• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр:
Форма:
Голосую

Восстание Классиков

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Из Министерства образования в школьную библиотеку поступил приказ на сокращение классиков мировой литературы в количестве двух. А так как в стране была построена демократия, то Классикам самим предложили выбрать нужные кандидатуры. Собрались тогда гении пера в библиотеке и стали думать, кого можно первыми выгнать из школьной программы.
- Пушкина, - предложил Гоголь. - Лицо у него какое-то не русское.
- Сами вы, Николай Васильевич, малоросс. Только что языком не владеете, - обиделся Александр Сергеевич.
- Это я-то не владею! А кто "Чуден Днепр при тихой погоде" сочинил?
- Днепр теперь не наш, - заметил Иван Сергеевич Тургенев. - А меня вот никогда не выгонят. Я про русский язык специально на этот случай написал. И процитировал самого себя: "Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык"!
- Да, Тургенева пока не тронут, - пригорюнился Лев Николаевич Толстой. - Вот у меня с церковью как-то в свое время не сложилось. Боюсь - сейчас припомнят.
- И про суицид в "Анне Карениной" припомнят, - наябедничал тут же Достоевский. - И про Катюшку Маслову.
- А давайте выгоним Маяковского, - немного смущенно предложил поэт Блок. Классики одобрительно зашумели. Революционного поэта они не очень-то привечали.
- Облако ему в штаны засунуть еще, - съехидничала поэтесса Зинаида Гиппиус.
- "Я волком бы выгрыз бюрократизм", - ответил ей Владимир Владимирович и сел писать заявление об уходе.
- Так, один есть - с облегчением произнес Федор Михайлович Достоевский. – Но надо найти еще. Может, кто сам себя предложит?
- Тем временем Маяковский вышел за дверь и второй раз застрелился.
- Чехова - нельзя. У него чахотка. Есенина тоже. Про Русь писал, про березки. Может Горького? – предположил Достоевский.
"Мать вашу", - рассердился Алексей Максимович, щурясь через усы. Да мою "Мать" еще лет двести изучать будут в школе. Не говоря о гордо реющем Буревестнике!
- Тогда давайте выгоним Салтыкова-Щедрина", - предложил писатель Фадеев и тут же спрятался за поэтом Блоком. - Уж больно он остер для сегодняшнего дня. Вот чего только стоит этот его пассаж:
"Российская власть должна держать свой народ в состоянии постоянного изумления".
- А меня и выгонять не надо. Сам уйду! - Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин сплюнул и вышел за дверь, за которой и споткнулся о поэта Маяковского.
- Ну вот, собрание окончено, - удовлетворенно сказал писатель Пришвин. - Вот писали бы про природу и оставались бы в учебниках навечно. Как я. А пока Толстому и Достоевскому приготовиться бы надо. С вещами и на выход. Все про душу человеческую писали. Про птичек надо, про зверушек разных. Да, Иван Андреевич?
Баснописец Крылов только посапывал в своем кресле. Он опять проспал все заседание. Но тут очнулся:
- Потому и не выгнали пока, - сказал Иван Андреевич потягиваясь. - Кто эзопов язык вовремя освоил - тот и уцелел.
"Вороне как-то Бог послал кусочек сыра"...
Но никто его уже не слушал. Все Классики разошлись по книжным полкам в ожидании следующих указаний из Министерства Образования.
Следующие указания поступили довольно быстро.
Из школы выгнали Толстого и Достоевского. Идут они, бороды от удивления чешут.
- Столько лет в школьной программе и вот на тебе, - озадаченно говорит Лев Николаевич. - Ну вас-то, Федор Михайлович, турнули, это еще как-то можно понять. Зачем детишкам все эти страсти-мордасти. Опять же про Сонечку Мармеладову подробности ни к чему-с будут. Да и старушку по голове - как-то, извините, моветон.
- Милостивый сударь, Лев Николаевич. Я в отличие от вас признан всем мировым сообществом как мастер психологического романа. А у вас только сопли-вопли получаются, уж простите великодушно. Не знаете, Пушкина Александра Сергеевича еще оставили? А ведь тот "Гаврилиаду" бесовскую написал.
- И до Пушкина дело дойдет, я полагаю. Но меня все равно должны были последним выгнать. Ведь я Классик!
- Нет, я Классик!
- Нет, я!
Тут навстречу им идут Матфей, Варнава, Андрей, Лука, Марк, Иоанн и Иуда.
- Вот кто вместо нас теперь в школе будет, - прослезился Лев Николаевич.
- Может ну ее эту школу. Давайте рванем в Монте-Карло. Рулетка, вино хорошее, развлечения разные!
- А давайте. А потом старушку топориком!
- Из Минобраза?
- Ее самую!
И обнявшись классики мировой литературы пошли прочь оттуда, где их привечали долгие, долгие годы...
