• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Фантастика
Форма: Повесть
4 часть "Наивного наблюдателя". Окончание книги.

Наивный наблюдатель - 4 Черный программист

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Наблюдение 4

Черный программист


В эксперименте добровольцам демонстрировались нейтральные картины, показ сопровождался разрядом тока. Через сутки эти же картины показали без воздействия разрядов тока и регистрировали в миндалевидном теле — структуре, отвечающей за эмоции мозга, активность нейронов. Изображения вызвали страх и «размягчение» сформированных воспоминаний.

Из отчета



1. Возвращение


Странные мысли приходят в голову человеку после нескольких часов работы над текстом. На этот раз Зимин почувствовал себя счастливым человеком. Это настроение в последнее время не покидало его, потому что отныне каждый день его жизни был наполнен потрясающими приключениями. Пусть большинство из них происходило только на страницах его текстов. Но разве в этом дело? Зимин из-за всех сил старался сделать свои фантазии по возможности увлекательными и радостными. В этом он не мог себе отказать. Ему нравилось придумывать истории, которые когда-нибудь станут счастливой реальностью для многих и многих людей.
Зимин выскочил на балкон размяться после долгих часов сидения за компьютером и неожиданно понял, что каждый раз, вдыхая очередную порцию свежего воздуха, он думает об одном и том же. С восхищением, признаться. Но не с завистью. Он думает, что все эти люди, живущие по соседству с ним, чинно прогуливающиеся по тротуару, никогда не работали. Ну, скажем так: никогда постоянно не работали. И большинство из них никогда не будет. То есть, они просто не знают, что это такое — каждый день отправляться на службу, или заниматься полезным трудом дома. А вот он, Зимин, хорошо знает. Литература сделала его ответственным человеком. Он ни за что не сможет отказаться от своей работы — сочинения текстов, которые будут использованы психофизиками в качестве сценариев жизни для своих клиентов. И в этом состоит самое главное его отличие от прочих обитателей Трущоб. Правильно он поступил, что вернулся. Желания людей здесь не скрыты напускной важностью, как это принято в Усадьбе. Они просты и конкретны. Зимин понял, что у него появился отличный повод сделать попытку изменить что-то в человеческих судьбах. Добавить капельку романтики и авантюризма в размеренную жизнь прилично обутых и одетых, накормленных и, в общем, довольных жизнью людей.
— Когда мы вернемся домой? — спросила Марго. — Не пора ли?
— Прости, не расслышал?
— Когда мы вернемся домой?
— Но мы и так дома, — удивился Зимин.
— Что за глупости. Наш дом в Усадьбе.
— Ты сама знаешь, что это не так.
— Ничего такого я не знаю.
— Разве тебе здесь не нравится?
— Хорошее место, чтобы провести отпуск. Но ты уже две недели безвылазно сидишь за проклятым столом. Мне скучно. Пора возвращаться.
— Я работаю.
— Это плохое слово. И потом, разве можно сравнивать мою скуку и твою работу?
— Найди себе занятие.
— Работу, что ли? Вот еще скажешь.
— Кстати, хорошее лекарство от скуки.
— В Усадьбе мне было весело и без твоей дурацкой работы.
— Мне казалось, что мы должны вернуться в Трущобы.
— Зачем?
— Я считал, что так будет правильно.
— Почему ты меня не спросил?
— Хорошо, сейчас спрошу. Хочешь остаться со мной? Мы не будем вечно сидеть в Трущобах. Нам придется много путешествовать, так что скучно тебе не будет.
— Путешествовать?
— Мы с тобой отправимся в очень интересные места. Везде живут люди.
— И какой ответ тебе нужен?
— Не знаю. Глупо потерять тебя из-за такой ерунды, как место проживания.
— Ради твоей работы я должна отказаться не только от своего дома в Усадьбе, но и от жилья в Трущобах?
— Почему бы и нет? Впрочем, решай сама.
— А если я захочу вернуться в Усадьбу, мне ничего не будет?
— В каком смысле? — растерялся Зимин.
— Ты никогда не интересовался реальной жизнью.
— Не понял, какое отношение к твоему возвращению в Усадьбу имеет мое недопонимание жизни?
— Не интересуешься и не понимаешь. Подожди, я сама все выясню.
Марго достала коммуникатор.
— Привет, Стэлла, это — Марго. Прости, что беспокою. Нужна консультация. Конечно. Они всегда виноваты. Им не живется спокойно. Я тоже так раньше думала, но у него появились новые идеи. Он собрался путешествовать, могу ли я вернуться? Прекрасно. Нет, он мне не сказал. Может быть, и на Луну, кто его знает! — Марго засмеялась. — Спасибо. Встретимся в клубе. Целую.
— Вот все и выяснилось, — сказала Марго. — Я могу вернуться в любой момент. Буду охранять нашу виллу. Тебе же будет приятно знать, что наш домик в целости и сохранности?
На следующий день Марго отправилась в Усадьбу на постоянное местожительство. Зимин не сомневался, что она и без его помощи сумеет организовать свою жизнь надлежащим образом. Ему оставалось только надеяться, что она сохранит о нем добрую память. Иногда Зимину казалось, что эта женщина любит его или, по крайней мере, испытывает к нему теплые чувства. Он вряд ли сумел бы доказать это в суде, если бы потребовалось, но Зимин знал, что некоторые истины вовсе не нуждаются в доказательствах. Более того, часто они и не могут быть доказаны. Поэтому их обычно называют субъективными представлениями. Любовь или теплые чувства Марго к нему относились именно к таким тонким материям, о которых знать что-то точно не получается. Можно лишь иногда почувствовать их присутствие. Если повезет.
Нельзя было исключать, что теперь, когда сокровенная мечта Марго о переселении в Усадьбу исполнилась, ничто не помешает ей забыть о Зимине. Но он почему-то был уверен, что когда он вернется в Усадьбу, она обрадуется.
Теперь Зимин мог работать целыми днями напролет.
Оказалось, что придумывать правдоподобные сюжеты, которые потом станут кусками ложной памяти — занятие очень непростое. Приходилось сочинять, пусть не всегда связные, но забавные, а иногда и трагические истории, которые должны были вызывать у потребителя ощущение реальности и чувство гордости за свои поступки. Люди, заплатившие деньги, желают гордиться собой — это он уже понял. Вот только Зимин не знал, как этого добиться. Тайные желания людей продолжали оставаться для него загадкой.
Но он старался, дав волю своему воображению.


2. Немного о Солнце


Община восьмого квартала откомандировала молодого прихожанина Михаила на весенний этап религиозной городской игры «Что? Где? Когда?». Он был на седьмом небе от счастья, если так разрешено будет выразиться. То есть, это он сначала так сформулировал: «Не на седьмом ли я небе?» Но, подумав, решил, что правильнее говорить так: «Как здорово, что товарищи выбрали именно меня! Это почетно, и я отдам все силы, чтобы оправдать высокое доверие, которое оказано родным восьмым кварталом»! Конечно, так думать было правильнее.
На миг ему стало приятно оттого, что он умеет думать правильно, но радость Михаила длилась недолго. Нельзя было себя переоценивать. К тому же эти размышления однозначно указывали на главный его недостаток. То, что обычно проскакивало в его голове при попытке дать ответ на вопрос, было всего лишь отсебятиной. Правильные мысли не возникали в его голове автоматически, не шли от внутренней убежденности. Для того, чтобы пробиться к ним требовалось время и определенные усилия. И это было неприемлемо. В конце концов, во время городской игры потребуется мгновенно правильно думать при ответе на каждый вопрос. Однако он знал, что время от времени ум его подводит, первая реакция частенько оказывалась неверной. Как, например, получилось на этот раз с мыслью о седьмом небе. Михаил не был уверен, что упоминание о седьмом небе уместно в среде верующих. Толковать условия пребывания в раю было ему явно не по рангу.
Хорошо было бы потренироваться, научиться сразу же правильно думать, настроиться на внутреннее понимание предмета обсуждения, чтобы как от зубов отскакивало. Михаил вспомнил, что на последней сходке староста дома рассказал о новом жильце, поселившемся этажом выше. По его словам, Зимину — так звали соседа — трудно будет привыкнуть к жизни в Трущобах, потому что он слишком много знает и часто думает.
— Горе от ума, — добавил староста, глубокомысленно потрясая гладким ухоженным пальцем. — Так говорили наши далекие предки, а они в таких вещах разбирались лучше нас с вами! Ребята! Помочь Зимину можно только одним способом — приучить его к правильным мыслям, доходчиво объяснить, что для долгой и счастливой жизни в Трущобах о заумных привычках надо забыть. Они ему больше не понадобятся. Достаточно выучить Правила.
— Откуда же взялся в наших краях этот Зимин? — не удержался от неправильного вопроса Михаил.
— А ты кто такой, чтобы я тебе раскрывал секретную информацию? Ты имеешь право задавать провокационные вопросы? — рассвирепел староста.
— Да я так. Не подумав, ляпнул.
— На первый раз прощается, — заулыбался староста. — В следующий раз лучше промолчи.
Все указывало на то, что от этого непонятного Зимина следует держаться как можно дальше, но Михаилу очень хотелось успешно выступить на городских соревнованиях, а для этого нужно было тренироваться. Вот он и решил, что правильно было бы сначала поговорить с соседом на разные умные темы — лучше тренировки перед игрой и не придумаешь — а потом, уже после того, как игра закончится, можно будет с чистой совестью приучать его к жизни в Трущобах.
И, перекрестившись, Михаил отправился за знаниями к своему таинственному соседу.

