мила), или что я на редкость спокойна и сдержанна (как мои одногруппники на первом курсе моего первого института, во время памятного конфликта с преподавателем маркетинга), - я самый обыкновенный человек с кучей противоречий и недостатков. Я могу быть сильной в творчестве; я могу "неконтролируемым импульсом" проявить стойкость в некоторых ситуациях, когда пытаются унизить мое достоинство; я могу быть даже "циничной" в качестве защитной реакции - и, таким образом, способна произвести обманчивое впечатление человека, прочно уверенного в возможностях своих интеллекта и силы воли. Не правда ли, я кажусь порой равнодушным язвительным провокатором, да я просто искусительница какая-то?
Однако и у меня, как ни странно, есть понятие о Душе, сосредоточивающей в себе не афишируемую мною, но вполне искреннюю и достаточно глубокую веру в Высшее Начало, имеются и у меня представления о морали и нравственности. Я не более порочна, чем другие, просто, в силу особого "поэтического" склада, у меня меньше вытеснений. Мне снова вспоминаются строки из Веры Полозковой: "…Но подбираю слова, как кубики, пока не выпадут три семерки. Пока не включит Бог светофора мне; а нет - зайду под своим логином на форум к Богу, а там, на форуме, все пишут “Господи, помоги нам”"
 
Но я, кажется, отвлеклась. Если позволите, давайте все же продолжим.
Так Вы считаете, Ирина, что у Вашего ребенка возникла проблема, потому что Вы совершили грех. Разумеется, Ваше глубокое, святое, жертвенное материнское чувство заслуживает самого искреннего уважения. Я вполне разделяю Ваши религиозные взгляды и действительно сочувствую Вашим непритворным переживаниям.
Однако, повторюсь, также я склонна согласиться с той - уже более "приземленной" - мыслью, что природа идет "по пути наименьшего сопротивления" и что мир не заинтересован постоянно "наказывать" людей за малейшие оплошности - хотя бы потому, что на это требовались бы серьезные энергетические затраты, а у мира, думается, есть свои, гораздо более серьезные интересы и цели.
 
То же, что происходит с людьми, по сути, сначала складывается у них в голове. Человек считает себя виноватым в чем-то и неосознанно привлекает наказание, которое облегчает его чувство вины. Проще говоря, это самые обычные программы (тут думаю даже, случайно ли я в свое время два года училась на программиста?).
Мы на самом деле неизбежно передаем своим детям множество собственных программ, проявленных или неосознанных. Программы передаются между людьми как вирусы: заболевает один - другой, по стечению обстоятельств вступивший с ним в тесный контакт, подхватывает актуализировавшуюся программу и при неблагополучном раскладе, с той или иной степенью тяжести, заболевает сам. Таким образом, если мать является носителем какого-либо "заболевания" - разумеется, есть вероятность того, что эта программа вызовет при определенных условиях недомогание у ее ребенка, тем более что родовые связи действительно теснее на кармическом уровне, чем мы предполагаем, когда, к примеру, перестаем общаться с родными или переезжаем от них в другой город.
 
На этом месте (отвлекусь немного) мне вспоминается, как в "Братьях Карамазовых" Алеша говорит своему старшему брату о том, что жизнь следуют полюбить прежде ее смысла, потому что в любви смысл рано или поздно раскроется; "бунтующий" же Иван "почтительнейше возвращает билет на вход", когда выясняется, что мировая гармония должна быть построена на фундаменте человеческих, в том числе детских, мучений.
И как, рассматривая этот эпизод романа, В. В. Розанов в своей книге "Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского" пишет о прикрепленности судеб человечества к трем великим мистическим актам грехопадения, искупления и торжества правды и далее "умозрительно" рассуждает о взаимосвязи первородного греха и детских страданий ("…Беспорочность детей и, следовательно, невиновность их есть явление только кажущееся: в них уже скрыта порочность отцов их и с нею - их виновность; старая вина, насколько она не получила возмездия, в них уже есть. Это возмездие они и получают в своем страдании"), но потом, уже с позиции гуманности, признает эти свои мысли неверными ("Одна частность, которую следует оговорить. Дойдя до критики страдания людей, в частности - младенцев, я пытался тогда, в комментарии своем, рационализировать около этой темы. Это - ошибка, и хотя я оставляю эту страницу нетронутою, но читатель должен на нее смотреть как бы на зачеркнутую").
Возможно, со временем я поступлю так же, лишив живой "крови" и остро болезненной "плоти" свое противоречивое повествование и оставив в нем только однозначные гладкие эпизоды, - в конце концов, я ведь могу понять, что в голову матери, имеющей единственного ребенка, может прийти все что угодно… Но пока мне хочется высказаться.
 
