• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Фантастика
Форма: Роман
Две важнейших задачи, с которыми человечество столкнется в будущем, уже известны: окончательное разделение общества на элиту и прочее население и широкое применение методов управления сознанием, в частности, использование ложной памяти. Звучит угрожающе, но не все так очевидно. Плохо это или хорошо — вопрос открытый. Зимин, психофизик, занят переносом сознания на внешний носитель. Покинув Институт по моральным соображениям, он оказывается сначала в Трущобах, где с удивлением наблюдает за странной жизнью современного общества, а потом и в Усадьбе — поселении элиты. В конце концов, он возвращается в Институт, осознав свою ответственность за наступающее будущее.

Наивный наблюдатель - 1 Опасные интеллектуалы

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста


Наивный наблюдатель


Если бы я был таким умным,
как привык до сих пор считать,
мне должно было хватить этих
наблюдений, чтобы раскрутить
всю историю.

Из записной книжки Зимина











Наблюдение 1

Опасные интеллектуалы



Мне хотелось говорить об идее бессмертия у этрусков, а ему — о популярных лекциях для рабочих, вот мы и пошли на компромисс и разговаривали о тебе.

Ивлин Во
Возвращение в Брайдсхед





1. Эстетические преступники


«Дай мне денег, мне очень надо», — радостно завопил коммуникатор. Зимин с трудом перевел взгляд с монитора на беснующийся аппарат. Песенку «The Beatles», которую он с детских лет привык использовать в качестве звонка, после введения Единого эстетического правила можно было посчитать вызовом Дирекции Института, но легкая фронда, как известно, помогает в работе. Специалисту его уровня подобные шалости наверняка простят, даже если поймают за руку.
Звонил Горский, коллега по работе и давний друг еще по гимназии. Человек талантливый и положительный, умница, правда, с безумными идеями и принципиально странным отношением к жизни. Трудно было понять, что их объединяет. Очень разные люди, они дополняли друг друга, что самым благоприятным образом сказывалось на их научной карьере. В свободное от исследований время (где только он его находит?) Горский любил слушать, как Зимин читает ему стихи. Ничего себе занятьице! Совсем не безопасная выходка для психофизика! Честно говоря, Зимин сам подсадил его на это развлечение, но разве это оправдание?
Время для болтовни было выбрано крайне неудачно, Горский должен был знать, что в это время нормальные люди обычно работают. Однако в глубине души Зимин немного обрадовался — ему пора было передохнуть. За последние десять минут в голову не пришло ни одной светлой мысли, самое время выпить чашку кофе.
— Чего тебе? — спросил Зимин.
— Ты сегодня сердитый! Я оторвал тебя от работы? — Горский явно хотел говорить не о психофизике.
— Ну, оторвал.
— Неужели, вот так сидишь и работаешь?
— А что такое?
— Как же, всего три дня тому назад тебе присудили очередную Государственную квартальную Премию с грамотой и переходящим Призом. На твоем месте я бы предавался лени и порокам. Нет, пожалуй, даже не так. Порокам и лени, так правильнее. А ты — работаешь, как будто ничего не произошло. Зимин, когда же ты, наконец, научишься расслабляться?
— С удовольствием бы последовал твоему совету, но не получается. Позорно прохлаждаться в то время, когда друг надрывается на рабочем месте, — пошутил Зимин.
— Да, мне приходится трудиться. Проведешь лишний денек в праздности, а потом, глядишь, конкуренты уже впереди. Желающих, сам знаешь, много.
— Уж прямо и много? Это кто такие, почему не знаю?
— Может быть и немного. Но много и не нужно. Вот ты точно обойдешь.
— Хочешь со мной помериться силами?
— Нет, не хочу. У тебя от природы чутье на новинки, которого я лишен. Чтобы добиться успеха мне приходится работать. Пахать.
— Не придумывай. Это ты у нас мастер. Сколько у тебя на счету Призов?
— Шесть, — торжественно произнес Горский.
— Вот видишь, а у меня всего лишь четыре. Я, кстати, предложил майору Кротову изменить регламент — сказал, что после пятого присуждения Приз следует оставлять награждаемому навечно. Как в футболе. А что, по-моему, это правильно. Считаю, что новое правило обязательно повысит престиж нашей профессии — психофизики.
— Так ему и сказал?
— Ага.
— Ты, смотрю, рискованный человек.
— А что такого? Я и о тебе подумал. Мне-то еще пятый зарабатывать придется, а у тебя полный комплект уже в наличии. И вот, значит, притащишь свой Приз домой, поставишь на холодильник, и будешь любоваться.
— Рискуешь, Зимин. Мы с тобой пока еще не попали в штат, в нашем положении враждовать с начальниками просто глупо, в любой момент нас могут пинком под зад отправить в Трущобы. Призы — это, конечно, хорошо. Но получим ли мы постоянную работу, пока неизвестно.
— Не попали в элиту? Допустим. Но у майора Кротова нет психофизиков лучше нас.
— Ты считаешь, Кротов догадывается, что для занятий психофизикой у него в штате должны быть психофизики? Что-то я сомневаюсь. Это неочевидное утверждение. Мое дело предупредить тебя: будь осторожнее.
— Это же была шутка. Подумаешь. Мне кажется, что он улыбнулся.
— Шутишь с майором Кротовым? Совсем разучился думать? Не знал, что ты способен на такое сумасбродство.
Горский был серьезен. Зимин неожиданно понял, что поступил необдуманно. Уже не в первый раз. Его бывшая девушка неоднократно говорила, что его опрометчивая любовь к остроумию не доведет до добра. Шутки — слова необязательные и опасные, поскольку плохо вписываются в единую институтскую эстетику. Чувство юмора плохо программируется. Это, кстати, большая проблема. Одним одно кажется смешным, другим — другое. Договориться и выработать единый поход неимоверно трудно. Пожалуй, действительно пора стать серьезнее. Так проще жить.
— И что же мне теперь делать?
— Постарайся не заслужить Премию в пятый раз, если же все-таки получишь, демонстративно верни Приз, — посоветовал Горский.
Это была очень хорошая задумка — устраивать некие подобия творческих соревнований среди сотрудников Института и вручать победителям переходящий Приз. Спортивные принципы в науке иногда срабатывают. Но смысл Приза именно в том и заключался, что он был переходящим. Этим подчеркивалось единство всех ученых и инженеров, отдающих свой труд и свой ум на благо Институту. Казалось бы, пустячок, но победитель ни на минуту не должен был забывать, что он всего лишь один из многих, что результаты его труда вливаются в общий поток достижений психофизики, что вокруг него друзья, готовые при необходимости подхватить дело и довести до конца, если самому ему вдруг не хватит сил. Премия, как проявление единства и общности устремлений даже не лаборатории, а Института, имела важное воспитательное значение.
Хорошая идея. Зимину было неприятно сознавать, что сам он, без подсказки Горского, никогда бы не понял, как неуместно прозвучала его шутка во время церемонии вручения. Взять бы ее обратно. Но правильно говорят, что слово не воробей, вылетело, не поймаешь.
«Ничего, как-нибудь перебьются», — подумал Зимин с ожесточением. В конце концов, в лаборатории всего два настоящих психофизика, он и Горский. Требовать к себе особого отношения они не собирались, но на некоторые послабления рассчитывать могли. Например, им должны прощаться мелкие прегрешения. Подумаешь, неудачная шутка. Почему бы и нет? Польза, которую они ежедневно приносят Институту, наверняка, стократно перевешивает тягу к шуткам и розыгрышам. Они на хорошем счету. Майор Кротов сам несколько раз говорил об этом. Надо будет ему объяснить, что успешное занятие психофизикой невозможно без некоторой доли цинизма.
— Чего тебе надо? — стараясь сохранить спокойствие, спросил Зимин. — Поздравить меня захотел?
— Прости, не сообразил. А надо было? Ладно-ладно, не обижайся. Поздравляю.
— И все-таки, зачем ты позвонил?
— Хотел зайти к тебе послушать стихи. Наверняка у тебя собралась новая коллекция. Не желаешь поделиться?
— Желаю. Мне нравится наблюдать, как ты слушаешь стихи.
— Отлично. Буду через пятнадцать минут.
С точки зрения здравого смысла, это было странное для психофизиков занятие — чтение стихов вслух. Но что поделаешь, если Зимин оказался преданным любителем поэзии. Горский не хотел знать, сочиняет ли он стихи сам или отыскивает в дебрях сети, такие вопросы даже другу задавать неприлично, однако он сомневался, что у Зимина есть хотя бы крошечный шанс получить статус поэта и, следовательно, официальное разрешение Института на распространение своей продукции. Впрочем, большой проблемы он в этом не видел. Ему стихи Зимина были доступны, а до остальных сотрудников ему не было дела.
О работе пришлось забыть. Стало ясно, что весь вечер, без остатка, будет посвящен поэзии, Зимину нравилось, что в его жизни есть что-то кроме психофизики. Странная тяга к рифмованным словам. Это даже звучало красиво.
И вот Зимин вытащил из портфеля папку со стихами, отыскал нужный листок. Его лицо моментально потеряло присущую ему обычно мягкость и расслабленность, стало похоже на мраморное изваяние античного поэта.

~~~
Порой бывает иногда —
Как забурлит, как запоет!
Словами тут не передать,
Такое за душу берет…
Потом отхлынет — и опять.
Наплывом, словно бы вода.
Такое стоит испытать.
Такое помнится всегда.

~~~
Жуки, шмели и тараканы
И ты, гремучая змея —
Вы все, вы все мои друзья.
Я ранним утром в лес пойду, Там я друзей своих найду.
Вот выстроились вдоль тропы
Лесные серые клопы.
А вот трудяги муравьи.
Они — товарищи мои,
Ползут, нелегкий груз таща… А вот заметил я клеща.
Чуть дальше — желтые сверчки
И нехорошие жучки.
И в этот ранний летний час
Я рад, что снова вижу вас.
Летит комар, ползет червяк —
Нет, это все не просто так!
Жужжит пчела, плывет тритон, Пернатых слышу перезвон.
И ясно ощущаю я:
Мы все, мы все одна семья.

~~~
Колосится просо, зеленеет силос.
Милая деревня снова мне приснилась.
Песня зимородка льется с поднебесья
Над родной землею среднего полесья.
Будоражит душу запах чернозема.
Разлилась по телу сладкая истома.
По небу несется птичья вереница,
Середина лета. Скоро косовица.