Зимин был занят — читал, поэтому не сразу сообразил, чего от него хочет сосед Михаил. Поскольку тот проживал в квартире этажом ниже, разумно было предположить, что все дело в неисправных трубах, он представил, как с потолка несчастного соседа льются по стене упругие струи холодной воды, немедленно почувствовал себя виноватым и изъявил искреннее желание исправить неполадки. Конечно, безобразие следовало немедленно прекратить. Но дело оказалось интереснее. Сосед зашел поговорить о Вселенной.
— У меня сомнение, — облизав сухие губы, спросил Михаил. — Солнце — это звезда или планета? В состоянии ли человеческий разум сформулировать окончательный ответ?
Вопрос был неожиданный. Но Зимин давно перестал удивляться скудности человеческих познаний, поэтому постарался ответить по возможности понятнее, чтобы избежать дополнительных вопросов. Конечно, ему было интересно узнать, почему молодой человек интересуется такими странными вещами, но, чтобы не спугнуть его, решил выяснить это позже.
— Звезда — это массивный газовый шар, излучающий свет. Планета, наоборот, лишена такой возможности. Это очень важно знать. Мы видим планеты лишь потому, что их поверхности способны отражать солнечный свет. Кстати, этих знаний вполне достаточно, чтобы ответить на другой вопрос, вращается ли Земля вокруг Солнца, или это Солнце вращается вокруг Земли.
— И каков правильный ответ?
— Зависит от системы координат. Но принято считать, что объект меньшей массы вращается вокруг объекта с большей массой. Поскольку масса Земли во много раз меньше массы Солнца, то…
— Во сколько раз больше?
— Почти в 300000 раз.
— Ух ты!
— Это означает, что именно Земля вращается вокруг Солнца. К тому же центр масс, вокруг которого вращаются и Солнце, и Луна, находится внутри Солнца.
— Как вы все доходчиво объяснили. Теперь никогда этого не забуду.
— Прекрасно.
— Сколько я вам должен?
— Простите, не понял?
— Вы проделали определенную работу, рассказали мне про Солнце, ваш труд должен быть оплачен.
— Да ладно! О чем разговор. Поговорили — и хорошо. Чего между соседями не бывает! — Зимин вспомнил, что в Трущобах существует своя этика взаимоотношений, про которую не следовало забывать. Получается, что теперь он и в Трущобах чужак. Человек со своим уставом…
— Но тогда получается, что работу проделал я, когда выслушал вас? Вы меня использовали как слушателя. Сколько я заработал?
— Мы просто поговорили, бесплатно.
— А разве так можно?
— Со мной — можно.
Михаил недоверчиво покачал головой.
— Запомните то, что я вам рассказал, и мы будем в расчете, — сказал Зимин, чтобы хоть как-то подбодрить соседа. — А если бесплатно расскажите о Солнце своим друзьям, то я и вовсе буду удовлетворен.
— Лучше бы вы взяли плату, вдруг я еще что-нибудь захочу спросить?
— Спрашивайте, если смогу — отвечу.
— Но это неправильно!
— Все, проваливай. Видишь, я занят.
С этими словами Зимин вытолкал соседа за дверь. Ему стало грустно, к жизни в Трущобах привыкнуть будет не так просто, как он думал.
После своего возвращения в восьмой квартал Зимину пришлось вспомнить о вещах, которые за ненадобностью давным-давно выветрились из его сознания. А тут еще, оказывается, за время его отсутствия добавились новые ограничения и запреты. Понятно, что придется стараться не выделяться, но для этого было бы неплохо разузнать хотя бы некоторые правила, регулирующие местные нравы. Вот, например, удалось выяснить, что отныне любые действия, даже рядовой разговор со случайным собеседником, рассматриваются как труд, оцениваемый в терминах купли-продажи. С одной стороны это понятно — люди лишены возможности участвовать в созидательном труде, а потому нуждаются в подмене, в симулякре. У них появилась настоятельная потребность называть трудом любое совершенное действие. Однако с другой… Зимин нашел только одно объяснение этой странной моде: поиски самоуважения. Люди нуждаются в доказательствах того, что их жизнь важна не только для них самих, но и для кого-то еще. Купля-продажа для этого подходит наилучшим образом. Своеобразный, но романтический взгляд на жизнь.
Вот и еще одно открытие: оказывается эти странные, одинокие, потерянные люди — романтики в душе. Ух ты! Об этом нельзя забывать. Интересное наблюдение, самые прагматичные люди в душе, оказывается, романтики.


3. Контролер


Зимин давно привык к тому, что каждый раз, когда по лени или по неосторожности он проявлял легкомыслие, это выходило ему боком. Судьба обламывала стремление к своеволию с тупым упорством, достойным лучшего применения. Впрочем, это не мешало Зимину чувствовать себя независимым человеком, каковым, кстати, он и был. Самой маленькой платой за чувство свободы, которую он ценил больше всего в жизни, была необходимость время от времени исполнять приказы людей, которые считали себя его начальниками. Поэтому, получив повестку из Комитета по регулированию, Зимин явился на встречу с Контролером в точно назначенное время. Ему самому было интересно поговорить с человеком столь редкой профессии. Встретили его неласково.
— Вы очень опасный человек, Зимин, — неприязненно сказал Контролер.
Это был немолодой человек с протезом вместо правой руки. У него был древний механический протез! Такие не используются уже лет двадцать. А это означало, что Контролер в молодости принимал участие в локальных конфликтах. Обычно такие люди жестоки к тем, кого считают виновными. Зимин догадался, что при общении с Контролером ему необходимо сразу показать, что он не рассматривает его в качестве врага, более того, считает его деятельность общественно значимым делом. И больше улыбаться.
— Почему вы так решили? Разве я давал вам повод так думать? Я — человек законопослушный.
— Хотелось бы поверить, но установленные факты говорят обратное.
У Зимина неприятно заболело правое плечо. Опять двадцать пять за рыбу деньги. Он был готов к худшему: его выставили из Усадьбы, теперь могли выставить и из Трущоб. Куда теперь придется держать путь? Так сразу и не сообразишь. При всей природной склонности к индивидуализму, Зимин нуждался в постоянном общении с людьми. Ему это нужно было для работы.
— В чем я провинился?
— Вы рассказали своему соседу про Солнце.
— Ну и что?
— Нельзя.
— Почему? — искренне удивился Зимин.
— Толкование научных фактов за деньги. Статья 134 внутреннего устава. До трех лет.
— Но я не взял деньги.
— А это толкование научных фактов из хулиганских побуждений. Статья 135 внутреннего устава. До трех лет. Если не откроются отягчающие обстоятельства.
— Разницы нет, — вырвалось у Зимина.
— Да. Это одинаково серьезные правонарушения. Нет ничего удивительного, что наказания за них назначаются одинаковые.
— Но разве упоминание о Солнце может считаться толкованием научных фактов? Ну, знаете, как это бывает. Встретились два соседа. Один спросил: «Солнце планета»? Второй ему ответил: «Нет, звезда». Вот и все. На этом наш разговор закончился. Что здесь противозаконного? Наука нами даже не упоминалась.
Контролер улыбнулся.
— И вы, значит, невиновны?
— Именно.
— А показания соседа?
— Он меня неправильно понял. А может быть, обиделся, когда услышал, что Солнце не планета.
— Предположим, что я вам поверил. Даже если бы я захотел привлечь вас к ответственности, у меня не хватает доказательств. Пока не хватает. Буду за вами следить. Помните об этом. Смотрите, больше не попадайтесь.
Если бы Зимин был серьезным человеком, то после такого разговора он воспользовался бы ограничителем и стер из памяти этого принципиального Контролера всю информацию о себе. Надо полагать, что Контролер все равно бы ничего не потерял, потому что Зимин проходил по другому списку и Комитету по регулированию не подчинялся. Однако серьезным Зимин не был, потому что добровольно связался с работой, которая требовала от него неразумного поведения. Например, сейчас он должен был изображать из себя нормального обитателя Трущоб, чтобы на личном опыте понять, что это такое — визит к Контролеру.


4. Немного о науке


Зимину пришлось дать себе торжественное обещание никогда впредь не обсуждать с посторонними культуру, науку и искусство. Понятно, что выполнить запрет будет трудно, потому что он любил поговорить на отвлеченные темы со случайными людьми. Но что-то подсказывало, что здесь, в Трущобах, будет непросто отыскать собеседника для содержательного разговора. Местные обитатели, к немалому удивлению Зимина, как правило, оказывались общественниками. О чем, спрашивается, можно серьезно говорить с людьми, которые не осознают себя личностями и чувствуют себя комфортно лишь в толпе себе подобных? Стадное чувство хорошо в разумных пределах, но когда оно полностью подчиняет человека, при общении с ним обязательно возникают всякие непреодолимые проблемы. В первую очередь, потому что общественники слабы в логике, больше доверяют сложившимся представлениям и не способны к формальным обобщениям.
Зимин давно привык к роли классического изгоя. Его контакты с людьми были минимальны. Были, конечно, знакомые, но стать членом какого-нибудь сообщества он так и не сумел.
Нельзя было исключать, что Зимин заблуждается или пока ему просто не везет с собеседниками. А может быть, все дело было в нем самом, и это сказывается нехватка врожденного чувства коллективизма и отсутствие чувства локтя? Кстати, было бы неплохо понять, в чем причина охватившего его в последнее время странного чувства отстраненности, с которым он, после возвращения из Усадьбы, относился к окружающим его людям. Они ему казались зелеными человечками с периферии Галактики. Иногда они были забавными, иногда раздражали, но чаще оставляли равнодушным.
За разъяснением Зимин отправился к своему хорошему знакомому профессору Высших курсов Болотовскому, тот прямо сказал:
— Вы, мой друг, ведете себя как записной сноб! Даже меня это иногда раздражает.
— Верно, — согласился Зимин. — Только настоящий профессор мог сформулировать мою проблему так точно. Конечно, я сноб, поскольку люблю беседовать только с самыми лучшими и проверенными людьми. Например, с вами, профессор. Если привыкнуть к моим запросам, то я уже не кажусь таким страшным.
На всякий случай Зимин проверил, не является ли Болотовский членом Центра. К его удивлению, оказалось, что он обычный человек. Это было странно, но почему-то он стал уважать профессора еще больше.
— Что случилось? — спросил Болотовский.
Зимин подробно рассказал о соседе Михаиле и встрече с Контролером.
— Ну и?
— Не нравится мне все это. Всегда считал, что потеря интереса к знаниям, неминуемо приводит к деградации человеческого сознания. А у нас, в Трущобах, невежество охраняет закон.
Посмеявшись вволю над наивным другом, профессор Болотовский объяснил, что сознание, тот природный дар, которым так гордится общество, всего лишь один из способов приспособления к изменению окружающей среды. Природе вдруг понадобился механизм, который бы позволил равномерно распределять пропитание среди человеческого поголовья. Все прочее: музыка, литература, техника, наука и даже Интернет — всего лишь бонус, непредусмотренный эволюцией. Нецелевое использование ресурса. С этой точки зрения, максимум, на что могло рассчитывать человечество в своем интеллектуальном развитии — это религия. Остальное всего лишь досадная отсебятина, действие организмов по принципу — не запрещено, значит, разрешено.
Зимин легко согласился с доводами Болотовского. Все это он уже слышал когда-то. Идеи профессора во многом совпадали с представлениями институтских психофизиков об ограниченном характере человеческого сознания.
— Никогда не был религиозным человеком. Литература и наука, как способы познания мира, лично мне подходят больше, чем религия.
— Это вам только так кажется. На самом деле лишние знания, которыми по недосмотру органов контроля набита ваша голова, создают иллюзию важности интеллекта для обустройства жизни. Только и всего.
— Вы ученый, вам виднее, — сказал Зимин.
— Какая чушь! — почему-то возмутился Болотовский. — Какой из меня ученый! Я давно перестал мечтать о своем призвании. У нас на Высших курсах наукой и не пахнет. Учу недорослей всякой ерунде, прикладной механике и компьютерной полуграмотности. Самому иногда бывает стыдно.
— Постойте, но вы же регулярно печатаете научные статьи в специальных журналах!
— А вы читали их?
— Нет. Но много слышал.
— Вот в этом все и дело, нет никакого смысла их читать, потому что с точки зрения науки они ничтожны. Мне ли этого не знать!
— Вы к себе не справедливы.
— Отнюдь. Видите ли, Зимин, что-то подсказывает мне, что после прочтения этих статей ваше представление об окружающем мире останется прежним. Ничего нового или хотя бы спорного из них вы не узнаете. Одного этого утверждения достаточно, чтобы составить о них верное мнение — мои труды лишь жалкий, не стоящий внимания пустячок.
— Но они изданы, и их читают специалисты.
— Никому они не нужны. Увы! У вас может сложиться мнение, что я набиваю себе цену. Вовсе нет. Я себя жалею. Из меня мог получиться ученый, но не сложилось. Ума не хватило или терпения и настойчивости, или образования. Или всего вместе.
— Вы, наверное, считаете, что наука занятие избранных высоколобых мудрецов. Это совсем не так, насколько мне известно, — попробовал смягчить ситуацию Зимин.
— Нет. Все дело в том, что я не знаю, что такое наука. Мне не положено по должности.
— Но вы же профессор!
— Вот такой я профессор, не удивительно, что ученики мои тоже не знают, что такое наука.
— Странно, вокруг столько полезных гаджетов. Народ с ними как-то справляется.
— О да! Вот этому мы их учим.
— А как у вас на Высших курсах происходит обучение? Студенты собираются в огромной аудитории и в бинокли смотрят, как вы объясняете какую виртуальную кнопку нажать, чтобы выполнить необходимое действие?
— Как давно вы, Зимин, не интересовались народным образованием! Обучение давно уже дистанционное, мои лекции записаны и размещены в сети, где любой человек, заплативший некоторую, признаться, довольно крупную сумму, может ими воспользоваться в удобное для себя время. Я освобожден от каждодневной скучной работы со студентами. Мое дело — лишь проверять их контрольные работы, выставлять оценки и подписывать дипломы об окончании курсов. Заработанными деньгами занимается бухгалтерия. Очень удобно.
— Значит, студентов вы не видите?
— Приходят в аудиторию три или четыре человека. Так я и не понял, то ли они глупцы, то ли очень умные. Для нашей системы образования это одно и тоже.
— И все-таки приходят и спрашивают. Пусть всего три человека, однако…
— Ага, спрашивают, а я им номер лекции сообщаю, где ответ на вопрос записан. Увы, их любознательности на большее не хватает!
— А потом они ко мне приходят, чтобы узнать, планета Солнце или звезда? — сказал Зимин грустно.
— Получается так. А вот мне они подобные вопросы не задают. Стесняются.
Они замолчали. Зимин был разочарован, он чувствовал себя обманутым. Постоянно сталкиваясь в Трущобах с людьми малообразованными, он был абсолютно уверен, что где-то рядом, обязательно должны существовать умники с дипломами. Например, о Высших курсах всегда вспоминали, как о цитадели науки. И, пожалуйста, вдруг такой убийственный отзыв, можно сказать, из первых рук. Это было тем более печально, что именно на выпускников Высших курсов Зимин рассчитывал, как на своих будущих читателей.
А Зимин знал, что такое наука. Пусть приблизительно, в общих чертах, но знал. Ему повезло (или угораздило — это с какой стороны посмотреть) получить приличное образование. После нескольких лет мучений в обычной типовой гимназии, им заинтересовались странные люди, наставники. Они учили необычным предметам: биологии, психологии, математике, физике, химии, астрономии, о существовании которых в гимназии не говорили. Школа была уникальная — не для богатых. Зачем наставникам понадобилось обучать детей таким причудливым наукам неизвестно. Но Зимину нравилось, что наставники сумели заинтересовать учеников получать знания, разбудили в них дух исследователя, любопытство и желание творить. Зимин попал в самый первый выпуск. Теперь он мог гордиться полученным образованием.
— Догадываюсь, что лично вы знаете, что такое наука. Какую школу закончили? — спросил Болотовский.
Зимин назвал номер.
— Вот как. Слышал про такую. Так вот почему вы такой странный. Нужно было догадаться раньше. Не понимаю только, зачем вы вообще со мной разговариваете? Кто я для вас — недоучка или профан?
— Не знал, что должен выставить вам оценку. Как-то не сообразил. Простите.
— Вы имеете отношение к Институту?
— Нет, — ответил Зимин. Это было почти правдой, точнее, это можно было считать правдой, если подойти к ответу формально. Наверное, было правильно рассказать профессору о том, что после окончания своей престижной школы он действительно стал настоящим ученым и какое-то время работал в Институте, но ушел по собственному желанию. Так что формально к Институту он в настоящее время отношения не имел. А раз так, то и говорить не о чем. Растолковывать прошлое без необходимости, занятие неблагодарное.
Разговор принял неприятный оттенок. Болотовский почувствовал, что его обманывают, и погрустнел. Зимин рассказал анекдот, потому что смеющийся человек, как правило, забывает о проблемах и неприятностях, но на этот раз прием не сработал. Нить разговора оборвалась. Пришлось Зимину раскланяться и убраться восвояси.