Я нахожу слишком жестоким самобичевание моей "пациентки", поскольку не все в мире так прямолинейно и однозначно, как в ее доводах. Во-первых, и это главное, мать способна очистить программу в себе и тем самым обезопасить своего ребенка. Во-вторых, для того, чтобы программа проявилась на детях, матери не обязательно "согрешить" - достаточно быть носителем программы. В-третьих, программа должна быть не обязательно передана именно от матери - она может быть воспринята и от всякого другого предка по любой родительской линии, и даже через ряд поколений. В-четвертых, мать не исключительный человек, с которым, тем более взрослея, контактирует ребенок, и "подхватить" программу он может от любого прочего носителя на своем пути.
Я понимаю, что со стороны все кажется легко, но Вы же не думаете всерьез, что Вы единственный значимый человек на жизненном пути своего сына и что, как в утробе, он всегда будет оставаться питающейся исключительно от Вас и Вашей неотъемлемой частью? И почему Вы полагаете, что у Вашего ребенка нет своей Души с конкретным набором программ, определенной миссии и жизненного пути, ряда поставленных к решению им самим задач и т. д.? Почему Вы берете на себя право оберегать другого человека от его собственной жизни, которую ему предстоит пройти?
 
И почему, кстати, прикрываясь этим оправданием, Вы также отказываетесь от своих задач, требующих Вашего решения? Почему бы Вам не проявить больше доверия создавшему Вас Творцу и не предположить, что, может быть, в плане Бога именно так и надо, чтобы Ваш повзрослевший сын, столкнувшись с жизненными трудностями, научился самостоятельно решать проблемы и стал сильнее, а Вы, в свою очередь, сделав все возможное для счастья Ваших близких, наконец-то сами обрели счастье и любовь?
Не думаете ли Вы, что Вы именно мешаете Богу, Которого так боитесь ослушаться, реализовать Его замысел тем, что, неосознанно манипулируя понятием "грех", становитесь препятствием сразу как минимум на двух линиях естественного развития событий? И даже не на двух, потому что есть еще человек, который стремится к Вам, и многие другие люди на Вашем пути, так или иначе связанные с Вами.
 
Может быть, Вы думаете, что я искусственно оперирую святыми для Вас понятиями и намеренно прибегаю к софистике, чтобы в своих эгоистических целях возвести из них выгодные мне конструкции, дабы подтолкнуть Вас к нужным мне действиям? О, поверьте, это не так. Скорее, посредством нашей беседы я пытаюсь разобраться в себе.
И еще - практикуя Хо’опонопоно, в любой ситуации я привыкла задавать себе не вопрос "За что?", а вопрос "Для чего?". Ответ, по большому счету, всегда один и тот же: для очищения. Пройти, чтобы очистить. Прежде всего, в себе - и через это в других. Задача "очистить в другом человеке" заведомо обречена на неуспех, потому что во внешнем мире нет ничего, кроме сплошных отражений нашего собственного внутреннего состояния.
 