Колосится просо, зацветает греча,
И поет гармошка где-то недалече.
Скирды из соломы, молоко парное.
Хочется зарыться в сено с головою.
Смутные желанья, молодые годы.
Снова я с тобою, мать моя природа.
Горский испытал ни с чем несравнимое удовольствие. Простые слова стихов глубоко проникали в его душу, заставляли сильнее биться сердце, не давали забыть, что он человек.
Сколько Зимин читал, неизвестно, они не догадались воспользоваться часами, чтобы замерить израсходованное на чтение время. Не цифрами, а колдовским наваждением следовало оценивать воздействие замечательных стихов на души измученных работой психофизиков. Как было бы здорово, если бы вечер продолжался вечно. Даже думать о том, что стихи однажды закончатся, было невыносимо. Зимин подумал, что ему пора начать сочинять самому.
— Хочешь еще? — спросил Зимин, ему показалось, что Горский выдохся, слушать стихи — тяжелый труд.
— Да.
— Давай прервемся на десять минут. Я сейчас кофе заварю.
Зимин вышел на кухню. Ему тоже надо было немного передохнуть. От стихов устаешь ничуть не меньше, чем от работы. Трудятся и мозг, и душа. Он достал банку с кофе, засыпал необходимое количество зерен в кофемолку, но включить ее не успел, в дверь настойчиво позвонили. Очень настойчиво.
Зимин выругался и пошел открывать.
— Кто там?
— Откройте, инспекция!
— Какого дьявола, в чем дело? — вырвалось у Зимина, но дверь он открыл.
На пороге стоял невысокий крепкий человек, вроде бы, свой, из отдела снабжения, Зимин его раньше там видел, когда в последний раз получал расходные материалы. Человек был в гражданской одежде и армейском берете без кокарды, в руках он держал удостоверение Комитета охраны единой эстетики. Его сопровождали четверо самых настоящих полицейских в касках, бронежилетах и с автоматами.
— Понятно, проходите.
— Это хорошо, что вы открыли сами, сопротивление было бы воспринято бойцами крайне негативно, — сказал уполномоченный Семенов, в его удостоверении значилась именно эта фамилия.
— А если бы я не открыл, как бы вы поступили? — вырвалось у Зимина, действительно, с чувством юмора ему нужно было что-то делать.
— У нас есть право проникновения в помещение. Мы бы выломали вашу дверь, господин Зимин.
— Даже так?
— Надеюсь, вы не сомневаетесь в нашей решимости качественно выполнять свою работу?
— Нет, конечно, какие уж тут сомнения, проходите.
Впрочем, разрешение полицейским не понадобилось. Оттолкнув Зимина, они гурьбой ринулись в комнату. Нет, ну надо же! Они, в самом деле, оттолкнули его, да еще с таким ожесточением, что он с трудом удержался на ногах.
Когда к Зимину вернулся дар речи, операция была закончена, Горского вывели из комнаты в наручниках и в черном колпаке на голове. Раздалось мычание, наверное, он хотел что-то сказать, но кляп мешал.
— В чем дело? — спросил Зимина.
— Мы расследуем очень серьезное дело, предотвращаем вопиющее нарушение Единого эстетического правила, — сказал Семенов хмуро. — Можно сказать, беспрецедентное.
— Бред какой-то.
— Прекратите юродствовать, господин Зимин, будете упражняться в остроумии, когда придет время давать показания на научном Совете. А сейчас следует решить, пойдете ли вы обвиняемым или свидетелем. Вы же видели удостоверение. У меня широкие полномочия. Именно мне поручено проследить за неукоснительным соблюдением Правила.
— Вот я и удивился. Нас-то как это касается? Мы к эстетике не имеем никакого отношения.
— Ах, довольно. Не смешно. Много мне приходилось слышать оправданий. Это самое глупое.
— Мы с Горским — психофизики. Не из последних. Вы бы справились в Дирекции.
— Неужели? А у меня другие сведения.
— Какие-такие сведения?
— Мне разрешили ознакомиться с вашей должностной инструкцией, подписанной майором Кротовым. Так что я знаю, что вам можно, а чего нельзя. Но вернемся к сути обвинения.
Семенов взял со стола листок и стал читать вслух, делал он это плохо, неумело, с ненужными придыханиями, зато никто не мог сказать, что стихи ему понравились.

Дерево моей души

Перевод с румынского

Под ласковыми лучами горячего солнца
Распускаются нежные розы.
Капельки росы на их лепестках отражаются в небе.
Воздух наполняется их ароматом.
Но придет весна, и опять расцветут розы,
Зазеленеют деревья.
Но расцветет ли вновь Дерево моей души?

— Что это? — спросил Семенов, бросив листок обратно на стол, и брезгливо отряхнул пальцы.
— Надо полагать, стихи, — ответил Зимин. — Вы не очень хорошо их прочитали, но они все равно хороши!
— Стихи… Вот видите, а вы говорите: психофизики. Какие же вы ученые, если вы преступники? Нарушители Правила.
— Ерунда.
— О вашем товарище Горском пока разговора нет, его роль в совершенном противоправном действии требует квалификации. А с вами, Зимин, все ясно, вы были взяты на месте преступления с поличным: распространение неофициальных рифмованных материалов наказывается в нашем Институте очень строго.
— Послушайте, Семенов, вы, наверное, не до конца представляете, с кем связались. Мы не пацаны какие-то безвестные! Еще раз прошу обратиться за информацией в Дирекцию. Нам приходится работать по двенадцать часов без передыха. Вы должны понимать, что нам требуется отдых, минуты расслабления. Неужели трудно позволить нам время от времени совершать мелкие шалости? Да, я изредка читаю Горскому стихи, однако это ведь такая пустяковина, что и говорить не о чем. Считайте, что это своего рода допинг, который позволяет нам хорошо выполнять свою работу. Что тут непонятного? Да у нас переходящих Призов не сосчитать! Мы на хорошем счету, на нас делает ставку руководство Института.
— Пустые слова. Правило для всех написано. И его нужно исполнять.
— Ваши обвинения абсурдны.
— Неужели?
— Мы не сделали ничего дурного.
— Вам неизвестно, что введение Единого эстетического правила было вызвано необходимостью? Совсем недавно наше научное сообщество погибало. Институт переживал далеко не лучшие времена, чтобы не пропасть, ученым потребовалось объединиться. Но сделать это не удавалось, пока не появилась понятная каждому единая эстетика. Сотрудников ознакомили с согласованным представлением о диалектике и гармонии знаний. Руководству Института удалось дать определение истинности, — не стесняясь при этом директивности и точности. Это была кропотливая работа. Но если бы она не была проделана, то Институт, в современном понимании, самоуничтожился бы. Вместе с психофизикой вашей.
— Все это выдумки. Общая эстетика познания, как мне кажется, это самый простой способ угробить науку. Много было попыток сотворить что-то подобное, да пока еще ни одной успешной. Люди по природе своей существа разные, и представления о познании у них, естественно, разные. Представьте, что всем сотрудникам будет предложено заучить представления о психике человека, которые будут признаны отвечающими Единой эстетике, а они вдруг окажутся ошибочными? Это же катастрофа.
— Попрошу без намеков! — выкрикнул Семенов. — Мы люди с высшим образованием.
— Какая чушь! — продолжал Зимин. — Унификация — смерть познания. Нам придется научиться работать в научном обществе, где уживаются самые разные, может быть, противоположные представления о человеческой психике. Главное, чтобы эти представления были. Таково требование будущего.
— Голословное заявление. Доводы за единую эстетику всем известны. Воспользуюсь фундаментальным «Логико-философским трактатом» Людвига Витгенштейна. Им было сказано: «Совокупность всех истинных мыслей есть образ мира». Можно сделать вывод, что мысль — есть изреченная словесная конструкция, имеющая прямую и неразрывную связь с реальностью. Реальность существует объективно. С этим, надеюсь, вы не будете спорить. Она одна на всех. Она существует независимо от нас. Никакой другой реальности не обнаружено. Давайте, например, возьмем слона. Слона любой узнает. Четыре толстые ноги, большие уши, хобот, тонкий хвост и бивни. Если человек смотрит на слона и говорит, что видит собаку, он, скорее всего, идиот. Любой нормальный человек, посмотрев на слона, скажет, что это слон. Можно утверждать, что это будет верно в 100% случаев. У нормальных людей самым естественным образом возникнет одна и та же мысль — ух ты, это слон. Получается, что возникновение у массы людей одной мысли не только не страшно, а даже должно приветствоваться, поскольку позволяет довольно просто отделить нормальных людей от больных. Это поможет оказать несчастным, тем, кого удастся выявить, срочную медицинскую помощь. Некоторые и вовсе вылечатся, научатся выискивать слона по первому требованию.
Тем более понимание единства верно для правильного восприятия состояния человеческой психики. Философы установили, что всеобщее признание получает всегда наилучшее из альтернативных представлений, далеко не в последнюю очередь из-за своей признанной эстетической привлекательности. Разве ошибался Георг Вильгельм Фридрих Гегель, когда утверждал, что «все действительное разумно, а все разумное действительно»? Оценку этого высказывания можно смело уподобить рассматриванию нашего условного слона. Верно эстетически выстроенная научная теория всегда одна — реализовавшаяся.
— Как же быть с необходимостью приспосабливаться к постоянным изменениям окружающей среды? Люди выжили и расселились по всей планете, только потому, что имели возможность экспериментировать и совершать ошибки. Без этого нельзя.
— Если будете жить по правилам, вам не захочется совершать ошибки!
— А давайте сначала исправитесь вы — Семенов. Вот когда вы, в своем таком важном Комитете, перестанете совершать ошибки, может быть, и мы, простые смертные, станем осмотрительнее.
— Это что за намеки!
— Какие намеки, я прямо говорю, что вы допустили ошибку. Вы нашли листок со стихотворением. Помните, вы читали стихи вслух? Теперь прочитайте его еще раз, про себя. Только внимательно прочитайте.
Семенов взял в руки листок, прочитал стихотворение еще раз. Лицо его побелело, и он грязно выругался. Но ему удалось взять себя в руки.
— Да, недоработка вышла.
Группа контролеров тут же прекратила следственные действия и отправилась восвояси. В глазах Семенова легко читались растерянность и неутоленная злоба. Он начал придумывать способы мести.
«Ничего, перебьется», — подумал Зимин.
Он закрыл глаза и мысленно поблагодарил судьбу за счастливое спасение. Случайные слова, придуманные, скорее всего, исключительно для смеха — перевод с румынского — спасли и его самого, и Горского. На их счастье текущий год был объявлен годом дружбы с Румынией. Это позволяло свободно читать румынские стихи в компаниях до пяти человек. Победа!