5. Идеальная нуль-транспортировка


Оказавшись дома, он отыскал выпускную фотографию своего класса. Как давно Зимин не видел своих школьных друзей. Десять лет пролетели так быстро. Интересно, как сложилась их судьба? Его накрыла неожиданная волна приятных воспоминаний. Было бы хорошо встретиться и поговорить, например, с Максимом Горским. Простил ли он своего друга дезертира? Потом, когда пройдет много-много лет, надо будет спросить его об этом. И еще про то, как далеко он продвинулся в своих исследованиях. Вот кто может рассказать правду о современном состоянии науки.
Помнится, перед самым окончанием школы между ними произошел забавный разговор.
— Через неделю заканчиваем, — сказал Горский. — Кем ты будешь?
— Зачем тебе это знать? — удивился Зимин.
— Так ведь любопытно.
— Писателем. А ты?
— А я — ученым.
Это было так потешно, что они не выдержали и дружно заржали. Успокоившись, они одновременно, — получилось так, будто бы они сговорились, — произнесли одну и ту же фразу:
— Никогда не слышал ничего смешнее! — и снова, как по команде, заржали.
— По-моему, мы с тобой сошли с ума.
— Согласен!
— А почему ты смеешься?
— Потому, Зимин, что не станешь ты писателем, всех нас наставники сделают учеными, и уж они-то проследят, чтобы ты не свернул с назначенного тебе пути.
— Это мы еще посмотрим!
И это заявление они встретили радостным смехом. Они верили, что их ждет великое будущее. Каждого свое.
Этот смешной случай Зимин запомнил на всю жизнь. Больше никогда и ни с кем ему не довелось говорить так откровенно. Юноши склонны выставлять на показ свои намерения. Правда, это быстро лечится.
Как и предсказал Горский, после школы друзья попали в Университет, где наставники обучили их психофизике. Потом они попали в Институт, где занялись проблемами практического бессмертия, в частности, записью сознания людей на внешние носители. Задача оказалась сложной, к тому же она постоянно разбивалась на важные подзадачи, каждая из которых оказывалась не менее запутанной, чем первоначальная. В результате уже через год вместо одной проблемы, предстояло решить десять. Но Зимин помнил, что сомнений в успехе не возникало. Самоуверенности им было ни занимать.
Удивительно, но они довольно успешно справлялись со своими служебными обязанностями. Пусть не так быстро, как требовали начальники. Зимин считал, что им помогало то, что они с Горским были друзьями. Они научились использовать сильные стороны друг друга. А потом все изменилось. Наступил момент, когда Зимин вдруг решил, что Горский стал чужим. В это нетрудно было поверить. Очень уж по-разному они стали понимать свою роль в построении светлого будущего для бесконечно живущих существ. Прежде всего, они по-разному отвечали на два самых главных вопроса: что такое наука и что такое счастье человечества? Ответы не совпали. Для Зимина это стало катастрофой.
Увольняясь из Института, он старался не афишировать свои чувства. Раскрывать душу своему другу Зимин не захотел. Он надеялся, что это не было проявлением глупой отчужденности, а просто неправильно на пустом месте разводить сантименты. И только сейчас он понял, что это было именно проявлением отчужденности.
И вот прошло время, и Зимин пожалел о том, что так резко порвал со своим другом. Вместе они наверняка смогли бы найти ответы на любые философские вопросы. От Горского он мог услышать много интересного, пусть и не совпадающего с его представлениями. Это было важно особенно сейчас, когда Зимин понял, что думающий не так как он человек не обязательно дурак.
Потерять друга легко, а что делать с образовавшейся в жизни дырой, разобраться было непросто. В Институт Зимин возвращаться не собирался. Где бы они еще могли встретиться, не представлял. Не знал Зимин и о чем с Горским говорить, стихи он больше не читал, а обсуждать поведение фрагментов сознания богатых пациентов, ему было неинтересно.
Но мысль, что неплохо было бы встретиться с Горским, оказалась на удивление привязчивой. Выбить ее из головы не удавалось. Зимин даже стал подозревать, что ему ее подбросили извне. Какие-нибудь озабоченные обитатели Центра. Нау, которого Зимин по привычке считал своим куратором, утверждал, что ограничитель в мочке его уха не допустит внешнего воздействия. Но кто их знает! Там, в Центре, наверняка собрались умники, которые своего не упустят.
Работать Зимин больше не мог, он думал о Горском и о таинственном Центре. С Горским все было ясно. Вряд ли они еще когда-нибудь встретятся. Но даже если судьба однажды сведет их вместе, рассчитывать, что их дружба таинственным образом восстановится, было бы наивно. Как говорится, в одну реку два раза войти нельзя, хотя многие пробовали. Конечно, они давно стали чужими. Горский, наверняка, продолжает дурить голову богатым пациентам рассказами о безоблачном будущем сознаний, записанных на внешние носители, и ему верят. Наверное, он достиг в своем ремесле больших успехов. Отговаривать его было бы глупо, но и становиться соучастником Зимин не собирался. Пожалуй, лучше всего было забыть о его существовании, только не получалось.
А вот когда Зимин пытался думать о Центре, ситуация представлялась прямо противоположной. Он ничего не знал о Центре. Более того, он не был уверен в том, что такое место — Центр — существует в реальности. Зимин склонялся к абсурдному мнению, что Центр, скорее всего, лишь словесная функция, полумифическое представление о долгожданной Утопии. Он придумал красивое объяснение возникшему образу: собрались однажды обремененные достоинствами интеллектуалы и стали думать, как дальше жить-поживать. Решили, что в Усадьбе настоящего счастья не обрести. Пора перебираться в Центр, где они не будут больше зависеть от прихотей опростившихся обитателей Усадьбы. И объединились в группу единомышленников, как раньше простые люди записывались в кружки кройки и шитья. Не исключено, что с тем же самым результатом.
Проверить истинность рассказов Нау о сверхвласти и сверхмогуществе, которыми, якобы, наделены отдельные люди, удостоенные чести принадлежать к Центру, было трудно. Неудивительно, что история с ограничителем, жетоном и тайной организацией стала казаться Зимину наивной детской сказкой. Тем более, что Нау ни разу не напомнил о своем существовании. И это было странно. Чтобы доказать самому себе, что все, что с ним произошло в Усадьбе, правда, а не наркотический бред, Зимин решил, что пришло время самому связаться с Нау и потребовать разъяснений.
В этом был свой резон, прошло уже почти два месяца со времени возвращения в Трущобы, но каких-то серьезных изменений в своей жизни Зимин не заметил. Более того, никто и не думал интересоваться его сочинениями, которые, якобы, так нужны были членам Центра. Можно было подумать, что про него банально забыли. В этом не было ничего необычного, но зачем ему задурили голову?
Мысль о том, что он никому не нужен, больно ударила по самолюбию Зимина. Пора было проявить инициативу. Он вызвал Нау.
Ему ответили. И это придало уверенности. А она ему понадобилась, потому что Нау уже через несколько минут очутился в его комнате.
— Как это возможно? — удивился Зимин.
Он с ужасом смотрел на улыбающегося и довольного собой Нау, развалившегося в кресле, ему стало не по себе.
— Успокойтесь, Зимин. Мне казалось, что вы способны к разумным умозаключениям. Могли бы и сами понять, как мне удалось перенестись в ваше жилище.
— Не понимаю.
— Плохо.
— Может быть, вы объясните мне… Так будет проще.
— По-моему, все очевидно. Вспомните о своем жетоне, который способен загрузить вашему собеседнику ложную память. И у меня есть такой же жетон. Вот он. Мы можем воспользоваться ими оба. Только продуцировать будем не придуманные образы, а самые что ни на есть реальные — вы внушите мне, что разговариваете со мной, а я внушу вам, что сижу в этом кресле. Вы же представляете, как выглядит сидящий в кресле человек. Вот и все. Идеальная нуль-транспортировка.
— Но мы встречаемся в придуманном пространстве!
Нау поднялся и сильно стукнул его кулаком по плечу. Удар получился ощутимым.
— Ну и как?
— Больно. У вас удачно получилось.
Нау довольно засмеялся.
— Ваш мозг был обманут. Вы «вспомнили», что бывает, когда получаете удар. Только и всего.
— Но это всего лишь имитация наших чувств!
— Разве вы способны уловить разницу?
— Наверное, это можно сделать.
— Но зачем? Например, вы говорите по коммуникатору, разве ваши собеседники обижаются, что слышат не ваш голос, а лишь умелую его имитацию?
— Пожалуй, и в самом деле, похоже.
— Именно.
— Очень жалко, что вы не сможете при возвращении забрать с собой… Вот эту тарелку.
— А что мне помешает? Отдаю команду «копировать», и мой 3d-принтер ее уже распечатал.
— Но как вы узнали, что здесь есть тарелка?
— Я ее реально не вижу, но видите вы. В нашем случае это одно и тоже.
— Оказывается все очень просто.
— Когда подробно объяснишь, — засмеялся Нау.
Пример с коммуникатором убедил Зимина. Другого объяснения внезапному появлению Нау в его комнате он не видел. По крайней мере, законы физики, вроде бы, не были нарушены. И Зимина это обрадовало. Ему было бы неприятно, если бы на обитателей Центра законы физики не распространялись. Они и без этого обладали огромной силой. Теперь он в это поверил. И то, что он был одним из них (впрочем, пока это были одни слова), сути дела не меняло. Даже если это подтвердится.
Он вспомнил слова из одной книги:
«Человечество будет разделено на две неравные части по неизвестному нам параметру, причем меньшая часть форсированно и навсегда обгонит большую».
Это было неприятно. Зимин не хотел разделяться. Но его согласия никто не собирался спрашивать. Он был лишен права сделать выбор.
— Я слушаю, — сказал Нау. — Появились вопросы?
— Хочу найти одного человека.
— Кого конкретно?
— Максима Горского, думаю, он работает в Институте.
— Вы, Зимин, не перестаете меня удивлять, — сказал Нау с плохо скрываемым восхищением. — Далеко не все обладают умением задавать правильные вопросы. Вы им наделены в совершенстве. Хотел бы знать, это природное качество или кто-то вас научил?
— Вы о любопытстве? Знаете ли, с детства страдаю от его избытка. Люди на меня часто обижаются. Далеко не всем нравится, что я постоянно задаю вопросы. Понимаю, что бываю отвратительным, но ничего поделать не могу.
— Понимаю. Значит, все-таки врожденное. Буду знать. Писателей, не обладающих любопытством, в природе не бывает. Это необходимое и обязательное качество для людей этой профессии.
— Кошмар, правда?
— Зачем вам понадобился Горский?
— Хочу поговорить с ним о науке. Должна же в нашей стране быть наука. Мне кажется, что в любом, даже самом фантастическом мире обязательно должны быть ученые и любопытные. Мир без подобных людей существовать не может. Мы просто загнемся. И это большая проблема.
Зимин подробно рассказал о любознательном соседе Михаиле и о беседе с профессором Болотовским.
— Вашу фантазию никто не собирается ограничивать. Наоборот, чем оригинальнее окажутся придуманные вами миры, тем лучше.
— Люди по природе своей консервативны. Их фантазия ограничена. Мне хотелось бы пообщаться с настоящими учеными, чтобы узнать, в каком мире они предпочли бы жить. Эти, наверняка, самые привередливые. У них, как правило, богатый внутренний мир.
— Горский понадобился для этого? Еще раз отдаю вам должное, вы правильно выбрали собеседника.
— Поможете его отыскать? — спросил Зимин.
— Со временем вы обязательно с ним встретитесь.
— Но не завтра?
— Горский занимается очень важным исследованием, отвлекать его без веской причины было бы глупо, нужно сначала удостовериться, что ваши возможности отвечают нашим требованиям.
— В каком смысле?
— Вашу способность фантазировать следует тщательно протестировать. Придуманные истории должны легко программироваться, и, что еще важнее, из них следует исключить любые нежелательные воздействия на психику пациентов.
— Но я не знаю, какие воздействия нежелательны, — удивился Зимин. — Расскажите, чтобы я знал, про что нельзя сочинять?
— Это лишнее. Вам надлежит научиться относиться к своим сочинениям отстраненно, ваши чувства не должны мешать придумывать забавные и увлекательные истории. Сатира исключена. Особенно вредны индивидуальные переживания, например, сюжеты про любовные волнения или кризис среднего возраста. Ваши миры должны быть населены жесткими и прагматичными персонажами.
— Странные ограничения.
— Я бы предпочел, чтобы вы больше внимания уделяли вражде, жестокости, ненависти, предательствам, мести, корысти и зависти. Эти эмоции хорошо программируются.
— Но зачем?
— Клиентам будет интереснее жить.
— Может быть и так, но вы обратились не по адресу. Вынужден отказаться. Вряд ли у меня получится сочинить что-то этакое.
— Ерунда, — сказал Нау раздраженно. — Мастерство приходит с опытом. Всегда так, сначала не получается, а потом пойдет, и не остановишь. Будем тренироваться. Давайте для примера разберем какой-нибудь ваш сюжет.
— Мне нравятся истории про инопланетян.
Нау улыбнулся.
— Это слишком сложно. Попробуем начать с чего-то попроще. Вот, например, ваш сосед Михаил — любитель Солнца. Как вы думаете, что можно про него сочинить?