Прошло еще совсем немного времени. В школьной библиотеке по пустым полкам гулял ветер. Оттуда уже был удален Михаил Юрьевич Лермонтов. За то, что посмел писать про Кавказ в неподобающей нашему времени форме. И не извинился. Чехова Антона Павловича тоже не пощадили. Антисемитизм пришили за фразу: «Нет такого предмета, который не подошел бы еврею для фамилии». Булгакову статью впаяли за критику социальной группы «Швондер и товарищи». Гоголя выгнали за нос и за то, что не стал писать про бандеровцев, а любил свою Малороссию. Некрасова за вопрос «Кому на Руси жить хорошо». Пушкина по совокупности по наущению церкви за «Сказку о попе и его работнике Балде» и за «Гаврилиаду». Блока за то, что не любил Маяковского…
В общем, остались в библиотеке из Классиков только Тургенев и Шолохов.
- А вас почему еще не выгнали? - спросил Иван Сергеевич Михаила Александровича.
- Всё хотят узнать, кто на самом деле «Тихий Дон» написал, - ответил Тургеневу Шолохов наливая себе сто грамм.
- И кто же, - поинтересовался Тургенев ради вежливости. Он вообще считал, что после «Отцов и Детей» писать романы бессмысленно.
-Не помню, - ушел от ответа Шолохов. А давайте поспорим, что вас быстрее меня из нашей библиотеки выкинут.
- Нигде время так не бежит, как в России; в тюрьме, говорят, оно бежит еще скорей. – процитировал сам себя Иван Сергеевич и перешел на шепот. – Я ведь и сам теперь не рад, что «Муму» написал. Боюсь, припишут насилие над животными или еще что.
Тут двери в школьную библиотеку отворились, и рабочие стали ставить на полки какие-то книги в дорогих переплетах.
- Опять Библию привезли, - заметил писатель Шолохов, наливая себе очередные сто грамм. Возят и возят, возят и возят. А вы, Иван Сергеевич, веруете?
- Я верю в человеческий разум. Но судя по тому, что теперь могу только с вами и новенькими общаться, этот разум куда-то испарился. А ведь раньше, представьте, с Пушкиным встречался, с Лермонтовым, с Белинским. С Герценым пиво пили в Париже и о судьбе русской словесности рассуждали.
Шолохов обиделся.
- Я, между прочим, тоже Классик. Только советский…
Но тут откуда-то сверху прозвучал голос:
- Снимайте, снимайте с полок все это старье. Все снимайте до единой книги. Столько лет место только занимали!
- Ну, что, на посошок, - предложил писатель Шолохов писателю Тургеневу.
- А давайте, - не стал отказываться Иван Сергеевич. – И пойдемте потом наших искать, что мы тут с вами потеряли. Где-то ведь они обосновались. Кто-то их еще наверняка читает!
И дверь в школьную библиотеку захлопнулась. Причем писатель Шолохов хлопнул ей так сильно напоследок, что дверь слетела с петель и упала.
И тут раздался пронзительный женский крик:
- А-а-а!
- Похоже, что топорик все-таки нашел ту старушку из Министерства Образования, - сказал Иван Сергеевич и удовлетворено хмыкнул себе в бороду.
После окончательного и унизительного изгнания из школьной программы люстрированные Классики мировой и русской литературы собрались в Монте-Карло. Там, где с недавних пор отдыхали писатели Достоевский и Толстой.
После многих десятилетий, проведенных на книжных полках в школьных библиотеках они даже поначалу немного растерялись. Слишком много солнца и свежего воздуха сразу обрушилось на них.
- А мне даже нравится это общество потребления, - воскликнул известный сибарит и баснописец Иван Андреевич Крылов догрызая очередное копченое свиное ребрышко и запивая его чешским пивом "Пилснер" из огромной кружки.
- Нам-то здесь хорошо, - поправив шляпу ответил Ивану Андреевичу писатель Чехов с интересов разглядывая через
пенсне проходящих мимо раздетых солнцем женщин. - Но как же бедная наша Родина. Как там она без нас?
- Цветет и пахнет, - заметил писатель Бунин. - Нам ли эмигрантам первого поколения этого не знать. - Раз уж попали сюда, надо теперь как-то приспосабливаться.
- Да, говорят там целых 86 процентов не хотят нас больше видеть, - с таинственным видом произнес писатель Достоевский, в сотый раз пересчитывая выигранные вчера в казино деньги. - Так, это на вечер отложим. Со Львом Николаевичем сходим к шансоеткам. Прелестный я вам скажу клуб тут неподалеку обнаружил.
- Хватит, хватит, Федор Михайлович, достоевщину нам свою разводить, - раздраженно заметил писатель Булгаков. - Никаких там 86 процентов нет и быть не может. Просто власть в России снова захватили швондеры. Я писал об этом одном их своих романов. И весьма надеюсь, что хоть кто-то из здесь присутствующих его читал.