Вечером следующего дня Горский пришел в гости без приглашения, но с бутылкой дорогого виски. Его глаза блестели, он был, как всегда, самоуверен.
— Испугался, что ты до конца жизни будешь поить меня кофе, — сказал он радостно. — О нет, дружище, сегодня мы с тобой заработали право насладиться этим замечательным напитком. Стаканы попрошу. Возражений не потерплю.
— Мы заслужили? — удивился Зимин.
— Ты просто не представляешь, какой ты молодец, — сказал Горский проникновенно. — Тебе удалось на долгие-долгие годы обеспечить мне возможность слушать стихи в твоем исполнении. Разве ты не знаешь, что следующий год объявлен годом дружбы с Индией? А потом придет очередь Японии, а потом Венесуэлы, а потом Венгрии, а потом Великобритании!
— Для стихов всегда найдется оправдание.
— Вот Семенов удивится, когда обнаружит, что ты собираешься весь следующий год читать оригинальные переводы индийской поэзии.
— А ты будешь слушать!
— Здорово. Может быть, начнешь прямо сейчас? Время позволяет.
— Прости. Сегодня только переводы с румынского. Это прекрасный, образный язык, словно специально созданный для поэтического творчества.

Посмотри на меня — я не так еще плох.
И не так еще я безнадежен.
Посмотри на меня — ведь такие, как я, —
Мы еще очень многое можем.
Посмотри на меня и подай только знак,
Я возьму ледоруб, и надену рюкзак.
На медведя пойду, заберусь на коня,
Только ты посмотри на меня.

Посмотри на меня — я не так еще стар.
И в глазах не угас еще юности жар,
Я еще не ослаб, я еще не оглох,
Я не так еще плох — видит бог!
Посмотри на меня — посмотри, я не глуп,
Каламбуры, как птицы, летят с моих губ.
А еще у меня про запас есть слова,
От которых вдруг кругом пойдет голова.

Так что, если рискнешь и ко мне подойдешь,
И заглянешь в глаза для начала,
Непременно поймешь, что я очень похож
На того, о котором мечтала.


2. Институт


Территория Института плохо вписывалась в унылую планировку Трущоб. Если посмотреть на карту, то можно было подумать, что на ровные прямоугольники городских кварталов капнули зелеными чернилами. Получившаяся клякса была неправильной формы и самым причудливым образом нарушала кажущуюся стройность внутренних административных границ. Для строительства Института была отчуждена территория сразу у нескольких кварталов. Строгое здание, издалека похожее на английский замок, окружал регулярный парк с широкими дубовыми аллеями и зелеными полянами, далее располагались постройки для ученых и обслуживающего персонала. Это был абсолютно чужеродный для Трущоб объект. Ничего даже отдаленно похожего на Институт в Трущобах больше не встречалось.
Большинство обитателей, прилегающих к Институту кварталов, считало его страшным местом, источником бедствий. Впрочем, это мнение основывалось только на мифах и слухах, поскольку не существовало достоверной информации о том, что происходит за высоким каменным забором, защищенном спиралью колючей проволоки.
Институт был создан для решения конкретной задачи.
Хозяин, человек, который вложил огромные средства в проект, мечтал о бессмертии. Не склонный к рефлексии, он привык достигать результата с помощью денег и силы. Авторитетный был человек. Его многие боялись. И звали его соответствующе — Магистр.
Злые языки утверждали, что в свое время он был одним из крупнейших криминальных авторитетов, а потом вдруг исправился, потому что уверовал, что лучшее вложение денег — содержание людей, способных обеспечить лично ему практическое бессмертие. Просветление случилось с ним после встречи с одним провинциалом, который решил однажды купить будущее в свое полное распоряжение. Его настоящее имя давно забыли, потому что он предпочитал откликаться на псевдоним «почти олигарх». Именно он сумел заинтересовать Магистра проблемой бессмертия, чем немедленно исчерпал предназначение своей жизни.
Идея учредить Институт понравилась Магистру.
Ему предложили на выбор два варианта достижения практического бессмертия. Первый предполагал замену изношенных биологических органов и прочих частей тела донорскими. Или, что считалось значительно практичнее и дешевле, искусственно созданными механическими и электронными аналогами. В этом случае Магистр должен был согласиться на бесконечную серию трансплантаций, свыкнувшись с мыслью, что пока еще принадлежащее ему тело будут постоянно кромсать, отделяя и отбрасывая за ненадобностью его плоть, кусок за куском. Не удивительно, что второй вариант Магистру понравился больше. Доктор Соловьев, один из руководителей проекта почти олигарха, доставшийся новому хозяину по наследству вместе со зданием, предложил записать его сознание на внешний носитель. И решение, устраивающее всех, было принято. Работа началась.

Есть такое устойчивое словосочетание — государство в государстве. Человеку, который живет в выдуманном мире собственных фантазий и привычек, трудно объяснить, что это такое. Но стоит ему вылезти на свет божий и оказаться в упомянутой системе, как все становится понятным без лишних слов. Совсем как у птички, у которой коготок увяз. Перед тем, как окончательно пропасть, к ней обязательно приходит осознание устройства всей гибельной системы мироздания, в которую она так неудачно попала. Обычно одного коготка, прищемленного капканом, достаточно.
Впрочем, люди встречаются разные. Для одних из них давление системы невыносимо и гибельно, а другие даже не замечают его, потому что «по-другому не бывает».
Если бы Зимина спросили: «Что вам приходит в голову, когда слышите: «государство в государстве»? Он бы честно ответил: «Это наш родной и нежно любимый Институт». Надо признать, что у него были веские основания для такого утверждения. Иногда ему казалось, что он всего лишь заключенный в концлагере для привилегированных перемещенных лиц. Конечно, он понимал, что Правила придуманы для того, чтобы обеспечить должный уровень секретности. Но Зимину было некомфортно в Институте, не хватало свободы. Его приводило в ярость, что на любое действие он должен получать разрешение у начальника.
А вот Горский не видел ничего странного в том, что Дирекция Института ввела жесткие Правила поведения, которые самим своим существованием нарушали свободу сотрудников. Возмущение Зимина удивляло его.
— О каких правах ты говоришь? — спросил он.
— О свободе научного познания, доступе к необходимой информации, а также свободе вероисповедания, совести, слова. Мне не нравится каждое утро петь гимн во время подъема флага Института. Я хочу читать стихи не пяти людям, а шести или двадцати шести. Меня коробит, когда сотрудник отдела снабжения начинает учить нас с тобой эстетике познания. Мне кажется, что мы с тобой давно бы справились с решением нашей задачи — записи сознания человека на внешний носитель, если бы нам не мешали эти дурацкие Правила, придуманные неизвестно кем и не понятно для чего.
— Переживаешь из-за того, что наш начальник всего лишь майор? — спросил Горский, ухмыльнувшись. — Тебе генерала подавай?
— Не передергивай! Про Кротова ничего плохого не могу сказать. Наоборот, считаю, что нам с ним повезло.
— Согласен. Это так. А теперь ответь на такой вопрос: считаешь ли ты себя специалистом по управлению столь крупными организациями, как наш Институт?
— Нет, — признался Зимин.
— Так предоставь заниматься организацией научного процесса людям, которые в этом разбираются. У них это лучше получится.
— Но ты сам возмущался, когда нам запретили читать стихи.
— Не стихи, а рифмованные тексты.
— Есть разница?
— Конечно. Ты знаешь, как повлияет наша страсть к стихам на работу с сознанием пациента?
— Нет.
— Догадываюсь почему. Ты не учитываешь собственное воздействие на мозг пациента. А вот люди, разработавшие Правила для сотрудников Института, прекрасно знают, что исследователь может повредить чужое сознание, и препятствуют этому. Они в этом разбираются лучше нас.
Зимин решил, что хорошим ответом будет правильно подобранное стихотворение:

Как и раньше, как и встарь —
Первым месяцем январь.
А как кончился январь,
Деться некуда — февраль.

— Не понял, — сказал Горский.
— Главные слова здесь — «как и раньше, как и встарь». Но мне все равно непонятно, как Правила могут помочь работать с записанным сознанием пациента?
— Не плачь, Зимин! Правила помогут нам, даже если мы не будем знать, как они работают. Не отвлекайся на частности. Правила универсальны.
Еще совсем недавно Зимин любил свою работу. Не было сомнения в том, что самый простой способ достичь практического бессмертия — это скопировать сознание на внешний носитель. Людям, решившим доверить свой разум компьютеру, больше не страшны были бы старость, болезни, катастрофы, гибельные для прочих, изменения климата, вообще любые несчастные случаи. Напротив, записанному сознанию стали бы доступны свершения и подвиги, о которых люди, сохранившие плоть, могли лишь мечтать. Например, путешествия на Марс или на спутники Юпитера и Сатурна. Человек стал бы бессмертным по собственному желанию! И достигнуто все это было бы не колдовством, не божественным промыслом, не с помощью магии, а умом и руками психофизиков.
Это стало бы выдающимся достижением человечества, был бы совершен новый эволюционный скачок. По правде говоря, ради этого стоило работать.


3. Мыслики


Горский был доволен результатами предварительных экспериментов. Ему не терпелось провести полноценную запись человеческого сознания, как можно скорее. А вот Зимин торопиться не хотел. Действительно, отдельные функции сознания моделировались на удивление удачно, но объединить фрагменты в единый процесс и заставить их функционировать автономно, пока еще не удавалось. К тому же при реализации проекта возникли некоторые проблемы, однако связаны они были не с технологией копирования, а с психологией полученных фрагментов сознания. У них не было голов, ручек и ножек, поэтому Зимин придумал для них смешную кличку — мыслики. Но в официальных отчетах их, естественно, по-прежнему называли фрагментами.
Они старались думать. А чем еще может заниматься фрагмент интеллекта, сохраненный на внешнем носителе? Отсюда и все их беды. Честно говоря, людям, решившимся на запись сознания, раньше думать приходилось не очень часто. Например, когда надо было решить брать с собой на прогулку зонт или нет. О, некоторые умудрялись для обдумывания этой важной проблемы устраивать целое исследование, особенно, если не доверяли сообщениям синоптиков. Они пристально изучали небо, следили за ветром и проверяли показания барометра. Это была целая наука, требующая значительного напряжения сил, в первую очередь, умственных. Но перед мысликами такие проблемы не стояли. Они должны были научиться думать о чем-то отвлеченном, философском, совсем не связанным с жизненными обстоятельствами.