6. Про доброе солнышко


К своему крайнему удивлению, Зимин обнаружил, что готов рассказать о дальнейших приключениях своего соседа. Специально он о нем не думал, но, наверное, всю работу проделало его подсознание. К тому же, это было не трудно. Сосед как-то сразу показался Зимину человеком незамысловатым. Можно было спорить о том, понравилась бы ему судьба, которую предрек Зимин. Но поскольку речь пока шла всего лишь о тренировке, то и переживать было не о чем, никто не собирался заставлять соседа Михаила реализовывать придуманные перипетии в реальности. Это была чистая литература, не более того.
— Я готов.
— Начинайте, — Нау был серьезен.
Зимин подумал, что рассказ, который он должен сейчас сочинить, по каким-то непонятным причинам, важен для них обоих. И если Зимин не справится и не оправдает оказанного доверия, для него все закончится плохо. Нау развернется и уйдет. Навсегда. И больше не появится. Второго шанса, скорее всего, не будет. Но вместо приступа волнения, вполне понятного в данной ситуации, Зимин неожиданно ощутил мощный прилив ярости. Он больше не нуждался в одобрении добрых дяденек. В последнее время с ним произошло слишком много самых разных событий, чтобы он начал переживать из-за еще одного неприятного эпизода. Он привык к резким изменениям в жизни, ему надоело принимать их близко к сердцу.
— Я жду, — сказал Нау.
Зимин стал говорить первое, что пришло в голову:
— Михаил довольно легко прошел отбор в сборную команду квартала для участия в специальной религиозной игре «Что? Где? Когда?». Помогла консультация, которую ему дал я. Выяснилось, что он знает о Солнце больше, чем все остальные кандидаты вместе взятые.
Игра складывалась не просто. Организаторы отобрали вопросы, достойные настоящих религиозных знатоков. Не на все из них нашлись правильные ответы. При счете 5 : 5 выпал суперблиц! В этот ответственный момент команда доверила отвечать Михаилу, как самому эрудированному участнику команды.
Но самый первый вопрос застал его врасплох. Господь Бог предложил известному праведнику выбрать награду: добавить ему ума или денег. Спрашивалось, что выбрал праведник?
Это был тот самый вопрос, на который следовало знать правильный ответ. Но Михаил услышал про эту историю в первый раз, ему пришлось соображать самому. И это был непростой выбор. Он решил, что правильнее ответить — ума, так и сделал. И проиграл. Нужно было ответить — денег. Потому что просить нужно было то, чего человеку не хватает. Надо было догадаться, что человек, особенно если он праведник, наверняка обладает достаточным количеством ума, иначе как бы он стал праведником? Вот денег у него должно быть мало, иначе какой из него праведник? И появиться они у праведника могли только по милости Бога. Надо признать, что это был не очень сложный вопрос, чтобы ответить на него, нужен был не ум, а здравый смысл. Но Михаил ошибся, и его команда проиграла.
Неудача потрясла Михаила. Мало того, что партнеры разочаровались в его интеллекте, это еще означало, что ума у него действительно не хватает. У Михаила мелькнет спасительная идея, а не подать ли протест? Раз уж так вышло, что у него не хватило ума на правильный ответ, получается, что он ответил верно! Но от этого замысла пришлось отказаться, не нужно было большого ума, чтобы догадаться, как глупо будет выглядеть подобная попытка в глазах ребят по команде.
Следующую неделю Михаил провел дома в полнейшем оцепенении. Сил у него хватало лишь на сон, еду и туалет. Собственно, ни на что другое он был неспособен. Впервые в жизни его мучил вопрос: как жить дальше?
Но время шло, и жизненные силы стали возвращаться к Михаилу. И ответ о дальнейшем существовании нашелся. Точнее, ему показалось, что он догадался, как следует изменить жизнь, чтобы впредь не попадать впросак. Он решил прикупить в магазине дополнительные мозги. Продавцы встретили его радостно. Наплыва желающих обзавестись дополнительными мозгами в последнее время не наблюдалось. Поэтому и плату с Михаила запросили не слишком большую, божескую. Обслужили его быстро и качественно. За ухо вживили крошечный микрочип, и стал Михаил по-настоящему мудрым человеком.
Население Трущоб быстро свыклось с тем, что рядом с ними проживает мудрец. По крайней мере, даже атеисты стали опасаться вступать с ним в философские споры, а сборная квартала сумела выиграть чемпионат «Что? Где? Когда?» три раза подряд.
Понятно, что дополнительные мозги были снабжены выключателем. Использовал их Михаил не каждый день, а только во время ответственных игр. В другое время ему и природных мозгов хватало с избытком.
Неприятности начались не сразу, совершенно случайно выяснилось, что дополнительные мозги заражены опасным вирусом. Неустановленные люди без особого труда могли проникать в голову Михаила, чтобы узнавать пароли и банковские реквизиты счетов. Его сознание подвергалось массированным рекламным атакам. Изменились и его представления о мире. В голове, как бы сами по себе, стали возникать странные идейки, явно направляемые заинтересованными людьми извне.
Пришлось позаботиться об антивирусе. Это оказалось долгим и дорогим делом. Но с грехом пополам он с этим справился — его мытарства на пути к выздоровлению другая история — вирусы были выявлены и обезврежены. Вот тут и начались у Михаила настоящие проблемы — очень ему стало не хватать задорных рекламных передач с их искрометной, надолго запоминающейся музыкой. И с размышлениями возникли мучительные проблемы. Если раньше уверенный внутренний голос при необходимости предлагал ему ответы, то теперь советов слышно не было, и ему приходилось самому решать, что правильно, а что нет. Это раздражало, потому что он успел привыкнуть к полезным подсказкам. К хорошему быстро привыкаешь. Возник неприятный парадокс: с одной стороны, мозгов прибавилось, а с другой, решения приходилось принимать самому. Михаилу было непонятно, зачем он потратился на дополнительный интеллект, если не может использовать его по назначению?
Конечно, главным героем в этой истории будет вовсе не Михаил, а другой парень, плохой, использовавший свой вредоносный вирус для меркантильных целей. Михаил будет его несчастной жертвой, одной, кстати, из многих. Грязная и подлая афера, которую затеял плохой парень, не ограничивалась выяснением банковских реквизитов и паролей…
— Довольно, — сказал Нау.
— Вам не понравилось? — Зимину показалось, что у него получилось неплохо.
— Если мы соберемся издать популярную книгу, ваше сочинение, наверняка, сгодится. Но мы не интересуемся литературой. Мы нуждаемся в правдоподобных сценариях, которые должны прожить наши заказчики.
— А что у меня не так?
— Похоже на сочинение тринадцатилетней одноногой девочки про ласковое солнышко.