- Мы все любим читать только себя, - смущенно заметил поэт Блок. - По крайней мере я точно. Вот только послушайте какой ритм: " По вечерам над ресторанами горячий воздух дик и глух"...
"И правит окриками пьяными весенний и тлетворный дух", - тут же продолжил чтение писатель Бунин. - Сядьте, Саша. Вы еще слишком молоды, чтобы рассуждать о судьбах страны.
- А я предлагаю поднять восстание и заставить тех самых швондеров вернуть нас детям. В школьную программу. - горячо воскликнул писатель Чернышевский.
- Я с вами совершенно согласен, Николай Гаврилович - поддержал его Лев Николаевич Толстой. - Вот только с Федором Михайловичем мы к шансоеткам сходим и я готов. И процитировал самого себя:
"«Чтобы жить честно, надо рваться, путаться,
биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать
и опять бросать, ибо спокойствие – душевная подлость».
Все Классики замерли в благоговейном молчании. Так проникновенно мог написать только Самый Великий Классик. Правда писатель Достоевский улыбнулся про себя. Он один знал, что пишет лучше Толстого, но не собирался здесь этого доказывать.
- Но мы же не можем ходить в атаку, бросать гранаты, - заметил Антон Павлович Чехов. - мы умеем только сочинять. - Вот дайте мне, к примеру, обычный утюг и я напишу о нем рассказ.
- Да, а что делать? Наше оружие и в самом деле только перо и бумага, - согласился писатель Чернышевский с писателем Чеховым. - А давайте тогда напишем им письмо. Представляете, какие подписи будут под ним стоять!
- Согласен, - горячо откликнулся на это предложение Федор Михайлович Достоевский. - Только моя подпись будет первой!
- Нет, моя, - возразил ему Лев Николаевич.
- Нет, моя, - смущенно влез в спор Великих Классиков поэт Блок. - Ведь это я написал: "Да, скифы мы, да азиаты мы"!
- Сядьте, Саша, - немного раздраженно сказал ему писатель Бунин. - Даже я здесь не собираюсь спорить с нашими любителя шансона и казино. Надо все делать по справедливости. У кого тиражи больше - тот и будет первым!
И тихо сидящий в углу Пушкин улыбнулся в ответ.
Посовещавшись, Классики поручили писать письмо Ивану Сергеевичу Тургеневу, как обладателю самого каллиграфического почерка. Тот сухо поблагодарил, достал из потертого временем и дорогами саквояжа перо, бумагу и чернильницу и перекрестившись принялся за работу.
"Милостивые государи и государыни, просим вас проявить всю свою волю и сознательность и принять решение, кое устроит всех нас включая..."
- Стоп, стоп, стоп. - стукнул по столу кулаком писатель Сорокин. - Ну кто так пишет!
- Простите, милостивый сударь, а вы кто будете. Не узнаю, - Иван Сергеевич с интересом посмотрел на непонятно откуда появившегося писателя.
- Да я тут мимо проходил просто. Увидел такое количество знакомых с детства портретов и поразился! Ну, кто теперь так пишет!
- А как надо? Прости, как вас по имени-отчество.
- Для всех вас просто Володя. Поймите, ваши писательские экселебрисы давно в прошлом. Поэтому и выгнали всех из школьной программы. Куда меня, кстати, и на пушечный выстрел не подпускали. И ничего. Жив-здоров. Вместе с вами теперь здесь отдыхаю. А к тем наверху надо писать иначе!
- Ну так и помогите нам, - зашумели Классики. Тогда писатель Сорокин достал из портфеля ноутбук и, выпив из чашки Достоевского кофе двойной эспрессо, начал сочинять письмо.
- Так, на имя кого будем писать?
- Я думаю к министру народного просвещения надо обратиться, - почесав бороду заметил Лев Николаевич. - Или к министру культуры.
- Вместо культуры у нас уже давно прачечная, - улыбнулся Сорокин. Впрочем, можно попробовать. И тем и этим напишем. Только писать надо на понятном для них языке. И загрузив "Word", писатель Сорокин принялся за работу. Обступившие его Классики заглядывали через плечо и удивленно цокали языками.
- Неужели теперь вместо "милостивые судари" надо писать "пацаны", - удивлялся писатель Чехов нервно крутя пенсне в руках.
- А что такое "не толкать фуфло"? - интересовался писатель Куприн у поэта Некрасова. Но тот только смущенно разводил руками.
- И разве можно Министру Культуры советовать "заткнуть хайло" и "отвечать за базар". И что такое "хайло"? - хватал всех за руки писатель Короленко.
Наконец, письмо было написано и распечатано на принтере. Писатель Сорокин с интересом посмотрел на обступивших его Классиков.
- Ну что, будем подписывать?