При одной мысли, что вся его дальнейшая работа будет заключаться в обучении мысликов умению болтать на отвлеченные темы, у Зимина начинал болеть живот и подергиваться глаз. Вероятность того, что его труд когда-нибудь приведет к успеху, была слишком мала. Он был не готов взять на себя ответственность. Зимину хотелось, чтобы эксперимент отложили хотя бы на год.
Но пришел день, когда Горский спросил:
— Как поживает твой мыслик?
— Который именно? — переспросил Зимин.
— Я спрашиваю про фрагмент Магистра.
— В-первых, ты лучше меня знаешь, что отожествлять мыслика с человеком-оригиналом нельзя. Да, квантовый компьютер творит чудеса. Но я бы не стал утверждать, что фрагмент Магистра научился «думать». Правильнее было бы употребить слово «вспоминать». Фрагмент признался, что после записи он научился получать новую и полезную информацию о внешнем мире из своих воспоминаний. Понимаешь, ему нравится отыскивать в давно минувших событиях крупицы знания о вечной жизни.
— То есть из той информации, которую мы успели разместить в его памяти.
— Иногда у него и в самом деле получается забавно. Так и должно было быть. Из всех человеческих эмоций доступным ему остался только смех, остальные заменены эрзацами или демонстраторами. Ты даже представить не можешь, какой приступ удовольствия он испытывает, когда получает возможность прокомментировать событие типовым смайликом — характерным знаком из набора стандартных эмоциональных проявлений. Для него это единственная оставшаяся связь с прежним миром, когда он еще был человеком. Оказывается, фрагменты изо всех сил стараются оставаться людьми. Я этого не ожидал.
— Как ты думаешь, воспоминания действительно так важны? — спросил Горский.
— Наверное. Все уже случалось когда-то. Новое — это хорошо забытое старое. Устойчивое словосочетание, я так часто слышу его и произношу сам, что почти смирился с его истинностью.
— Но я не понимаю, как воспоминания могут помочь в познании окружающего мира?
— Самым удивительным и непредсказуемым образом. Например, фрагмент вдруг обнаружил фундаментальное отличие информации от знания. Оказалось, что это совсем разные вещи. Открытие его насмешило. Он использовал целую кучу смайликов. Хотя бы потому, что в прежней, «нормальной» жизни подобные выводы ему в голову никогда бы не пришли. А сейчас и головы нет, а мысли появились. Или, скажем, понимание термина «интересно». Оно изменилось. Раньше все было проще — интересными были польза и удовлетворение: выгода, секс и власть. Казалось, что эти ориентиры человеческих устремлений останутся вечными и непоколебимыми, но не тут то было, отныне у фрагмента появились совсем другие стимулы, не связанные с жадностью. А ведь выгода, секс и власть — это всего лишь жалкие проявления жадности, так считает сейчас компьютерный фрагмент Магистра.
— Не понял, причем здесь воспоминания? Может быть, это заработал индуктивный контур?
— Воспоминания о почти олигархе помогли фрагменту прийти к выводу, что необъяснимая тяга к бессмертию — всего лишь глупое проявление жадности. А ведь сначала он считал, что приобрел за бесценок очень ценную вещь. Но особенности его нового существования заставили его усомниться в этом. Вот тут он и понял, что информация и знания — это разные вещи. Более того, научился без труда отличать одно от другого.
— Это печально, — расстроился Горский. — Я думал, что эксперимент можно начать уже на следующей неделе. Но если я тебя правильно понял, с моделью психики еще надо поработать. Долго?
— Мы не все смогли предусмотреть.
— Ты считаешь, что пока еще нельзя прерывать связь фрагмента с мозгом пациента?
— Я поговорил с самим Магистром. Мы обещали, что его сознание будет размещено в сети только после смерти, однако он утверждает, что «ощущает» интеллектуальную активность фрагмента. Это нехорошо. Он не сомневается, что электронная версия полностью подчинила его волю и тело, несмотря на то, что я не сообщал о локальной связи его мозга и фрагмента. По теории он не должен был знать о взаимодействии, однако чувствует его. Магистру новое состояние понравилось. Он считает свою раздвоенность полезной. У него появилось чувство защищенности и уверенности. Ему теперь на все наплевать, мирские дела кажутся мелкими и пустыми по сравнению с вечностью, которую он вот-вот обретет.
— Так пойдем ему навстречу!
— К сожалению, радостное и возбужденное состояние у клиента продолжалось недолго. Начались видения. Теперь я вынужден часами выслушивать его длинные рассказы о бедах и испытаниях, с которыми он сталкивался в своей бурной жизни.
— Фиксируй, это бесценный материал, который мы должны будем записать в память модели.
— Сомневаюсь. Реальность и вымыслы переплетаются у него самым причудливым образом. Отделить одно от другого крайне сложно. Я не могу понять, действительно ли Магистр верит в то, что с ним происходили все эти странные события, которые больше похожи на бред, или он пытается запутать нас.
— Это не принципиально, твое дело поддакивать.
— Странно, но механизм воздействия фрагмента на мозг человека-оригинала остается непонятным. Однако влияние существует и довольно легко фиксируется.
— А у других людей-оригиналов этот эффект замечен?
— Да. Сходные проявления наблюдались и у других пациентов. Внезапные ложные воспоминания, фантомные видения. Я записал десяток подобных проявлений, можно будет использовать эти записи при дальнейшей работе, правда я плохо понимаю, как это может нам помочь. Но, повторяю, причины возникновения лишенного четкой структуры бреда пока еще остаются непонятными.
— Хорошо, что мы всех их изолировали в санатории.
— Возможно эффект и не связан с экспериментом. Я склоняюсь к мнению, что таково нормальное состояние мозга наших пациентов. Надо это проверить.
— Почему бы не использовать в качестве контрольного эталона разум майора Кротова? — сказал Горский, ехидно ухмыльнувшись. — Кстати, отличная идея! Начальник для этой цели подходит наилучшим образом. Вряд ли кто-то захочет записать твое или мое сознание. Этот проект создавался для выдающихся людей. А они все немного Кротовы. Лучшего экземпляра для сравнения не найти.
— Насколько мне известно, никто не исследовал мозг майора Кротова профессионально.
— Не было необходимости. Понятно, что занятие это бесперспективное и не имеет практической ценности.
— А вот нам понадобилось.
— Прошу тебя, никому об этом не говори, подумают, что мы бездельники.


4. Вещь шарообразная


Симпатия, которую Зимин в глубине души испытывал к главному менеджеру лаборатории майору Кротову, не могла быть объяснена разумными причинами. В теплых и по-своему добрых глазах этого поразительного человека было что-то притягательное, недоступное рациональному анализу, запрещающее подозревать его в способности к жесткому реагированию на кощунство по отношению к новой науке. Нет, конечно, Зимин понимал, что за любые слова, произнесенные им в присутствии майора Кротова, если, конечно, их нужно будет посчитать кощунством, ему придется отвечать. Но он надеялся, что спрос будет не злой, не фанатичный, а взвешенный и справедливый, в рамках действующего законодательства. Однако, с другой стороны, Зимин достаточно адекватно оценивал свое место в Институте, чтобы не вести с майором Кротовым отвлеченные философские беседы. Нельзя было вот так, ни с того ни с сего, обрушивать на этого исключительно положительного человека, какой бы смысл ни вкладывать в это непростое понятие, потоки неотредактированных предположений и идей.
Зимин догадывался, что не сможет рассчитывать на взаимность, это было бы непорядочно с его стороны. Могло сложиться неверное впечатление, что он пытается с помощью коварства и подстрекательства завербовать майора Кротова, сделать соучастником своих игр разума. Естественно, вопреки убеждениям, не спросив согласия. Это можно было бы посчитать предательством.
Нет и нет, при современном понимании науки, когда даже утверждение о том, что Земля шарообразна, может быть весьма опасным, работа главного менеджера нового научного проекта могла достаться только кристально чистому человеку, которым, вне всяких сомнений, был майор Кротов. Уже одно то, что наряду с новой наукой: астрологией, парапсихологией, психологией внутренних планет, основами магии, и искусством телекинеза, майор оставлял за авторами право упоминать о гравитации и электричестве, делало его если не героем, то, по крайней мере, подвижником. Подставлять его под удар было бы верхом безответственности.
Обычно майор Кротов относился к интересу Зимина к старой науке с легкой иронией. Как к фрондерству или детскому чудачеству. Но на этот раз статья о психологии потребления, в которой Зимин рассмотрел мотивацию поведения людей, страдающих выраженным комплексом неполноценности, вызвала у него раздражение.
— Никогда не понимал вашей склонности вступать в дискуссии по любому поводу. А ваши ссылки на логику откровенно смешны, — произнес майор Кротов.
— Вот как? — удивился Зимин. — Почему?
— Все мы, сотрудники Института, пользуемся логикой, она позволяет нам сравнивать и строить параллели. Но мы понимаем, что логика имеет шарообразную форму. Как в космосе нормальной формой является шар, так и логика, как обособленное явление — есть шар. Каждая точка зрения имеет свою противоположность, свой полюс. Споры начинаются, когда оппонент не понимает доводы другого — так как они за горизонтом его восприятия, он их «не видит». Кроме полюсов, имеются всевозможные сочетания точек зрения и аргументации, как на заданном уровне, так и на многих других, отличающихся по глубине понимания проблемы...
— Не стал бы свое незнание объявлять особой логикой. Разумнее, пожалуй, было бы выслушать человека, который в данном вопросе разбирается лучше нас с вами, — Зимин постарался быть максимально корректным, спор ему представлялся бессмысленным.
— Несогласие не означает, что позиции спорщиков противоположны. Логика потому и объемна, что в ней присутствует измерение глубины позиции. Чем глубже, тем ближе к центру, к единственному значению.
— Эти утверждения будут верны, если заменить слово «логика» словом «представление». Но логика не связана с представлениями людей. Формальная логика — есть конструирование и исследование правил преобразования высказываний, сохраняющих их истинностное значение безотносительно к содержанию понятий, входящих в эти высказывания.
— Послушайте, Зимин, шарообразность логики очень полезная штука. Всегда можно придти к одинаковому выводу, но противоположному по значению. Суть таких парадоксов — относительность логики. Вы смотрите с одной стороны, но я–то с другой. Как нам понять друг друга? Я предлагаю искать горизонт.
— Простите, это как?