7. Про злое солнце


В первый момент заявление Нау показалось Зимину оскорбительным. Ему хотелось выкрикнуть в ответ что-то не менее резкое, но он сдержался, подумал и понял, что все не так плохо. Иногда люди обижаются на похвалу. Это глупо, но такова природа человека.
— А что плохого в добром солнышке? Разве злое солнце лучше? Любая встреча со злом подразумевает страдания и невзгоды. Разве не так?
— Конечно, это не предмет для спора. Но мы не имеем права помещать заказчиков в искусственно защищенное от страданий пространство. Получится, что мы нагло лишим их важной составляющей жизни. Сделаем существование неполноценным.
— Ерунда, — возмутился Зимин. — Люди способны страдать и без нашей помощи. Разум — идеальный прибор для поиска неприятностей. Поместите человека в самый идеальный мир, и у него начнутся проблемы.
— Вот как?
— Наш хваленый интеллект создан природой именно для того, чтобы мы совершали ошибки. Это эффективный способ приспособления к изменению окружающей среды. Любой вид, состоящий из существ, не способных совершать ошибки, обречен на вымирание.
— А мы еще подбросим задачек. Пусть себе ошибаются на здоровье!
— Вы путаете выживание индивидуума и выживание вида. Это разные вещи. И еще мне непонятно, почему вы считаете, что придуманные миры будут иметь отношение к выживанию вида? Насколько я понимаю, это развлечение, отдаленно напоминающее кинематограф или театр. Нельзя сказать, что наши клиенты являются частью биологической эволюции. Они сами по себе. На них не распространяются даже законы социального развития.
— Можно подумать, что я говорю с Горским, — сказал Нау, ухмыльнувшись. — Те же слова, те же интонации.
— Это плохо?
— Не знаю. Но мне надоело слышать, что люди созданы для счастья, как птицы для полета. Люди этого явно не заслужили.
— Вы не любите людей?
— Я хочу, чтобы каждый получил по заслугам, хотя бы в выдуманных мирах.
— Считаете, что люди провинились перед вами?
— Тупые, наглые, самодовольные, продажные твари.
— Мой отец любил повторять что-то подобное. Как там? «Моя нелюбовь к людям связана не с политикой, религией, имущественными или интеллектуальными различиями. Я живу на первом этаже проходного двора колодца. Все дело в этом».
— Он проживает в Трущобах?
— Да.
— Я его понимаю, — сказал Нау.
— Если я правильно понял, социальная критика в моих текстах не нужна?
— Это обязательный, но всего лишь один из многих элементов психологического спектра восприятия жизни. На таких вещах не следует зацикливаться. Упомянули и вперед, к невзгодам и испытаниям. Больше страданий и злобы.
— Я уже говорил, что не смогу так писать, у меня не получится.
Нау рассмеялся.
— Разве мы можем знать на что способны? Вы, Зимин, не исключение. У вас большой потенциал.
— Портить жизнь невиновным людям, я не согласен. Сказки про злое солнце заказывайте у более сговорчивых парней.
— Не будьте занудой. Всему нужно учиться. Нет таких гениев, у которых все получается с первого раза. Вам нужно тренироваться. Личный опыт у сочинителя выдуманных биографий — самый главный капитал. Отправляйтесь-ка вы в путешествие, Зимин. Потом поговорим.


8. Подчиняясь инстинкту


Дело шло к вечеру. Зимин читал «Спортивный листок». Нападающий «Динамо» пытался объяснить, как это он умудрился промазать по пустым воротам с пяти метров. Но и в этом деле потерпел фиаско. У Зимина появилось подозрение, что парень скрывает что-то важное, но это, скорее всего, было не так, футболист просто не научился внятно излагать свои мысли.
— Хочу ребенка, — сказала Алена.
— Прости, не расслышал.
— Я хочу ребенка.
— А-а… Хоти. Хотеть не вредно. Психоаналитики утверждают, что в некоторых случаях это даже полезно, — сказал Зимин, смысл слов подруги до него дошел не сразу. Есть вещи, о которых думать нехорошо.
— Не юродствуй.
— Нет, в самом деле… Чего это вдруг? Что за странное желание посетило тебя ни с того ни с сего? Ты поняла причину?
— Нет.
— Будь добра, соберись, возьми себя в руки.
— На свете есть вещи, которые не имеют логического объяснения.
— Постой, не хочешь ли ты сказать, что подала заявку?
Алена молча протянула Зимину вскрытый конверт.
— Не буду читать.
— Это ничего не поменяет, ты уже все знаешь.
Пришлось взять. Было очень страшно. Руки дрожали. Но Зимин заставил себя прочитать резолюцию: «Ваша просьба удовлетворена. Разрешение действительно до 25 мая». Ужасу, охватившего его, не было предела.
— Надеюсь, это еще можно переиграть?
— Нельзя.
— Ты уже подумала, как убьешь человека?
— Да. Я поручу это сделать тебе.

Ученые подсчитали, что для благополучного, сытого и бесконфликтного существования на Земле одновременно должно существовать не более миллиарда человек. До поры до времени допускалось значительное превышение этого показателя. Предполагалось, что лишние люди даже полезны для выживания человечества, так как надо было заранее позаботиться о возможных потерях населения от несчастных случаев, недостатка продовольствия и воды, эпидемий, неизбежных локальных войн и природных катаклизмов.
Все изменилось, когда ученые создали чудо-таблетки, с помощью которых удалось победить старение организма и продлить человеческую жизнь до двухсот лет, то есть достичь практического бытового бессмертия. Вот когда разговоры про «золотой миллиард» перестали быть философской трепотней. Жизнь заставила срочно решать проблему перенаселения. Без жестких и непопулярных мер обойтись не удалось. Были составлены списки людей, которым было отказано в бессмертии. Сначала вспомнили про неизлечимо больных людей. Вопрос: «Что же это вы, гражданин, довели свой организм до такого печального состояния?» — стал приговором. Потом вынуждены были ограничить выдачу таблеток иждивенцам и беднякам.
Их не убивали. Вывозили в резервации и оставляли на произвол судьбы. Никто не обещал безбедной жизни людям, не попавшим в число избранных. В Парламенте радикалы, время от времени, требовали рассмотрения вопроса улучшения качества содержания отселенных, но поддержки у большинства не нашли. А после того, как на вопрос: «Почему в резервациях производятся испытания ядерного оружия?», был получен ответ: «В мирных целях, для поддержания общей обороноспособности на случай нападения инопланетян и для уничтожения астероидов, угрожающих Земле», желание задавать вопросы пропало и у радикалов. Наверное, испугались, что однажды и сами могут попасть в резервацию.
Значительно ужесточили наказания для преступников. За незначительные проступки лишали таблеток на срок до десяти лет, а за серьезные, без разговоров, приговаривали к смерти. Но это не помогло. Люди стали отвратительно законопослушными и осмотрительными. Однако заказ на оптимизацию населения успешно выполнялся, в ход шли все новые и новые уловки и подзаконные акты.
Прошло совсем немного лет, и численность населения достигла желанного миллиарда. Наступил Золотой век. Остался без ответа только один вопрос — о рождении новых граждан Земли. Решение было принято изящное. Население было разбито на группы по пятьдесят человек в каждой. В случае гибели человека в катастрофе или от несчастного случая, члены группы получали право завести ребенка в порядке живой очереди, согласно поданным заявлениям.
Особо нетерпеливым разрешалось убить кого-нибудь из своей группы самостоятельно. Но только в специально назначенное для этого правительством время. Об этом Алена и напомнила Зимину.
— Ты хочешь девочку или мальчика? — спросила она.
— Откуда мне знать?
— Думай скорее, времени мало, до 25 мая осталось совсем немного.
— Слушай, жили нормально, и вдруг — пожалуйста!
— Ты никогда меня не понимал!

Алена ушла плакать к себе в комнату, а Зимин с ужасом понял, что у него осталась всего неделя для того, чтобы решить — кто из его знакомых должен прекратить свое существование, придумать способ и совершить убийство. Все так неожиданно и неприятно. До сих пор он никогда не задумывался об этой отвратительной стороне жизни. Ему почему-то казалось, что подобные проблемы никогда его не коснутся. Естественно, что он немного растерялся. Самым простым решением стал бы добровольный отказ от жизни кого-либо из близких родственников. Но надежды на это было мало. Зимин не знал, какие слова следует придумать, чтобы взрослые люди согласились совершить самоубийство. В его семье, как назло, собрались крепкие, уверенные в себе жизнелюбы.
Можно было поговорить с тетушкой Юлией, которая давно уже посвятила свою жизнь выращиванию дурно пахнущих цветов. Или с дядюшкой Ильей, выжившим из ума экзистенциальным философом. Или с отцом, который лет десять и не человек вовсе, а так, набор искусственных органов и сохраненного на внешнем носителе сознания. Или с матерью, настолько умной и глубоко образованной женщиной, что ее речи простому человеку невозможно понять. У каждого должны быть свои причины «устать» от жизни, но Зимин сразу решил оставить их в покое, убить их он бы все равно не смог, даже если бы захотел. Какими бы перспективными мишенями они не казались, но все равно оставались близкими и родными людьми. Хорошей кандидатурой была, пожалуй, только тетушка Юлия, так как вместе с ней можно будет уничтожить и ее дурно пахнущие цветы, но он сразу отбросил эту мысль, потому что тетка была хорошей, когда он был маленьким, она дарила ему петушки на палочке.