И самый большой грех, на мой взгляд, как я уже говорила Ирине, - это жить в нелюбви, лжи и постоянном истязании собственной и без того отягощенной, страдающей и нуждающейся в нашей любви и заботе Души. Я искренне считаю, что целовать нелюбимого, когда это разрешено, - это больший грех, чем, даже под запретом, целовать того, кого любишь.
В конце концов, все опять упирается в чувства. А уж они-то относятся не к области человеческих установлений, а как раз-таки к сфере духовной. И не милосердный ли всеведающий Бог вдохнул эту Душу в хрупкую глиняную человеческую фигурку?
 
Вы никогда не думали о том, что если мы созданы такими - значит, это должно быть как-то вписано в "общий план"? Предстоит ли нам это очистить или придется преодолеть непростой путь, ведущий к принятию себя, - во всяком случае, такими нас создал Бог и, значит, именно такими мы нужны "этому странному миру".
Наша университетская преподавательница Светлана Юрьевна, умеющая делать свои занятия ужасно увлекательными, на одной из лекций обратила внимание студентов на то, что, по Л. Андрееву, даже Иуда нужен в "плане мира", потому что без его предательства не состоялась бы искупительная жертва Христа.
 
Вы (как, впрочем, и большинство из нас) слишком обременены многими программами, которые приписываете себе как "грехи", но собирали-то их не Вы одна.
Повторюсь, мы действительно передаем своим детям все, что переживаем сами (причем не только физически, но и мысленно, духовно - даже бессознательно); не случайно существует и понятие "родовой кармы". Но выход из этого не в том, чтобы запретить себе жить и проходить свой путь, дабы случайно не "согрешить" и не навредить собственными поступками, эмоциями и мыслями своим детям (известно, куда ведут подобные "благие намерения"), а в том, чтобы, познавая себя, непрерывно очищаться: ведь то, что будет стерто в нас, окажется стертым и в наших детях - это и есть "отработка родовой кармы".
 
Действительно, проблемы, случающиеся с нашими детьми, показывают, что в нас существует какой-то "изъян", требующий исцеления. Но полагаю, что чувство вины в данном случае - плохой помощник, и его следует заменить чувством ответственности, дающим доступ к собственной силе и Божественной поддержке…
Жаль только, что Ирина не имеет представления о Хо’опонопоно и склонна мученически предаваться псевдорелигиозному покаянию. Впрочем, если ее события и переживания оказались притянутыми в мою жизнь, это говорит лишь о том, что все эти программы, вызвавшие рассматриваемую ситуацию у Ирины, есть и во мне, и лучшее, что я могу сделать, чтобы не допустить продолжения их "отзеркаливания" в собственной реальности, а также (если уж так важно четко обозначить благородный мотив "помощи ближнему") помочь своей подруге справиться с этим "кармическим узлом", - это привести себя в мир и сказать Богу: "Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня".
 
***
 
Ну, а если отстраниться от этой полушуточной-полусерьезной "ролевой игры" со всеми поднятыми в ней сложными вопросами метафизического рода и вернуться на свои места, то в связи с вышесказанным я еще могу искренне добавить, уже от своего лица, что мне по-прежнему очень и очень часто бывает жаль Ирину. Этого прекрасного, достойного, но удивительно проблемного (может быть, потому что такова я сама, и только на этом основании мы вообще "притянулись"?) человека.
Иногда мне вспоминаются по этому поводу слова, которые один наш общий знакомый как-то сказал обо мне моей подруге Люде: "Она интересная, но "в больших количествах" меня утомляет; от ее активной противоречивости просто начинает болеть голова".
 
Буквально все в жизни и личности Ирины почему-то остро задевает меня, словно она мой двойник или зеркало, которое постоянно высвечивает мне все то, чего я не могу принять в самой себе. Как я однажды, заставив ее горько усмехнуться, сказала своей подруге: "Мы с тобой как героини Достоевского: “поле битвы - сердца людей”".
Если бы она когда-нибудь спросила, не скучала ли я по ней все эти недели, в которые не присылала ей сообщений, не было ли мне трудно от разрыва нашего контакта, я ответила бы, что не скучала. Не потому что мне было теперь все равно, а потому что ни на минуту не я прощалась с ней, и она постоянно была со мной рядом, а я спокойно и обстоятельно продолжала с ней говорить - только уже в другом виде.
 