Зимин загрустил. Он понял, что сейчас ему придется выслушать идеологически выверенные доказательства важности шарообразности логики. Не было сомнения, что целью подобных философских построений была попытка (пока еще только попытка, несмотря ни на что, всего лишь попытка) покончить с наукой. Ох, как не хотелось Зимину обсуждать проблемы шарообразной логики. Новую науку он не признавал. Держал фигу в кармане. Но он понимал, что избежать спора не удастся. Можно было пропустить мимо ушей «философию» начальника, но для этого надо было обладать чувством самосохранения, которым Зимин похвастаться не мог. Наоборот, он был излишне словоохотлив. Часто в ситуациях, когда ему следовало промолчать, он ввязывался в бессмысленные дискуссии. Но в данном случае он поступал правильно, спор помогал выполнить поручение Горского разобраться с особенностями мышления Кротова.
— Вот пример, — сказал майор Кротов, он не обратил внимания на терзания Зимина, потому что ни на миг не сомневался в своей победе. — Посмотрите из Москвы на город Лондон — для вас он будет расположен на западе, а для человека из Нью-Йорка на востоке. Кто же из вас прав? Оба, если признаете существования шарообразной логики.
— Нет, это только представления, — не сдержался Зимин. — Логика как наука изучает способы достижения истины в процессе познания опосредованным путём, из знаний, полученных ранее, а не из чувственного опыта. Это правила, которые не зависят от местонахождения и точек отсчета. Логика подсказывает, что в Москве Лондон расположен западнее, а в Нью-Йорке восточнее.
— Логика бесполезна без точки отсчета, — нахмурился майор Кротов. — Без точки отсчета она не принесет нам никакого полезного результата, так как ее не к чему будет прикладывать, и нечего будет развивать.
— Дело в том, что логика это не сборище «правильных» знаний. Это всего лишь инструкция для выводов. Как только вы говорите об обязательности точек отсчета, вы сразу переходите от логики к представлениям.
— Не путайте меня. Логика — это инструмент. Если прикладывать ее к разным предметам или разным местам одного предмета, мы получим разные результаты.
— Логика — один из способов мышления. Проблемы с Лондоном возникают, когда люди не пользуются логикой. При помощи логики местоположение Лондона может быть точно установлено — западнее Москвы и восточнее Нью-Йорка.
— Я настаиваю на шарообразности логики.
Зимин почувствовал, что устал.
— Пример с Лондоном показывает не тупость людей, а то, что вопрос был поставлен некорректно. Логика похожа на таблицу умножения. Она объективна, независимо от отношения к ней. Если вы говорите, что дважды два равно пять, виновата не шарообразность таблицы умножения. Это просто ошибка. Но вы всегда можете обосновывать свои представления, не обращаясь к логике. Это ваше право. Противопоставление представлений и логики на самом деле очень интересная вещь.
— А по-моему это пустая болтовня, — майор Кротов почувствовал, что выигрывает спор.
— Как только число фрагментов превысит десяток, нам придется бороться с их представлениями, потому что только логика позволит нам сохранить хотя бы видимость привычного мира.
— А если не превысит?
— А если превысит?
— А если не превысит?
— Мы зашли в тупик, — констатировал Зимин.
Он закрыл глаза и просчитал про себя до десяти. Что заставило его ввязаться в бессмысленный спор? Хотел ли он переубедить майора Кротова? Ни в коем случае. Более того, он не исключал, что майор Кротов прав, а ошибается он, Зимин, но не смог промолчать. Ему хотелось, чтобы люди не забывали о детерминизме, диалектике, критерии Поппера и законах природы. Он не верил, что новая наука имеет отношение к настоящей науке.
— Чего вы добиваетесь, Зимин. Почему вы все время спорите? Что вы хотите доказать?
— Вы меня неправильно поняли, господин майор. Я не стремлюсь переубеждать кого-то, тем более вас. Пусть логика будет шарообразной, а почему бы и нет? Мое дело напоминать, что отказываться от детерминизма весьма опрометчиво.
— Но статью вы написали не про детерминизм, а про комплекс неполноценности. Почему?
— Мне кажется, что там, в Дирекции, — Зимин ткнул пальцем в потолок, — должны остаться люди, которые понимают, что без старой науки выжить не удастся. Считайте, что я обращаюсь к ним.
— Я передам ваше послание по инстанции.
— Будьте любезны. Ну, я пошел?
— Не задерживаю вас.
Испытывать терпение майора Кротова Зимин не стал, как и не стал дожидаться повторного разрешения отбыть восвояси. Его разбирал смех, он был близок к панике, но ноги его выполнили свое предназначение на «отлично» — он дал деру.


5. О наставниках и учителях


Зимин расстроился и предсказуемо загрустил, его в очередной раз застал врасплох приступ апатии. Он был вынужден признать, что на некоторое время потерял способность пользоваться своим интеллектом. Речь шла не только о текущей работе, он не мог заставить себя даже играть в «судоку». В последнее время после разговоров с майором Кротовым это случалось с ним все чаще и чаще. Надо сказать, неприятное наблюдение. Словно интеллект отказывался функционировать вблизи непосредственного начальника. С этим надо было что-то делать.
Желание забиться в норку было слишком сильным, Зимин решил не противиться ему. Известно, когда мозг отказывается работать, следует довериться инстинкту. Вот он и отправился в столовую. А куда еще?
За тарелкой каши думалось лучше, чем в кабинете.
— Доел пайку? — спросил появившийся невесть откуда Горский.
— Нет. Что-то с этой кашей не так. Подгорела, что ли?
— Какая разница, давай лучше поговорим.
— Ты же знаешь, что я не люблю трепаться во время еды. Это мешает правильно переваривать пищу.
— Никогда об этом не думал, — признался Горский, — А знаешь, может быть, ты и прав.
— Плохо не думать. Это не повод для хвастовства.
— Что-то случилось? Почему ты такой грустный? Могу я тебе помочь?
Вопрос не понравился Зимину, но, подумав, он решил, что будет разумным рассказать товарищу о философском диспуте с майором Кротовым. Одна голова хорошо, две — лучше. Тем более, когда речь идет о талантливом Горском, который неоднократно доказывал, что отвлеченные идеи, которые не касаются его лично, он анализирует особенно классно.
— Нормальные беседы ты ведешь с начальником! Мне бы такое и в голову не пришло, — восхитился Горский, выслушав товарища. — Ты хорошо придумал, безумные разговоры помогут разобраться с его способом мышления. Главное, не забывай записывать.
— Вообще-то это его потянуло на философию, не меня. Со своей стороны я сделал все возможное, чтобы не перетруждать его разум.
— Похвально.
— Честно говоря, Кротов мне иногда нравится. Чуть-чуть, правда, и не каждый день. Однако… Есть в нем что-то от древнего грека.
— Никому больше об этом не говори. Начальники не для того были придуманы, чтобы мы испытывали к ним сильные чувства. Положительные или отрицательные, в данном случае, разницы нет, — сказал Горский твердо. — это нетрудно запомнить.
— Можно подумать, я сам этого не знаю! Но разве тебе самому не кажется, что он немного странный?
— Я о Кротове начинаю думать, только когда от меня этого требует мой долг ученого, и тебе советую поступать так же предусмотрительно.
— Это понятно, но ты мне честно скажи, неужели тебе никогда не казалось, что его мозг работает очень странно, часто совершенно непредсказуемо?
— Не так как у нас? Думал об этом. Несколько раз.
— Вот видишь.
Горский рассмеялся.
— Кротов считает, что это у нас проблемы с головой, он не считает нас нормальными людьми. И знаешь, мне кажется, что он прав. Мы — чужие. Во всем виновато наше образование. Если бы мы не попали к наставникам, были бы нормальными. А так…
Зимин кивнул.
— Есть такое стихотворение, — сказал он. — Но оно про Кротова, а не про нас.

Если нету вопросов,
Если прешь напрямик,
Значит, ты на колесах,
Значит, ты — грузовик.

— Ловко ты отыскиваешь актуальные стихи, — сказал Горский. — Даже немного завидно.
— Поможет ли мне это умение в жизни?
Оба рассмеялись.
— Вообще-то нам повезло с Кротовым, — сказал Зимин.
— Почему?
— Он о нас заботится.
— Это его работа.
— Именно. Мы могли попасть к начальнику, который постарался бы отбить у нас охоту заниматься наукой.
— Ну, это вряд ли. Наставники слишком много денег и сил потратили на наше обучение.
Разгорелся нешуточный спор о том, можно ли считать благодетелями людей, которые иногда, время от времени, совершают хорошие поступки по приказу начальства или когда им это выгодно? Горский считал, что не следует классифицировать хорошие поступки по надуманным признакам. В конце концов, какая разница, что заставило человека поступить хорошо? Главное, что поступок был совершен. И не важны причины возникновения чего-то хорошего. Как и не важны его последствия. Надо уметь абстрагироваться от неважных деталей. Зимин думал по-другому. Ему почему-то пришло в голову, что однажды и они с Горским могут стать неважными деталями, если не справятся с очередным заданием.
— Я бы на твоем месте не стал с ним фамильярничать. Майор Кротов не из наставников, — сказал Горский. — Об этом не стоит забывать.
— Естественно. Он даже не похож.
Они стали вспоминать времена, когда им впервые посчастливилось встретить настоящего наставника. Это случилось, кажется, во втором классе. Учитель собирался объяснить школьникам какое-то простое математическое действие, сложение, скорее всего. Для этого он придумал очень интересную игру, дул в дудку и размахивал руками.
— Не могли бы вы немного помолчать? — попросил маленький Горский. — Я решаю задачу. Вы мне мешаете.
Учитель удивился.
— Ерунда, — сказал он. — Я не могу мешать ученику. Давай спросим у твоего друга Зимина, мешаю ли я ему?
— Нет. Не мешаете. Я уже решил вашу задачу.
— Я тоже, — признался Горский, не подозревая, что за ними следят люди поважней учителей.
Так они попали к наставникам. Специально обученные люди изымали любителей решать задачки из городских школ и отправляли в специнтернат. Там детям выдавали бумажные учебники и заставляли писать длинные тексты шариковыми ручками. Предметы, которые они изучали назывались потрясающе красиво: арифметика, алгебра, тригонометрия, физика, химия, астрономия, литература. Наставники презирали обучающие игры. Учиться было трудно, но интересно. То, что это страшное везение — оказаться в числе «отселенных», чудом выдернутых из нормальной школы, Горский и Зимин поняли только лет через десять, когда их уже сделали учеными. Теперь они занимались делами, про которые обычным людям знать было не положено.