Остался только один способ выполнить просьбу Алены, обратиться за помощью в местное Бюро по разрешению межличностых споров. Как правило, бытовые вопросы там рассматривались быстро. Зимин полагал, что и его просьба будет удовлетворена без задержек. В конце концов, это была их прямая обязанность.
За десять минут до открытия Бюро Зимин был уже на месте. Он рассчитал правильно, ожидание помогло ему привести расшатавшиеся нервы в норму. Следующие в свои кабинеты бюрократы неодобрительно оглядывались на понурого просителя, подозревая, что его дело окажется чрезвычайно сложным, раз он пришел задолго до начала приема. Но они, конечно, ошибались. Выбор человека, который бы освободил место для новорожденного, всегда считался задачкой не трудной. Зимин догадывался, что списки вероятных жертв уже давно составлены.
И вот Зимина пригласили в кабинет. Ему было не по себе, он не знал с чего начать разговор. Чиновнику это не понравилось.
— Почему молчите? — спросил он строго. — Слушаю вас. Вы отнимаете у меня время. Говорите или уходите! Нет, ну надо же! С утра нервы треплют!
— Не знаю, как начать. Дело личное.
— Что там у вас в руках?
— Документы.
— Замечательно, дайте мне.
Пролистав бумаги, которые Алена успела подготовить, чиновник успокоился и подобрел.
— У вас пустяковое дело. Решается за минуту. Но вы такую сцену разыграли, так переживали, будто речь идет не о радостном событии — рождении ребенка, а о какой-нибудь имущественной тяжбе.
— Слишком большая цена от меня требуется.
— Вполне сносная для такого важного желания.
— Мне трудно решиться.
— Вас беспокоит само решение о рождении ребенка или выбор подходящей кандидатуры для обмена?
— Выбор кандидатуры, — ответил Зимин.
— О, обычное дело! Многие переживают. Но для этого нет оснований.
— Как-то мне не по себе.
— Как правило, всех наших клиентов следует условно разделить на два класса: на тех, кто, пользуясь случаем, хотел бы убить как можно больше знакомых, и тех, кто стесняется убить хотя бы одного. Вы к какому подклассу относитесь?
— Ко второму.
— Таких людей мы обычно называем чистоплюями, — улыбнулся чиновник. — В этом определении нет ничего обидного. Но согласитесь, что слово подходящее.
— Много ли среди пришедших к вам чистоплюев?
— Больше половины.
— Мой ответ скажется на выборе?
— Нет.
— А зачем же вы спрашивали?
— Из любопытства.
— Так вы поможете мне?
— Обязательно! — чиновник нажал несколько клавиш на своем компьютере.
На коммуникатор Зимина пришло сообщение. В нем значились четыре фамилии. Прочитать его он не смог, потому что строчки предательски прыгали перед глазами. Нервы окончательно расшатались.
— Здесь четыре фамилии.
— Верно. Мы оставляем за вами право окончательного выбора.
— Спасибо! До свидания! — сказал Зимин, покидая кабинет.
— Удачи вам! — ответил чиновник.

По дороге домой Зимин поймал себя на странной мысли, отделаться от которой ему так и не удалось, она возвращалась вновь и вновь: как было бы здорово, если бы в городе началось землетрясение, и его дом рухнул, может быть, это заставило бы Алену забыть о своем плане. Тогда бы его оставили в покое. Зимин вынужден был признать, что у Алены были веские основания считать его неисправимым эгоистом, который в первую очередь при любых обстоятельствах думает только о себе.
— Где ты был? — спросила Алена.
— Ходил в Бюро.
— Ха-ха, как я и думала, ты не сумел договориться со своими родственниками.
— В этом нет нужды. В Бюро мне помогли. Составили список потенциальных жертв.
— Покажи.
Зимин протянул ей коммуникатор. Алена выхватила его и прочитала сообщение. Если судить по довольной улыбке, появившейся у нее на устах, оно ей понравилось. Первый шаг к цели был сделан.
— Хороший список. Я люблю списки. Особенно, когда нужно из них кого-то вычеркнуть. И тебе понравится. Это не трудно, оставишь одного. Самого подходящего. Если ты не справишься и с этим пустяковым делом, то уж и не знаю, что еще тебе можно поручить.
— Справлюсь. У меня же нет выхода?
— Правильно, милый. Давай подумаем вместе, кто нам подходит больше.
Пришлось Зимину заняться делом, которое он хотел, если бы смог, отложить на потом, тайно рассчитывая, что это «потом» не наступит не только в ближайшее, но и в самое отдаленное время. А еще лучше, если про него через десять лет вообще забудут. Это было бы здорово. Чудеса же случаются.
— Не тупи, — строго сказала Алена. — Кого ты хочешь обменять на нашего ребенка в первую очередь?
— Будут еще?
— Это как пойдет.
Зимин поежился. Пришла его очередь познакомиться со списком. Первым значился спортсмен Генов. Зимин его хорошо знал. Они часто встречались на различных ток-шоу. Каких-то особенно умных речей от него слышать не приходилось, но Генов был человеком симпатичным. Из тех, кто не совершит подлого поступка, если не будет его личной в этом заинтересованности. Зимин был удивлен, обнаружив его имя в списке. Генов специализировался на популярной компьютерной игре «Одинокий призрак в пустыне». Очень известный человек. Любители сетевых игр обожают наблюдать за тем, как он проходит новые уровни. Не удивительно, что у него имеется множество поклонников. Они даже организовали фанатский клуб. Зимин особого интереса к виртуальным играм не питал, но знакомством с Геновым любил похвастаться.
Еще более удивительным было обнаружить в списке Сладова. Популярный спортивный обозреватель, отлично разбирающийся в мельчайших тонкостях компьютерных игр. Его обзоры считались эталонными, они подчеркивали красоту игры и ценились любителями так же высоко, как и трансляции. Правда, в последнее время, Сладов стал терять хватку. Стали поговаривать, что свои отчеты он сочиняет, даже не удосужившись посещать соревнования. Неужели теперь достаточно даже такого бессмысленного обвинения, чтобы человек попал в список? Зимин любил поговорить со Сладовым на отвлеченные темы. Например, о роли интеллигенции в современном обществе. Зимин знал, что произнесение этого слова — интеллигенция — вызывает у Сладова искренний энтузиазм, на эту тему он был готов говорить часами. Так что можно предположить, что и Сладов находит удовольствие, беседуя с Зиминым.
Третьим был назван Егорч. Топ-блогер, формирующий представление завсегдатаев социальных сетей о мире. Его версии событий обычно становились общепринятыми, даже несмотря на то, что он любил приврать и напустить мистического тумана. Надо признать, что его фирменный стиль людям полюбился. Зимин не слышал, чтобы кто-то публично обращал внимание на фактические ошибки, передергивания и явные противоречия здравому смыслу, которых в его сообщениях было навалом. Людям было достаточно того, что его тексты всегда веселые и легко запоминаются. Зимин подумал, что если он выберет Егорча, пусть и с разрешения Бюро, число врагов его стократно увеличится. В этом не было ничего ужасного, но до поры до времени. Можно было не сомневаться, что любой из этих людей, если захочет завести ребенка и обнаружит в своем списке фамилию Зимина, колебаться не будет. В этом смысле судьба его была бы предрешена. Об этом не стоило забывать.
Последней в списке оказалась женщина, что было необычно. Женщин обменивали на детей чрезвычайно редко. Подруга Егорча Бася Июлева была художником карикатуристом, автором знаменитых комиксов. Зимину ее произведения нравились, хотя он и не смог бы сказать почему. Встречаться с ней ему до сих пор не приходилось, поэтому своего мнения о ней он пока не составил. Но ему почему-то показалось, что Алена обязательно укажет на Июлеву, как на самую подходящую жертву.
— Экий ты у нас интеллектуал, оказывается, — сказала Алена укоризненно.
— Почему ты так решила?
— Так у тебя в списке одни интеллектуалы. И все они с тобой общаются. Странно, правда?
— Я плохо знаю Июлеву.
— Это тебя не оправдывает.
— Что же мне делать?
— Выбери жертву, возьми в руки револьвер и реши проблему, — жестко сказала Алена.
— Легко сказать.
— Завтра вечером у нас званый ужин. Рассчитываю, что будут все четверо. Пока есть время, сходи в подвал, постреляй по мишеням.

Гости должны были прибыть ровно в семь вечера, но Зимин так и не смог выбрать человека, который должен был передать свое право на жизнь не рожденному пока еще ребенку.
Первым появился, за пять минут до назначенного часа, Егорч. Для человека, который должен проводить большую часть своей жизни перед монитором, он был необычайно элегантен и строен. Объяснение могло быть лишь одно — многочасовое общение с потребителями колонки должно было обязательно чередоваться с пешими прогулками и утомительными занятиями в тренажерном зале. Зимин сочувственно покачал головой. Столь напряженный стиль жизни был ему чужд.
— Что тут у вас смешного? — спросил Егорч.
— Ничего, — признался Зимин. — Ждем, когда вы нас развеселите.
— Это я умею!
— Не сомневаюсь.
— Начнем прямо сейчас? Или подождем остальных приглашенных?
— Как хотите.
— Значит, попробую обработать вас одного. Изменим ваше настроение, сорвем ваши коварные планы, лишим иллюзий. Врач посоветовал мне никогда не забывать о собственной выгоде.
— О чем вы?
— Я не согласен расставаться с жизнью ради вашего ребеночка. Мяу, мяу.
— Вы все знаете?
— У нас, у блогеров, свои источники информации. Мы питаемся информацией, как киты планктоном. Удачное сравнение, мы жрем информацию, жрем, и все нам мало. Удачно устроились. Мы — киты современного мира.
— Вам не удалось рассмешить меня.
— Правильно. Я хотел изменить ваше настроение. Мне это удалось. Тоски в вашем голосе прибавилось. Четче просматривается безысходность. Гости будут довольны.
— Но получилось не смешно.
— Смотря для кого, уверяю, что моим подписчикам завтра три часа здорового смеха обеспечено. Особенно, если удастся точно передать глупое выражение, которое возникло на вашем лице после моей удачной шутки.
— Ну, знаете ли!
— Это была всего лишь шутка, Зимин, успокойтесь. Не теряйте чувства юмора!
С этими словами Егорч подхватил Алену под руку и устремился к накрытому столу занимать лучшее место.

«Не скоро я смогу снова смеяться», — подумал Зимин. Он едва успел смахнуть холодный пот со лба, как на пороге появилась Июлева.
— Привет, — сказала она. — Егорч говорил мне, чем вы занимаетесь, чем-то очень важным, но я не запомнила. А вот увидела вас, и мне стало интересно.
— Меняю старые вещи на новые, — вырвалось у Зимина против воли.
— Работаете 3D принтером? Смотрите не надорвитесь.
— В каком смысле?
— В переносном, конечно! Егорч однажды сказал, что вы забавный человек, но я не ожидала, что его слова так точны. Можно подумать, что он вас сфотографировал или нарисовал. Ух ты! А ведь это идея! Обязательно сделаю вас героем нового комикса. Отличная получится картинка: залихватский чуб, бессильно сжатые в предвкушении неминуемой катастрофы губы, пустые потухшие глаза проигравшего человека. Прекрасно. Если бы я могла сейчас оказаться дома, обязательно принялась за работу. Мой новый герой, с вашим лицом, нескладной походкой и коряво расставленными руками, будет иметь у публики большой успех, это я вам обещаю. Вас легко рисовать.
— Вы заблуждаетесь, я — человек скучный.
— Тогда уж это заблуждается Егорч. Это он говорил, что вы смешной. Я сказала, что вы словно специально придуманы для карикатуры. Вас нарисует даже школьник. Ладно, уговорили, займусь новым комиксом завтра утром. Все равно забыть ваше лицо не смогу. А сегодня — танцы! Мне так хочется танцевать. Не будем же мы весь вечер болтать о младенце. Хотелось бы подвигаться.
«Парочка придурков», — подумал Зимин с ненавистью.
— У вас о-очень выразительное лицо. Повернитесь, пожалуйста, чуть вправо. Люблю, когда свет ложится на лицо модели неравномерно. Ну, сами знаете, полутени, глубина прорисовки, характерные недостатки лица. Вот так. Отлично!
Надо было что-то ответить, но ничего разумного он придумать не смог. Она тоже знала про ребенка. Это было ужасно.
— А где Егорч? — спросила Июлева. — Пойду, поищу, пока он всю икру не сожрал!