Однажды, уже где-то в начале декабря, я проснулась наутро очередного серого дня (ночью дул сильный ветер, была метель, и в окна то и дело постукивали горстки жесткого снега - из третьего класса припомнилось стихотворение С. Есенина "Поет зима, аукает…"; а снились какие-то полеты над полем на параплане), и среди прочих мелких будничных мыслей, пробудившихся вместе со мной и старательно закопошившихся в моей голове, почему-то мелькнуло короткое, живое, а потому очень еще болезненное воспоминание. О том, как там, в своей прихожей - несчастная, мятущаяся, жестоко страдающая, но пытающаяся казаться сильной, скрывающая все в себе и потому не находящая в окружающих понимания и сострадания женщина, - порывисто обняв, без лишних слов, на прощание, она осторожно поцеловала меня в лоб. Просто прикоснулась к моей пушистой челке своими теплыми мягкими губами, выразив этим всю глубину и полноту своих внутренних противоречий и отчаянную жажду любви и поддержки.
Зачем мне теперь постоянно и невольно вспоминались подобные детали? Здесь, теперь, даже на новом месте, которое было свободно от следов ее присутствия.
 
Выглянув в тот день в окно, я посмотрела на балкон напротив, где справа постоянно болтался какой-то черный пакет, и невольно отпрянула от стекла, потому что у пакета неожиданно оказались лицо и руки. Чуть позже я поняла, что теперь, кроме него, на балконе справа находился еще и его хозяин, который устраивал антенну. "Ну, и чем отличается от привычного пакета этот не знакомый мне человек?" - невольно задала я себе довольно странный вопрос.
Во дворе между нашими домами так и покачивались на пружинах игрушечные зеленые звери, только теперь ветер был сильнее, и подпрыгивали они немного заметнее. Я подумала еще: хорошо все-таки, что у нас во дворе есть эти животные. Они не знают людских страданий и противоречий; каждый день они встречают нас одинаковыми: смешные, милые, добрые - и поднимают настроение не только детям. В их неизменном присутствии для меня виделся залог какой-то стабильности, искомого спокойствия.
 
Знаете, звери, я бы и рада была поддерживать ее в общении и постараться облегчить ее состояние собственным очищением, но ведь я тоже всего лишь живой человек, а она поднимает во мне такие программы, что я просто не успеваю их очищать, и потому стараюсь избегать общения, чтобы не принести вреда себе. Особенно когда есть те, кто нуждается в твоей заботе; ради себя, может, и не стал бы, а тут невольно поостережешься.
Когда я однажды сказала ей о том, что у меня не раз мелькала мысль (например, когда я вместо того, чтобы пить с ней кофе, как это было сначала запланировано, шла из стоматологии от хирурга теплым августовским вечером по сумеречной улице, вдоль которой всюду гуляли, держась за руки и улыбаясь миру, счастливые влюбленные пары), не лучше ли нам держаться друг от друга подальше для взаимного блага, сначала она ответила, что я говорю глупости. Но потом, кажется, у нее и самой не раз возникали подобные подозрения. Я не знаю, почему это так. Мне и хотелось бы встретиться с ней где-нибудь в кафе как просто с одной из своих подруг или пригласить ее в гости, но что-то "роковым образом" удерживает меня от этого опасного шага, и боюсь предположить, какими разрушениями могло бы грозить нам более тесное общение. Мне остается тут только повторить вслед за лирической героиней Веры Полозковой, перефразируя ее "Колыбельную": "Дай покоя, Господи, и визирю, и рыбарю, / Дай покоя, и больше я не заговорю", просто покоя - в особенности тому, от кого "теперь я вырвалась на свободу".
 