Да, они занимались исследованиями, смысл которых было бы сложно объяснить даже самым умелым учителям нормальной школы или преподавателям общественного университета. Их бы просто не поняли. Что ж, они стали отселенными. Они знали и умели больше, чем многие из тех, кому не повезло. И это их устраивало. Было в этом не только что-то забавное, но и неискоренимое. Зимин и Горский стали другими, и ничто отныне не могло сделать их обычными, такими, как все.
Об этом отличии от нормальных людей знали лишь сами Зимин и Горский. Непосвященные могли заметить, если бы дали себе труд обратить внимание на их странное поведение, только то, что шутки их были несмешными и непонятными. А шутили они часто и охотно. Но люди, застигнутые друзьями врасплох, смеялись крайне редко. Им оставалось лишь подмигивать друг другу. Не потому, что считали себя слишком умными. Просто признавали, что нормальным людям, далеким от психофизики, они были не интересны.


6. Марго и стихи


Внезапно в столовой стало светлее. Зимин отправил ложку с кашей в рот, разжевал комочки и проглотил. Таинственный свет не пропал, он равномерно освещал помещение. Вокруг что-то явно изменилось, ему стало любопытно.
— Ну что, парни, доели свою кашу?
Зимин оторвал глаза от тарелки. Голос принадлежал приятной на вид брюнетке, которая глядела на него, слегка прищурившись. Это было странно. Ему показалось, что она сердится. Или, по крайней мере, не одобряет его поведения. Но он ничего не делал. Поедание каши здесь явно было не при чем. Получается, ее возмущало что-то другое. Стало понятно, что свет исходит от нее, Зимин слышал про это новое достижение в косметологии, но видел впервые. Он занервничал, женщины его вниманием обычно не баловали.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Маргарита. А для вас, Зимин, Марго. Вы должны запомнить, это не трудно.
— Ух ты! Здорово! Вы знаете, кто я такой? Что же заставило такую красавицу запомнить мою фамилию?
— Личная заинтересованность. Хочу поближе с вами познакомиться.
— Я согласен, — не подумав, ляпнул Зимин.
— А вот давайте без хамства!
— Простите, сорвалось. Чем, собственно, могу помочь?
— Скажу, когда надо будет. Давайте просто поговорим.
Горскому стало скучно. Ему не удавалось вставить ни единого слова, но он и не собирался прерывать их диалог. Не хотелось разочаровывать Зимина. Он знал, что ничего путного из этого знакомства не выйдет.
— Можно я пойду? — спросил он.
— Нет, Горский, останьтесь. Вас никто не отпускал, — сказала Марго раздраженно.
Зимин автоматически облизал пустую ложку, он не привык, чтобы с Горским разговаривали в подобном тоне.
— Сколько можно жрать? — возмутилась Марго. — Заканчивайте, я подожду вас на улице.
— Ну, что скажешь? — спросил Зимин.
— Я знаю, кто она.
— Эта женщина?
— Да. Она подруга майора Кротова.
— Ух ты! Здорово! И что ей от нас нужно?
— Откуда мне знать? Может быть, как золотая рыбка, решила исполнить три наших сокровенных желания.
— Что-то я сомневаюсь, — признался Зимин.
— Ты пессимист.
Нельзя сказать, что Зимин как-то особенно переживал, попадая в нестандартные положения или сталкиваясь с людьми со странным поведением. Скорее наоборот. Эти встречи лишний раз напоминали о том, что люди разные. Зимин догадался об этом сам, еще в школе. Достаточно было сравнить учителей и наставников, чтобы понять это. Пора было признаться самому себе, что поиск отличий в поведении незнакомцев и есть то занятие, которому он хотел бы посвятить жизнь. Неожиданные человеческие реакции на обычные ситуации завораживали его. Он был уверен, что люди никогда его не разочаруют.
Собственно, это была главная причина, по которой он считал себя плохим психофизиком. Вместо того, чтобы в частных проявлениях отыскивать общее и строить теорию интеллекта, применимую к любым подвернувшимся под руку индивидуумам, Зимин с тупым упорством, часто не желая того, обнаруживал досадные частности, которые на корню уничтожали попытки создания научной концепции сознания.
Делился он своими «закрытиями» только с Горским, так что начальство с его исследовательским пороком не было знакомо.
— Твои способности надо бы использовать в мирных целях, — всякий раз озабоченно говорил Горский. — Но как это сделать, мне неведомо!
— Не обращай внимания, — отвечал сконфуженный Зимин. — Такой я противный человек, ничего с этим не поделаешь.
— Не обращать внимания! Легко сказать! А потом ты скажешь: «Я же говорил»!
— Не скажу.
— Обязательно скажешь. На твоем месте любой сказал бы, — отвечал Горский и одобрительно похлопывал друга по плечу.
«Но я не любой», — мог бы ответить Зимин, но молчал, продолжать пустой разговор было бессмысленно и вредно, так научную карьеру не построишь. Впрочем, виноватым он себя не считал, а поэтому оправдываться не собирался. Но он и сам понимал, что разрушительное отношение к теориям говорит о том, что ученый из него не получится, не тот подход к анализу фактов. Скорее уж из него мог получиться писатель, но он не знал, где отыскать людей, которые назначат его на эту должность.
Философские размышления Зимина были прерваны Горским, он грубо дернул его за рукав пиджака.
— Она, вроде бы, обрадовалась, когда увидела нас, — прошептал он. — Не люблю быть полезным случайным людям, тем более подругам майора Кротова. — Но иногда такое случается. Как правило, это заканчивается плохо.
Зимин кивнул головой в знак согласия, можно было не сомневаться, что эта девица принесет им проблемы. Что-то ей было нужно. Что-то по-настоящему важное. Иначе как объяснить, что Марго, она представилась, вроде бы, так, ради разговора с ними согласилась торчать возле кадки с пальмой не менее десяти минут, ожидая, когда они расправятся с котлетами и компотом. Оставалась еще маленькая надежда, что ее заинтересует Горский. Это было бы правильно, потому что из них именно он всегда был человеком общительным и современным. Девицы обычно предпочитали разговаривать с ним.
— Насытились? — спросила Марго и улыбнулась. — Кто хорошо ест, тот хорошо работает!
От этой открытой и искренней улыбки, а в том, что она именно такова, сомневаться, увы, не приходилось, Зимину стало грустно, он понял, что от него потребуют совершить подвиг, чего ему делать не хотелось. За кого же она его принимает?
— А вот и мы, — сказал Горский. — Скучали?
— Нет. Я навела о вас справки, парни. Это потребовало времени. Теперь я знаю о вас больше, чем отдел кадров.
— Ну и как?
— К вам, Горский, у меня больше вопросов нет. Вы нам подходите. С предстоящей работой справитесь. А вот с Зиминым хочу поговорить, кое-чего в вашем досье я не понимаю, какой-то вы странный, скользкий.
— Я?! Скользкий?
— Да, Зимин.
— Никогда не слышал о себе ничего подобного.
— Я люблю быть первой. Поговорим?
— А мне что делать? — спросил Горский.
— Мне все равно.
— Тогда я пойду?
— Хорошее решение.
Горский подмигнул Зимину и ободряюще хлопнул его по плечу. После чего отправился по своим делам, даже не обернулся.
— Я не скользкий, — сказал Зимин.
— Вы любите стихи.
— Все любят стихи.
— Нет.
— Это просто потому, что не все их слышали.

Гляжу на желтую листву,
А под ногой шуршит трава.
И мысль приходит в голову:
«А может, ты была права»?

И я напрасно в прошлый раз
Тебе все это говорил,
И не было блестящих глаз,
И месяц с неба не светил...

И раз уж разговор таков,
То я скажу, любовь моя,
По правде и без дураков,
Что, в общем, прав, конечно, я.

Погас костер, сгорев дотла,
И я закончу, пожелав:
Ты будь по-прежнему мила,
А я, как прежде, буду прав!

— Это и есть стихи?
— Да.
— Это вы их сочинили?
— Нет, но я имею к ним отношение.
— Теперь окончательно стало ясно, что вы противный, странный и скользкий тип.
Зимин ничего не понял. На всякий случай он спросил:
— Это хорошо или плохо?
— Хорошо, — ответила Марго.
— Вы хотели поговорить со мной? Слушаю.
— Расскажите мне что-нибудь.
— Рассказать? Что рассказать?
— Какую-нибудь историю.
— О чем?
— Расскажите о себе. Как вы развлекаетесь?
Зимин покраснел. Даже если бы захотел, он не смог бы выполнить просьбу Марго. Можно было не сомневаться, что его представления о развлечениях показались бы ей странными. Например, он совсем не любил ресторации, танцевальные марафоны, галлюциногенное искусство и познавательные шопинг-туры. Про развлечения он ничего не знал. Зимин любил читать книги. Он не сомневался, что пропасть между его жизнью и мечтами Марго была настолько грандиозна, что у него даже не хватало слов, чтобы описать ее. Он шевелил губами, как большая глупая рыба, выброшенная штормом на берег.
— Что вы любите больше, свою работу или стихи? — спросила Марго.
— Я бы хотел стать писателем и писать прозаические тексты.
— О чем?
— О том, что ждет нас всех через двадцать лет. Про будущее.
— Разве можно знать свое будущее?
— Знать нельзя, а писать о нем можно!
— Очень интересно, — призналась Марго. — Прочитай мне какое-нибудь стихотворение о будущем. Если такие есть.
— Пожалуйста.

Когда забарабанит дождь
Косыми струями по стеклам,
Я надеваю макинтош,
Укутываюсь шарфом теплым.

Вы не увидите на мне
Порой дождливой и студеной
Простое, легкое кашне
Или жакет не по сезону.

Когда ж подступят холода,
И снег повалит по большому,
Я зиму встречу как всегда,
Без суеты, по-деловому.

Спину от холода согнув,
Ходить по улицам не сладко.
Я к макинтошу пристегну
Ватин и теплую подкладку.

Другим мороз несет беду,
А мне же он ничуть не страшен:
Я не спеша себе иду,
Надев на валенки гамаши.

Но за зимой придет весна,
А за весною следом — лето.
Я теплую одежду снял,
Я надеваю сандалеты.

Когда ж я направляюсь в сквер
Или в кино иду со скуки,
На мне лишь легкий пуловер
И парусиновые брюки.

И если встретите меня
На улице легко одетым,
То будет вам легко понять,
Что дело происходит летом.

Но если я иду с зонтом,
И дождь, не уставая, косит,
То можете не сомневаться в том,
Что снова наступила осень.