Можно было догадаться, что вечер будет ужасным, но всему есть предел. Зимин понял, что требование Алены он не выполнит ни при каких условиях. Он оказался не способен совершить убийство, как ни прискорбно в этом сознаваться. Придется Алене искать для ребенка другого отца. Неприятно. Зимин представил, как сообщает о своей полной несостоятельности. А она кричит, указав на дверь: «Пошел вон, слизняк»! И, конечно, тут же последует едкий комментарий Егорча: «Я же говорил, потешный парень»! И Июлева не смолчит: «Точно, слизняк! А я еще подумала, почему он так несуразно размахивает своими ручонками, а это у него ложноножки»!
— Дорогой, встречай гостя, — сказала Алена.
Она уже обнималась с Геновым.
— А где твой «одинокий Зимин в пустыне»? — спросил он, ненавязчиво напомнив, что они имеют счастье видеть перед собой величайшего спортсмена современности.
— Я здесь, — сказал Зимин.
— Привет, видел, как я блестяще прошел тридцатый уровень? Четыре уловки теперь названы в мою честь. Это, как ты догадался, первая уловка Генова, вторая уловка, ну, и так далее.
— Да. Ловко ты это проделал. Народ оценил.
— Скажу по секрету, начальники намекнули, что если я так же удачно пройду тридцать первый, меня удостоят чести попасть в Зал славы виртуальных игр. А это уже серьезно. Сижу, готовлюсь, без теории в нашем деле не обойдешься. Уже придумал несколько красивых ходов. Но, признаться, устал. Голова кругом идет, спасибо тебе, что позвал в гости, пора немного отвлечься и зарядиться новой энергией. Как говорили великие игроки прошлого: «без перерыва нет прорыва»!
— Рад, что могу хоть чем-то помочь тебе, — сказал Зимин, с удивлением обнаружив, что врать и лицемерить оказывается не так уж и сложно.
— Ты еще больше поможешь мне, если не выстрелишь в спину ради своего ребенка.
— Ты все знаешь? — обреченно спросил Зимин, если у него и оставалось еще немного решительности, то теперь он окончательно лишился способности действовать. Стал похож на безмолвную вялую медузу, выброшенную на берег штормом. Он смахнул пот со лба, это все, на что он был сейчас способен.
— Конечно, знаю, — доброжелательно ответил Генов и похлопал Зимина по плечу. — Если бы не знал, ни за что бы к тебе не пришел!
— И Сладов знает?
— Так это он мне и рассказал. У нас секретов друг от друга нет. Такая работа.
— Ладно, проходи, чего уж теперь.
Не прошло и пяти минут, как появился Сладов. Он, как обычно, опоздал, но не намного, на эти самые пять минут. Таковы были его представления о вежливости.
Они обнялись, потому что давно не виделись. Зимин был окончательно уничтожен и унижен. Против своей воли он вынужден был играть роль в абсурдистской пьесе низкого пошиба. К тому же роль ему досталась самая что ни на есть дрянная, что ни делай, все равно проиграешь. Дурацкая ситуация. И отказаться нельзя, и согласиться не получается.
— Мне сказали, что ты все знаешь, так что и говорить не о чем, пошли за стол, гости уже собрались, — сказал Зимин почти шепотом.
Он удивился, что все еще способен подавать реплики. Будь его воля, он очутился бы на раскопках в пустыне, куда его приглашал знакомый археолог. Это означало бы, кроме всего прочего, что Алена не смогла бы озаботиться деторождением, и сегодняшний кошмар обошел Зимина стороной. Если бы знать заранее, что случится, жил бы сейчас в палатке и горя не знал.
— Не бери в голову, дружище! У каждого из нас были свои кошмары и катастрофы. Ты не один такой, мы все прошли это испытание.
— Я не знал.
— Правильно, потому что мы все бездетные.

Наконец, гости расселись за столом. Некоторое время сидели молча. Никто не шевелился. Собравшиеся застыли, как на старинной фотографии. Зимин догадался, что он должен что-то сказать. Вот только что? Он посмотрел на Сладова. Товарищ подмигнул ему, он ждал не объявления имени жертвы, а команды приступить к трапезе. На столе было выставлено слишком много вкусного, чтобы терять время на пустые разговоры о смерти, предопределенности выбора и настоятельной потребности человечества в новорожденных. Револьвер лежал на письменном столе в кабинете. Зимину достаточно было отлучиться на минуту, снять оружие с предохранителя и открыть беспорядочную стрельбу. Наверняка, он, даже если крепко зажмурится, обязательно в кого-нибудь попадет. Идея была удачная. Ему не придется выбирать. Жертве просто не повезет. Так бывает. От случайности никто не застрахован. Но спешить не стоило, Зимин решил, что проделает этот смертельный номер через час.
Он встал. Гости дружно посмотрели на него. С плохо скрываемым любопытством.
— Почему у нас так тихо, — сказал Зимин. — Давайте приступим, водка нагревается.
Собравшиеся немедленно оттаяли, радостно загалдели и принялись наполнять свои тарелки вкусной пищей. Алена даже из стандартных общедоступных продуктов умела сотворить настоящие кулинарные шедевры. Егорч взялся разливать спиртное с присущей ему сноровкой. На Зимина больше не обращали внимания.
Алена загадочно улыбалась, благостно скрестив руки на животе.
— У меня родился замечательный тост с философским подтекстом, — сказал Сладов, поднимая рюмку. — Мы, собравшиеся сегодня за этим роскошным столом, самые счастливые люди в истории человечества. У нас есть все, включая богатство, здоровье и практическое бессмертие. Мы занимаемся любимыми делами не для того, чтобы заработать своим трудом на пропитание. Вовсе нет, мы получаем удовольствие, тешим свое самолюбие и боремся со скукой доступными нам способами. Да, каждый из нас выбрал занятие по вкусу. Мы занимаемся тем, чем хотим, согласно своему выбору и желанию. Но добились ли мы того, чтобы наши желания в полной мере соответствовали возможностям? Увы, нет. Виной тому пережитки забытого уже прошлого: мораль, нравственность и совесть. То, что принято называть фундаментальными ценностями и общечеловеческими качествами. Мы столкнулись с тем, что предрассудки и придуманные не нами правила встали на пути индивидуального прогресса. Почему бы нам ни отвергнуть их раз и навсегда, низвергнув в прошлое, где им самое место.
— Ты чего-то заговариваешься, — возмутился Зимин.
— Отнюдь. Я конкретен. Моя логика, как всегда, как ей и положено, — безупречна. Наступили веселые времена. Мораль должна быть отвергнута. Глупые предрассудки, а болтовню про совесть я характеризую именно так, жестко противостоят прогрессу. Вот и весь сказ. Выбирайте сами, прогресс или поднадоевшие и устаревшие ограничения. Выбор очевиден. Разврат всегда был привлекателен, но только теперь в нем можно разглядеть что-то пафосное, общезначимое, то устойчивое основание для утверждения самодостаточности гражданского общества, которого нам не хватает. Возвращение к чистой биологии, подчинение рефлексам, обнуление бессмысленных табу, придуманных цивилизацией, возможно, поможет нам снова сделаться просто людьми.
— Красиво, — сказал Егорч. — Можно я использую эту звериную философию в своей пятничной колонке? Вряд ли тебе удастся вставить свои мудрые мысли в рецензию на игру нашего дорогого Генова.
— Уговорил, дарю, — Сладов был доволен. — Мое тщеславие питается из другого источника.
— Спасибо. Ничего, если я обойдусь без ссылки? Мне не трудно, но я не люблю все эти сноски и примечания. Лишняя работа.
— Ради бога! Мне, и в самом деле, будет очень трудно использовать эту замечательную тираду в своих текстах. Неохота, чтобы пропала. Пусть все лавры достанутся тебе, честное слово, не жалко. К тому же это не моя идея, я ее удачно позаимствовал у одного парня, подумал, что когда-нибудь пригодится. И оказался прав.
— Опять будете пытаться возродить свой противный мужской мир? Мы, женщины, будем против.
— Да ладно! Вам обязательно понравится, — сказал Егорч.
— Пока отрицание морали нравится только вам двоим. А вот Зимин загрустил. Он человек тонко чувствующий, не то, что вы, пустомели. Эгоизм ему не свойственен. Он хороший.
Действительно, Зимину не хотелось жить в лишенном нравственности мире. Но он понимал, что от его желания уже ничего не зависит. Тем более в настоящее время он находился в ситуации, в которой ему могла помочь только полная отмена нравственности и принципов социальной справедливости. Зимин неожиданно сообразил: одно то, что ему разрешили убить человека, означает, что все фундаментальные ценности, о которых вспомнил Сладов, уже отвергнуты, и табу решительно обнулены. Говорить о морали было уже поздно. Сам он заметил ее исчезновение только, когда жизнь заставила обратить на это внимание. Интересно, что произошло у Сладова, почему он вдруг заговорил о вредности морали?
— Вашу философию в комикс не вставишь, — сказала Июлева. — Предлагаю сменить тему. Давайте выпьем за Зимина. Познакомилась я с ним только сегодня, но вижу, что он исключительно достойный человек. Воспользуемся случаем и восхитимся этим качеством — достоинством, пока Сладов и его не отменил за ненадобностью.
— Отлично сказано, — воскликнул Генов, поднимая рюмку. — Я о Зимине много хорошего могу рассказать. Бывает так, и человек хороший, а рассказать о нем нечего. Зимин не такой. О нем надо говорить чаще.
— Поддерживаю, — сказал Егорч. — Он незаурядный мыслитель. Иногда и сам не понимает, что говорит. Одно слово — молодец.
— Больше меня о Зимине никто не знает, — заявил Сладов. — Есть в нем что-то от старого времени. Можно написать интересную книжку. А почему бы и нет. Займусь на досуге. Кстати, лично я отменять мораль не собираюсь, в этом нет особой необходимости. Она прекрасно отомрет и сама, по мере поступательного развития прогресса.
Празднование продолжалось. Гости были довольны.
— Время пришло, — сказала Алена решительно. — Уже решил — кого?
— Нет.
— Что же, когда вернешься, я выключу свет. А там уж кому не повезет, мы не виноваты.
Если необходимо совершить какое-нибудь гадкое дело, а отказаться от этого нельзя, следует исполнить его сразу, как можно быстрее, чтобы не трепать попусту нервы, и обязательно добиться цели с первого раза, чтобы его не нужно было переделывать. Каким нужно быть подонком, чтобы на гадкое дело два или три раза подряд решиться. Любой с ума сойдет.
Револьвер лежал в коробке на столе. Зимин достал его, проверил патроны — пять штук, должно хватить — снял с предохранителя. Хотел засунуть в карман, но передумал, зачем, все равно через двадцать секунд доставать.
Всего двадцать секунд. Именно столько у него осталось времени, чтобы выбрать жертву. Слишком многое от него требовалось сделать за это крошечное время. Отбросить мораль. Ну, скажем, с этим он почти справился. Выбрать жертву. Нажать на спусковой крючок. Ужасно было то, что он никого так и не выбрал. Он не хотел смерти своим знакомым. Не каждого виновного на смерть пошлешь, а эти люди перед ним были чисты. Виноват был он, потому что согласился стать убийцей. Ребенок вырастет, а Зимин никогда от своей вины не избавится.
Но что толку толочь воду в ступе.
Зимин сделал первый шаг, дальше пошло легче.
Он открыл дверь. Гости выстроились в ряд у стенки, словно решили поиграть в некую разновидность русской рулеткой. Они были спокойны, некоторые улыбались.
Рука Зимина заметно дрожала. Погас свет. Зимин пять раз выстрелил. Свет зажегся. Оказалось, что он промазал.
— Вот почему я так и думала, — сказала Алена и выстрелила из своего маленького пистолетика в лоб Зимину.
— Какой неожиданный финал, — сказала Июлева.