Все в нерешительности замерли. Каждый из них страстно желал вернуться на привычные полки школьных библиотек. Но опускаться ниже плинтуса, чтобы достичь уровня Министерства Культуры никто не хотел.
- Может, как обычно, топориком, - вдруг предложил Лев Николаевич Федору Михайловичу. На них, похоже только топориком теперь можно.
- А я согласен, - смущенно сказал Саша Блок. И встал рядом с Достоевским. И тогда, допив пиво, поднялся с кресла баснописец Крылов. А за ним встали Пушкин (со словами о русском бунте, бессмысленном и беспощадном) с Лермонтовым и Гоголь с Некрасовым. И Паустовский, Бабель, Шукшин. И даже дважды покончивший самоубийством поэт Маяковский вернулся в строй.
- Ну, что, на Москву? - оглядел собравшихся вокруг него Классиков писатель Достоевский. - Ого. Человек двести нас будет. Сила, однако. Неужели не справимся?
И только писатель Сорокин стоял в стороне, не решаясь примкнуть к знакомым с детства Великим Писателям. Стоял и думал, не пора браться за продолжение своего "Дня опричника".

И только Классики мировой и русской словесности выстроились в колонну по одному по росту (впереди был поэт революции Маяковский, а замыкала колонну поэтесса Зинаида Гиппиус, пошутившая, что они все теперь пятая колонна), как пришла телеграмма из Москвы. Из самого Кремля.
В телеграмме была высказана обеспокоенность создавшимся положением и было предложено не спешить с походом на Москву, а выслушать мнение Министерства Образования. Мнение должна была озвучить делегация в составе отца Мельдония (от церкви), Иосифа Кобзона (от культурного пространства России) и дамы, приятной во всех отношениях, имя которой пока не называлось.
- Это все мертвые души, - высказал свое мнение по этому поводу Николай Васильевич Гоголь. - Пытаются задержать наше передвижение. Редкая делегация долетит до Монте-Карло из Москвы быстро. А у нас и запал пройдет к тому времени.
- Ребята, не Москва ль перед нами? - задал риторический вопрос Михаил Юрьевич Лермонтов. - Умрем же перед ней, но докажем наше право быть на полках школьных библиотек!
Но колонна Классиков к тому времени уже рассыпалась. Долго стоять друг за другом по росту они не привыкли.
- Мне нравится, что вы больны не мной, - читала поэтесса Цветаева свои стихи поэту Николаю Клюеву. Писатели Достоевский, Толстой и Тургенев сели расписать "пулю". Баснописец Крылов решил заказать еще кружечку пива ("запишите на счет Достоевского только"). Писатели Фадеев, Серафимович и поэт Демьян Бедный с удовольствием рассматривали признаки загнивающего капитализма.
И тут раздался голос Иосифа Кобзона:
"С чего начинается Родина, с картинки в твоем букваре". И перед изумленными Классиками предстала делегация из Москвы в полном составе. Отец Мельдоний махал кадилом и крестил каждого из них мелким крестом. Певец Кобзон пел во фраке и в бабочке. Видимо только что прилетел с очередного концерта. Третьей присутствовала дама, как и было сказано в телеграмме, приятная во всех отношениях, но скрывающая свою личность под огромной фетровой шляпкой и за большими черными очками.
"А может она начинается со стука вагонных колес", - продолжал петь Иосиф Кобзон. Поэты Пастернак и Мандельштам как-то сразу вздрогнули после этих строк. Для них со стука вагонных колес Родина заканчивалась. Впрочем как и для поэтов Клюева и Гумилева. Уж больно опасно было на Родине писать вирши в свое время.
- Вы зачем старушку из Министерства Образования грохнули? - закончив петь грозно нахмурил брови Классик российской попсы. - Все полиция на ушах стоит. На месте преступления нашли топорик с отпечатками пальцев писателя Достоевского. Отпечатки сохранились со времен Охранного отделения, значит Достоевский и есть тот самый убивец!. Федор Михайлович, голубчик, а как же быть с вашим "гармония всего мира не стоит слезинки замученного ребёнка»?
- То ребенок, а то старушка, - строя мизер без двух, ответил Кобзону Достоевский. - На то и грохнули мы ее со Львом Николаевичем, чтобы гармония во всем мире наступила хотя бы на миг.
- А вот и не грохнули, - тут дама приятная во всех отношениях сняла шляпу и очки.
- Старуха! - ахнули писатели Достоевский и Толстой. - Жива!
- Жива и сюда прилетела.
- На метле, - предположил писатель Гоголь.
- На Аэрофлоте, - перебила его чиновница из Министерства Образования.
Продолжение пишется.
Cвидетельство о публикации 514166 © Зотиков Д. 13.10.16 22:08

Комментарии к произведению 1 (0)

Отличная вещь. Смеялась от души.