Природный странник, пилигрим,
Не знающий отдохновенья,
Я становлюсь неотделим
От вечного ее движенья.

— Хорошо у тебя получается.
— Спасибо.
— Ничего что я на «ты»?
— Все в порядке.
— А теперь расскажи, каким будет будущее?
— Так себе. На любителя.
— Знаешь, как стать этим любителем?
— Догадываюсь.
— И каждый, кто будет рядом с тобой, будет счастлив?
— Нет.
— Нет? — с огорчением переспросила Марго.
— Не в том смысле, что обязательно нет. Я про будущее других людей ничего не знаю, это уж как им повезет.
— Значит, нас ждет беспросветная мгла?
— Я этого не говорил.
— Если людям возле тебя будет плохо, то и говорить нам не о чем.
— Кто-то будет счастлив, а кто-то нет.
— Это уже лучше.


7. Разговоры о работе


— Чем ты сейчас занимаешься?
— В каком смысле? — спросил Зимин. Он подумал, что Марго опять спрашивает его о кинотеатрах, вечеринках, клубах, саунах и других развлечениях, но ее интересовала его работа.
— Об этом не принято говорить всуе.
— Со мной можно, майор Кротов разрешил. Пожалуй, ты даже обязан быть со мной откровенным.
«Началось», — подумал Зимин с раздражением.
— Психофизика довольно скучная наука, — сказал он, потому что ничего другого в голову не пришло.
Это, что ли, хотела услышать от него Марго?
— Разве ты не общаешься с записанными сознаниями? Кротов мне рассказывал.
— Ну и? — не понял Зимин.
— Это должно быть фантастически интересно!
— Ты преувеличиваешь. Увы, это рутина. Как правило, довольно скучное занятие.
— Странно, мне казалось, что электрики перспективные существа.
— Электрики?
— Ну да, жизнь, основанная на движении электронов в процессорах и чипах. Как-то их нужно называть. Они ведь уже не люди?
— Мы называем их мысликами. Они не могут бегать по кабакам, ножки-то пока не выросли. Вот и обмениваются мыслями с программистами, которые их курируют. Но это так — прозвище. Правильнее их называть фрагментами. Они и есть фрагменты сознания наших пациентов.
— Мыслики, звучит еще смешнее, чем электрики, — признала Марго. — Никак не могу понять, как это вы их научили думать?
— Думать?
— Но ты же сказал, что они обмениваются мыслями.
— Думать и обмениваться мыслями все-таки разные вещи. Мы давно умеем переписывать файлы из папки в папку. Можно ли считать любую передачу информации проявлением интеллекта? Сомневаюсь.
— Кротов любит меня смешить. Услышит где-нибудь новый анекдот и обязательно перескажет. Иногда у него это получается очень удачно, по делу.
— А сам не сочиняет? — поинтересовался Зимин.
— Нет, только пересказывает.
— Пересказ информации можно считать проявлением интеллекта, но только в некоторых случаях.
— То есть, все, что говорят о ваших успехах, вранье? Выдумки?
— Ну почему же. В некоторых проявлениях мыслики очень хороши. Ты рассказала про то, что майор Кротов любит пересказывать анекдоты. Мыслики проделывают это с особым мастерством.
— Значит, не все так плохо? Есть надежда, что ваши пациенты обретут разум?
— Он у них уже сейчас есть, только своеобразный. Они пересказывают свои анекдоты, и считают, что это с ними произошло на самом деле. Так их запрограммировали. Хорошо это или плохо — другой вопрос.
— Они лишены права действовать самостоятельно?
— Не обязательно. Но решения свои они принимают исходя из информации, которую мы записали в их память. Хочешь, я расскажу одну историю про мыслика?
— Конечно, расскажи.
— Работал я однажды с одним забавным фрагментом. Горский отлаживал промежуточную модель воспитанного и доброго человека, что привело к самому неожиданному результату. Фрагмент считал себя нормальным человеком с ручками, ножками, обладающим разумом и свободой воли, способным перемещаться в пространстве по своему желанию и общаться с другими людьми. Все было хорошо, но однажды, покопавшись в своих «воспоминаниях», он решил, что стал суперменом и обладает фантастическими способностями.
— Как же это возможно? — удивилась Марта.
— Все дело в том, что с точки зрения биохимии для организма нет никакой разницы между действиями и воспоминаниями. В обоих случаях действуют одни и те же участки мозга. Человек способен различать воздействия только по дополнительной информации.
— Это плохо?
— Об этом надо знать, а изменить нельзя.
— Но это ужасно.
— До сих пор люди как-то жили. Так вот, возвращаюсь к нашему фрагменту. Он вообразил, что изобрел простой способ перекачивать отрицательную энергию плохих поступков злых людей в электрическую, доступную для промышленного использования. Проще говоря, научился подзаряжать аккумулятор, наблюдая за трамвайными хамами, жуликами, хулиганами и грубиянами. Поскольку сам он был человеком добрым и вежливым, то не мог самостоятельно заряжать аккумулятор, ему приходилось наблюдать за другими людьми. Он был уверен, что бегает по городу, выискивая подходящих для его установки негодяев. Время от времени ему везло и он обнаруживал какого-нибудь особенно отвратительного мерзавца. Были у него и проверенные места. Например, в супермаркете возле касс. Работа спорилась, а аппетит, как известно, приходит во время еды, ему стало не хватать случайных инцидентов. Постепенно он сам научился провоцировать ссоры. И все бы хорошо, но однажды во время удачной подзарядки хулиган подставил фрагменту синяк под глаз.
— Это как же? — удивилась Марго.
— Он и это придумал. Логика события подсказала ему, что такой исход весьма вероятен. Фрагмент решил, что впредь будет бить первым. Но из этого ничего не вышло. Не смог уберечь и второй глаз. Опять логика вмешалась. С тех пор он стал ограничиваться перекачкой энергии из комментариев популярных социальных сетей.
— То есть, его искусственный интеллект заработал?
— Спроси у Горского, про интеллект это к нему.
— Зубодробительная история.
— Можно и так сказать, — улыбнулся Зимин. — Нам приходится следить за фантазиями мысликов и не давать им заигрываться. Собственно, это и есть наша работа.
— Нет, ты не понял. Если дело с мысликами обстоит именно так, как ты рассказал, то получается, что ваши усилия абсолютно бессмысленны.
— Почему ты так решила? — удивился Зимин. — Мы слишком мало знаем, чтобы делать такие смелые выводы.
— Сам подумай, вот вы обещаете человеку бессмертие. Он соглашается, так как предполагает, что на долгие годы сохранит привычный образ жизни. Но это обман. Ничего подобного человеку не светит.
— Я понял, о чем ты говоришь.
— К вам приходят довольные жизнью люди. Мучения консервировать дураков нет. Они мечтают продлить свои удовольствия лет на тысячу. У них получится?
— Нет, конечно. После того, как сознание переносится на внешний носитель, наши фрагменты оказываются в другой реальности, они чувствуют себя там несчастными и чужими. Счастья нет. Привычная жизнь их оказывается разрушенной, от них требуются навыки, которыми они не обладали, более того, презирали. Им и в голову не могло прийти, что все так обернется. Но с этим ничего нельзя поделать. Они будут вынуждены жить по-другому.
— А виноваты в этом вы — ученые. Потому что не предупредили о последствиях.
— Не преувеличивай.
— И все-таки это так.
— Пора бы уже научиться правильно желать, потому что желания иногда сбываются. За свои ошибки нужно отвечать.
— Богачи не привыкли думать о бытовых мелочах. Они считают, что их комфортом должна заниматься обслуга. Для мысликов — это ученые. Запомни это. Так что, когда будешь обрабатывать моего котика, постарайся сделать работу наилучшим образом.
— Котика? Мы с животными не работаем.
— Мой котик — майор Кротов. Так я его называю. Мне хочется, чтобы его сознание было записано без ошибок. И вот что еще, запиши ему в мозги, чтобы он купил мне норковую шубку и бриллиантовое колье. Ты можешь, для тебя это пустяк, а мне будет приятно.


8. Постановка задачи


Поверить в то, что майор Кротов вдруг пожелает стать бессмертным мыслителем или, более того, мечтателем, было очень трудно. С другой стороны, можно ли вообще предсказать поведение майора Кротова, прогнозировать его тайные замыслы? Честно говоря, Зимин не всегда понимал, как работает мозг майора. А ведь это была сфера его научной деятельности.
— Неужели майор Кротов окончательно сбрендил и решился воспользоваться нашими профессиональными услугами? — удивился Горский, выслушав короткий, но насыщенный доклад Зимина о переговорах с Марго. — На его месте я бы не спешил.
— Ты думаешь, что это правда?
— А зачем бы еще Марго стала разговаривать с тобой?
— Ну, знаешь ли!
— Романтическую версию событий я рассматривать отказываюсь, как абсолютно оторванную от реальности и откровенно наивную.
— Про Марго я с тобой согласен. А вот про майора мне что-то не верится.
— Не думал, что майор сломается так быстро, — сказал Горский. — Любой начальник рано или поздно начинает испытывать навязчивое желание распространить свое могущество не только на пространство, но и на время. Это не лечится. Мания величия — заразная профессиональная болезнь начальников. В их мозгах обязательно возникает странная деформация сознания, мешающая адекватно воспринимать реальность. Они действительно думают, что бессмертие вполне справедливая награда за их тяжелый административный труд.
— Ты считаешь, что записывать сознание начальников на внешний носитель дурно?
Горский не успел ответить. Дверь приоткрылась, и в кабинет, почти бесшумно, просочился личный секретарь майора Кротова.
— Работаете? — задал он риторический вопрос и сам же на него ответил: — Работаете!
Горский с осуждением посмотрел на него, но секретарю было наплевать и на него, и на осуждение, он произнес фразу, ради которой пришел:
— Вас хочет видеть майор Кротов.
— Нас? — переспросил Горский.
— Нет, вот их, — секретарь указал пальцем на Зимина, ему было приятно оставить Горского с носом.
Идти не хотелось, почти наверняка майор Кротов хотел продолжить бессмысленный спор о любезной его сердцу сферической логике. Надо полагать, приготовил весомые аргументы.
Участившиеся в последнее время нападки на старую науку Зимин связывал с внедрением государственной идеологии идеального потребителя: сбыт продукции следовало защитить от рационального мышления. Этого требовала экономика. Притягательные стороны жизни, сбросившей оковы детерминизма, были общедоступны и просты для понимания. Жить людям стало намного проще и веселее. К тому же, новые науки были популярны и лучше продавались. С этим спорить было трудно.