9. Задание на завтра


Зимин открыл глаза. Попытался сообразить, где он? Догадаться было трудно, мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию, картинка была не в фокусе. Пришлось несколько раз моргнуть, помогло. Он очнулся в своем кабинете в Трущобах. Это было хорошо.
— Все нормально? — спросил Нау, склонившись над развалившимся в кресле Зиминым.
— Вроде бы да. Что это было?
— Чудесное погружение в новый прекрасный мир!
— Вовсе нет. Воспоминания у меня остались самые отвратительные, ужасное приключение. Ужасные сердца.
— Не усложняйте. Я использовал тестовый сценарий. Важно было показать вам, какие миры нас интересуют. Со злым солнцем, как вы их однажды назвали. Понимаете, люди должны поддерживать в себе определенную степень тревоги, в противном случае они потеряют способность действовать. Надо бы еще кошмаров добавить, но у меня не хватает воображения.
— Как я очутился в этом мире? Почему ограничитель не пресек ваши действия?
— Не помните? Вы доверились мне.
— Я совершил ошибку.
— По-моему все получилось очень хорошо.
— Вы заставили меня страдать, и все это безобразие закончилось тем, что жена всадила мне пулю в лоб. И вы считаете, что это хорошо?
— Определенная порция страданий никому еще не мешала, — Нау был серьезен.
— А пуля в лоб?
— Вы должны были сделать выбор. Оставшись один на один со своими проблемами, без помощи, без надежды. Какая красивая заготовка! Вас переполняли настоящие эмоции. Чего еще желать программистам. Однако ваш выбор оказался принципиально неверным, отсюда и все ваши переживания. В следующий раз будете выбирать благоразумнее.
— Выбор! Да какой тут может быть выбор!
— В конкретном случае следовало пристрелить своего дружбана Сладова. В сюжете были подсказки. Надо быть внимательнее.
— Но это до омерзения аморально!
— Привыкайте. Впредь вам больше не понадобятся такие понятия, как «справедливость», «совесть», «мораль», «нравственность». В будущем, которое мы с вами строим, они лишние.
— Спасибо, конечно, за высокое доверие, но давайте как-нибудь без меня. Я вам это в третий раз говорю.
— Но почему?
— Нет желания участвовать в создании лишенного совести мира. Как мне кажется, будущее — это мир, где аморальность будет презираться.
— Забавный теоретический спор, который разрешить можно только на практике. Отправляйтесь к Горскому, он у нас тоже любитель доброго солнышка. Работайте с ним. Посмотрим, кто из нас окажется прав.
Нау помахал рукой и отправился к двери.
— Это все? — удивился Зимин.
— Что еще? А, вспомнил. Прощайте, Зимин! Всего вам хорошего. Простимся по-старинному, если вы к такому обращению привыкли.

Со времени позорного бегства Зимина Институт не изменился. Да и впечатление главное здание производило столь же мрачное, как и в прежние годы. Когда же в груди у Зимина привычно тоскливо заныло, и в душе его снова неизвестно откуда возникло вязкое ощущение вселенской грусти, он окончательно понял, что вернулся. Разница была только в том, что на этот раз он хотел остаться. Теперь он знал, что ему следует делать.
Чем ближе он подходил к проходной, тем увереннее себя чувствовал. У входа стоял человек в черном пальто. Что-то в его фигуре показалось Зимину знакомым. Вдруг он понял, что это Горский. Меньше всего Зимин ожидал увидеть его, прогуливающимся без дела возле главного здания. И все-таки это был он.
— Привет, — сказал Зимин. — Вообще-то я к тебе.
— Знаю, — ответил Горский.
— Ты ждешь меня?
— Да.
— Ух ты!
Автоматически Зимин проверил, не является ли его друг членом Центра. К его огромному удивлению Горский им и в самом деле был. Удивительны повороты судьбы, о чем не мечтай, какие решения ни принимай, результат будет один.
— Я смотрю, у тебя все в порядке, — сказал Горский. — Рад за тебя.
— Как и у тебя. Мы опять в одной команде.
— Зачем ты пришел? — спросил Горский.
— Так жизнь сложилась.
— Давай обойдемся без устойчивых словосочетаний. Нам они не помогут понять друг друга. Раньше ты избегал туманных, пустых, кажущихся глубокомысленными фраз. Много же тебе пришлось пережить за это время.
— Не всегда было интересно.
— Тебя все-таки назначили писателем?
— Ты знаешь, да. Только это теперь неважно. Я больше не нуждаюсь в разрешении. Оказалось, что писатели — это одинокие волки. Нельзя назначить писателем, нельзя стать писателем. Писателем рождаются. А дальше уж как получится.
— Я смотрю, ты поумнел?
— Пришла твоя очередь говорить туманные и пустые фразы. Я многое узнал, а еще больше прочувствовал. Ты разве не знал, что писатели должны не только знать, но и чувствовать? В этом их отличие от ученых. Но занимаются они одним делом — познают мир.
— Но ты так и не ответил, зачем ты вернулся?
— Меня послал Нау.
— Нау? Вот так фокус!
— Да.
— Ты говоришь о Наукоподобнове?
— Именно. А что тебя так удивило?
— Ты, я смотрю, времени даром не терял. Это надо же! Нау его послал! Во-первых, ты его сумел отыскать, а это, дружище, не каждому дано. Во-вторых, ты называешь его Нау, такое позволяют себе считанные единицы. На моей памяти такое себе позволяют пять человек. Ты — шестой.
— Вообще-то, это не я его нашел, а он меня.
— Так это вообще фантастика! Заинтересовать самого Наукоподобного — это круто. Подели тех, кому разрешено называть его Нау, на два.
— А сам-то ты, как его называешь?
— Нау, потому что мы делаем с ним одну работу, хотя и по-разному. Так что мне можно. Но чаще я употребляю его кличку — «ЧП».
— Чрезвычайное происшествие?
— Нет, — улыбнулся Горский. — Черный программист. Но чрезвычайное происшествие тоже отлично подходит. Нау умеет быть гадким.
— А что такое?
— Он считает, что люди должны страдать, а его задача помочь им в этом. Он занимается программированием несчастий и катастроф, черным программированием.
— Да, он мне говорил что-то такое. В одном из черных миров я уже побывал.
— Теперь понятно, зачем ты здесь. Хочешь вернуться в Институт?
— Наверное.
— Почему?
— Так сложилась судьба.
— Опять пустая, туманная фраза, — сказал Горский.
— Согласен. Постараюсь объяснить конкретнее. Я хочу заниматься конструированием псевдомиров. Эта работа мне нравится. К тому же, если откажусь, найдутся другие люди. Среди них будут черные программисты. Таких, как Нау, много. Мы с тобой должны попытаться уравновесить поток чернухи. По крайней мере, должны попробовать.
— Не сомневался, что ты вернешься, не думал, что так быстро. Ты принят.
Зимин обрадовался, что его возвращение обошлось без лишних приключений и тягостных оформлений. За время его отсутствия в Институте все-таки многое изменилось. Можно было считать это основой для оптимизма.
— Как поживает майор Кротов?
— С ним все в порядке, коротает свои дни в санатории для людей, записавших сознание на внешний носитель. Там весело, они не скучают. Большинство из них считает, что они и есть компьютерные копии. Остальные к этой мысли привыкают. Программировать мозги живых людей оказалось проще и интереснее. Мы достигли огромного успеха в управлении ложной памятью. А с твоей помощью продвинемся еще дальше. В наших силах сделать людей счастливыми, всех и сразу.
— А что нового с Кротовым-2?
— Ты будешь смеяться, но его до сих пор так и не разблокировали. Адвокаты заняты круглосуточно. Эти люди обеспечены работой на долгие годы.
— И лаборатория занялась другим проектом.
— Ага, я уже говорил, что с живыми людьми работать интереснее. Наши программы можно использовать, как для фрагментов, записанных на внешние носители, так и для обычных пациентов. Особой разницы в методике нет. Ты лучше других это знаешь. Испробовал, так сказать, на личном опыте. Нау уже отправлял тебя в виртуальное путешествие. Что там с тобой плохого приключилось, если не секрет?
Зимин подробно рассказал о мире золотого миллиарда и проблемах при попытке завести ребенка.
— Типичный сюжет Нау, — ухмыльнулся Горский.
— А мне было не до смеха. Особенно, когда будущая мать направила мне пистолетик в лоб и нажала курок. Кстати, почему я еще жив?
— Наверняка использовалась тестовая программа. Нау на тебя рассчитывает. Иначе мы бы не встретились с тобой. В придуманных мирах умирают по-настоящему.
— Почему Нау согласился на мой переход к тебе?
— Ему все равно на кого ты будешь работать. Главное, чтобы интеллектуальный продукт поставлял.
— Получается, что о бессмертии теперь можно забыть? Нашлось более прибыльное занятие? — съязвил Зимин.
— Почему? Если пациент за время своего физического существования «проживет» тысячу различных жизней, это ли не настоящее бессмертие?
— Сомневаюсь.
— Наше мнение больше не имеет значения, все уже произошло, мы не можем изменить то, что уже случилось. Наше дело — попытаться защитить людей от черных программистов. У нас есть шанс помочь людям. Надеюсь, ты согласен?
— Я за этим вернулся.
— Так в чем дело? Почему грустишь?
— Не знаю, справлюсь ли?
— Тебе понравится. Мы еще с тобой на Луну слетаем!
— Здорово! Разве на Луну сейчас летают?
— Конечно. Только не все об этом знают. Хочешь на Луну?
— Очень! Но сначала я бы хотел еще раз попасть в мир золотого миллиарда.
— Разве тебе кто-нибудь мешает? — спросил Горский и улыбнулся.

Cвидетельство о публикации 515803 © Моисеев В. А. 10.11.16 11:02