Не знаю, случается ли подобное с другими, "нормальными", людьми, но со мной такое происходит регулярно, а потому я понимаю Ирину и не обижаюсь на нее. Обижаться не на что, потому что "заноза", отражаемая ею, на самом деле находится в глубине моего собственного сердца, и весь вышеприведенный диалог, по большому счету, был адресован не какому-то другому человеку снаружи, а (в связи с событиями, описанными в первой главе) моей собственной части, получившей столь своеобразное олицетворение в данном художественном тексте. Потому что я сама пока не могу исцелиться от этой неоднозначности (когда и тянет к человеку, и по неизвестным причинам отталкивает от него, вызывая дискомфорт, тревогу и т. д. вплоть до "метафизического ужаса") - даже несмотря на то, что давно и серьезно занимаюсь психоанализом и Хо’опонопоно.
"Напиши мне, когда разберешься в себе, если это будет в мою пользу, и не беспокой меня иначе - по крайней мере, пока". Все еще слишком шатко, и мне бы не хотелось так легко и скоро потерять это наслаждение этой непрочной внутренней свободой, которую я знала лишь в детстве и утратила примерно к пятнадцати годам.
 
Может быть, внимательный читатель спросит еще: причем здесь грецкие орехи, упомянутые в эпиграфе? Я отсылаю его к рассказу, из которого приведен этот фрагмент.
Здесь скажу только, что грецкий орех служит метафорой сложного и неоднозначного человеческого существа, скрывающего под твердой защитной оболочкой множество противоречивых чувств, желаний и устремлений. Смысл в том, что человек, который живет, неизбежно совершает ошибки. И приятная новость - что их можно исправлять.
 
С учетом всего вышеописанного, мне трудно теперь сказать: может быть, я тоже в очередной раз привлекла это вечернее "путешествие" на "скорой" лишь в наказание себе за ту предательскую мысль, мелькнувшую после сна, что на самом деле какой-то своей частью я и хотела бы получить сообщение от еще значимого для себя человека.
По крайней мере, насчет предыдущего случая месяц назад, когда мы на десять дней оказались в инфекционной больнице, я могу с уверенностью сказать, что в большой мере спровоцировала эту ситуацию сама в качестве наказания себе. Я так страдала от своих "запрещенных", "греховных" чувств и "личных" желаний, что иной раз, просыпаясь по утрам, даже не хотела жить и совершенно махнула рукой на свое здоровье и заботу о близких… Впрочем, по большому счету, ситуация с больницей оказалась для меня спасительной "перезагрузкой"; но об этом позже. Все, что происходит, - всегда к лучшему.
 
…А в последние дни, сидя по вечерам в одиночестве на кухне без света и глядя в окно, за которым медитативно сыплется наискосок крупными хлопьями серебрящийся в свете фонарей пушистый декабрьский снег, я почему-то часто представляю, как в это же время ты точно так же сидишь на своей кухне и смотришь на тот же самый снег за своим окном. Тогда мне кажется, что в мире больше ничего нет, кроме нас, и мы с тобой сидим сейчас по разные стороны одного стеклянного сувенирного шара, в котором идет искусственный снег, и смотрим через него друг другу в чистые, трогательные, наивные, по-детски доверчивые, проникнутые предновогодним ожиданием светлого чуда души.
Нет никого другого. Ты просто мое отражение. И ты не сможешь принять меня до тех пор, пока я не приму тебя. По большому счету, пока я не приму саму себя. Пока я сама не перестану считать "грехом" свое чувство…
 

 
(2-7.12.2016, г. Волгоград)

1 Имеется в виду Флёр-де-Лис - инструмент Хо’опонопоно от Мабель Катц: "очистительный процесс, который удаляет воспоминания о кровопролитии постоянной войны и рабстве идей, мест, ситуаций и убеждений, которые приводят к постоянной войне".
2 "Я существую!"
3 См.: Джо Витале. "Жизнь без ограничений".
4 "Loving Annabelle" (2006).
Cвидетельство о публикации 518024 © Маша Халикова 07.12.16 15:24

Комментарии к произведению 1 (1)

Комментарий неавторизованного посетителя

Спасибо, Маргарита, за то, что заглядываете. )