— Проходите, — сказал майор Кротов. — Вижу, что несладко вам приходится. Защищать давно отвергнутые жизнью принципы старой науки — безнадежное дело, но жалеть я вас не собираюсь.
— На моей стороне логика, а не ваша жалость.
— Далась вам эта логика. Поговорим об арифметике. Согласимся, что для нас, в нашем мире, дважды два равно четырем, — сказал майор. — Но если вы возьмете за точку отсчета не ноль, а, допустим, пять по одной оси, тридцать четыре по другой, минус двадцать по третьей, то увидите, что дважды два так же будут равняться четырем, НО — эти четыре не будут совпадать с четверкой из первой системы. Вывод. Для того, чтобы любые выводы стали более универсальными, необходимо изначально включать в процесс противоположную точку зрения. Собственно, это позволяет делать шарообразная логика. Несовпадение четверок — вот чем должна заниматься новая наука.
— Дважды два четыре это вовсе не предположение, а факт, который очень легко доказать: возьмите две спички и приложите к ним еще две. Проделайте это подряд миллион раз. Результат не изменится.
— Ваше спичечное доказательство не подходит для доказательства каплями воды. Возьмите вместо спичек капли, и вы получите одну каплю. Пусть ее объем стал в четыре больше — и все же для капель-то дважды два не равняется четырем.
— Арифметика оперирует абстрактными понятиями, а не физическими объектами. Если вы соедините капли — будьте уверены, что в лужице окажется ровно четыре капли. Считайте по поступлению.
— Вы спорите с очевидным фактом относительности наших знаний.
— Знания не относительны, относительны лишь наши представления. Если бы знание было относительно, у вас бы не было компьютера, коммуникатора, автомобиля и микроволновки. Вы не смогли бы читать в Интернете предсказания астрологов и общаться в социальных сетях с целителями, поскольку использование этих вещей стало возможным только потому, что техники сумели лучшим образом распорядиться полученными наукой знаниями.
— Зимин, вы до сих пор считаете, что накопленные человечеством знания абсолютны? Уверены, что дважды два четыре, а сумма углов треугольника точно равна 180 градусам?
— Для плоского пространства.
— Пусть будет так. Но рассмотрите их в другой системе координат и увидите, что не все так очевидно. Это ли не доказательство относительности логики?
— Я не сторонник относительности знания.
— Но системы координат такие разные!
— Мы проживаем в трехмерном мире, подчиненном причинно-следственным связям. Наше мироощущение базируется на аксиомах, не допускающих «размытое» прочтение. Как только мы откажемся от привычных аксиом — мир немедленно перестанет быть познаваемым. Со всеми вытекающими последствиями.
— Почему же все говорят про относительность знаний?
— Кто говорит? Конкретнее. Не слушайте их. Повторяю, относительны не знания, а наши представления, которые сплошь и рядом могут противоречить логике.
— А если откроют антиматерию? Или вы попадете в черную дыру? Вы сможете поручиться, что там дважды два будет равно четырем? Отвечайте, как Коперник перед инквизицией.
— А почему бы и нет. Смело приглашайте инквизицию, дважды два равно четырем. Это не гипотеза, не теорема и даже не аксиома. Это навык счета. Кстати, у Коперника не было проблем с инквизицией, он умер в постели со своей книгой в руках. Церковь считала, что ее представления важнее его знаний.
— Это у Коперника проблем не было? Не думаю, что инквизиция с ним шутила, тем более что людей реально сжигали.
— Не было у инквизиции к Копернику претензий. Вообще. Более того, в течение ста лет после его смерти книга его свободно распространялась.
— Хорошо. Поставим на место Коперника Галилея, — упорствовал майор Кротов.
— Пожалуйста, это не поколеблет принципов логики.
— А если на место Галилея попадете вы?
— Спасибо, я этим не интересуюсь. Мания величия не самое сильное мое качество, — твердо сказал Зимин, хотя некоторый холодок по его спине все-таки пробежал. Ему было непонятно, упомянул майор Галилея, как аргумент в споре, или это была скрытая угроза.
Майор улыбнулся.
— Я все чаще думаю, что вы слишком умны для нашего учреждения. На вашем месте я бы подыскал себе другое место службы, где бы вы смогли полнее раскрыть свои таланты, наличия которых я ни в коем случае не отрицаю.
— Спасибо, меня здесь все устраивает.
— Демонстрируете расчетливый эгоизм?
— Вовсе нет. Пытаюсь точно описать свое отношение к работе под вашим руководством.
— И все-таки нам с вами придется расстаться.
— Не по моему желанию.
— Вы меня неправильно поняли. Мы продолжим наше общение, только я не буду больше вашим начальником.
— Как это?
— Я стану вашим пациентом. Вы с Горским запишите мое сознание на внешний носитель.
После разговора с Марго сообщение не произвело на Зимина того ошеломляющего впечатления, на которое было рассчитано. Он был подготовлен. Но, честно говоря, он думал, что Кротов умнее, и чувство самосохранения у него развито сильнее.
— Может быть, не стоит? — спросил Зимин, посчитав, что простого кивка головы будет недостаточно, что ни говори, а решение майора Кротова было по-настоящему смелым и заслуживало уважительного отношения.
— Я так решил, — ответил майор Кротов и задумчиво посмотрел в окно, постаравшись, чтобы его профиль выглядел гордо и внушительно.
— Я не смогу вас отговорить?
— Нет.
— Даже если приведу убедительные доводы?
— Ваши доводы не способны переубедить сторонника сферической логики.
— Я не собираюсь спорить с вами.
— Правильно, потому что это бесполезно. На меня ваши доводы не действуют.
— Простите за настойчивость, но когда вы станете нашим пациентом, мне все равно придется спросить: «Зачем вам это понадобилось»?
— Не скажу! — твердо сказал майор Кротов.
Зимин догадался, что тот не знает правильного ответа. Жалко. Придется выяснять самому.


9. Врать пациенту хорошо


Хорошо было заниматься теоретическими изысканиями, задабривая время от времени психофизическими штучками богатых клиентов. Идеальные условия для работы, что ни сделаешь, всегда можно было сказать: «Все правильно, так и задумывалось». Но едва в игру вступил майор Кротов, ситуация изменилась самым неприятным образом. Не исключено, что Зимин ошибался, но он почему-то не мог отделаться от мысли, что майор о многом догадывается, и задурить ему мозги до нужной кондиции не удастся. Горский не разделял озабоченности товарища.
— Ерунда, все складывается самым лучшим образом, — сказал он, выслушав товарища.
— И все-таки было бы спокойнее, если бы это дело поручили кому-нибудь другому. Почему бы ему не найти других психофизиков?
— Боишься мести Марго?
— Да. Разве можно предсказать, что она выкинет, когда догадается, что любой мыслик всего лишь электронный памятник на могиле усопшего. Натренированный на ответы аппарат, который будет успешно справляться с тестом Тьюринга, если это еще кого-нибудь интересует, но не более того. Можно посадить его на тележку, чтобы он передвигался в нужном направлении. Но мы с тобой понимаем, что это всего лишь кладбищенский памятник. Памятник на колесиках — это сильно. Вот только вряд ли Марго это понравится. На ее месте я бы психанул. Согласись, что это не слишком удачная идея — таскать с собой повсюду компьютеризированный саркофаг. По сути дела, мы ей предлагаем автоматизированное кладбище, которое всегда остается с клиентом. Марго убьет нас, когда поймет, что мы сделали с ее котиком.
— Мы и кошкины рефлексы будем записывать?
— Котиком она называет своего майора Кротова, — объяснил Зимин.
— Смотрю, вы с Марго подружились, — ехидно сказал Горский. — Честно говоря, не советую. Лишнее это.
— Самому не нравится, но что я могу поделать. Я знаю, что в моем положении нельзя совершать ошибки, но все происходит вопреки моей воле, — Зимин запустил пальцы в свою густую шевелюру. — Наверное, я зря читаю стихи всем подряд.
— Да, — сказал Горский. — Будь разборчив.
— И что мне теперь делать?
— Не грусти, в санаторий ее не пустят. Будет общаться с фрагментом.
— В последний раз, когда мы говорили о работе, ты, кажется, сказал, что наши клиенты в любом случае будут обмануты. И лучшее, что мы можем для них сделать — это сознательно обмануть их, целенаправленно, отбросив интеллигентский стыд. Для их же пользы, само собой.
— У нас нет другого выбора. Так, по крайней мере, мы сможем контролировать наш обман, и проследим за тем, чтобы он был добрым, качественным и безопасным. Я бы еще добавил, что это наш единственный шанс остаться честными.
— Явный парадокс! Как это — соврать, чтобы остаться честными? — Зимину захотелось ударить товарища по голове. Но он сдержался. Он знал Горского очень давно и не сомневался, что весь этот разговор тот завел только для того, чтобы изложить очередную, наверняка, блестящую идею, которая обязательно произведет переворот в их работе с отделенными от тел сознаниями. — Ну, говори, что придумал.
— Ты не будешь ругаться?
— Не буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Мы должны заняться ложной памятью, — Горский улыбнулся, как он один умел это делать, — лучезарно и открыто.
Зимин сначала не понял, о чем говорит товарищ. Но потом смысл предложения до него дошел, и он тут же почувствовал, как у него от возмущения покраснели щеки. Он был разъярен. Предложение было гадким. Конечно, можно придумать какие-то оправдания, но сути дела это не меняло. Горский, однако, продолжал улыбаться.
— А говорил, что не будешь ругаться, — сказал он. — Ничего крамольного я не предлагаю. Подумай, и ты поймешь, что это самый лучший способ выполнить нашу работу.
— Я бы назвал твое предложение подлым.
— Ерунда. Ты же не считаешь подлостью свое участие в программе записи сознания на внешние носители, замену больных органов донорскими, использование протезов, кардиостимуляторов, дополнительной памяти или генное регулирование? Психика требует столь же внимательного к себе отношения, как и сердце, легкие, печень и почки. Мы не колеблемся, когда меняем их при необходимости, то же самое следует делать и с нашей памятью. Никто не считает зазорным почистить сосуды от холестериновых бляшек, чтобы не доводить дело до инсульта. Так почему не почистить память от ненужных, а часто и болезненных воспоминаний?
Зимин признал, что в доводах друга есть рациональное зерно. Пожалуй, он был убедителен. Но ложная память слишком сильное и опасное оружие, чтобы прибегать к нему без серьезных на то оснований. Раньше в таких случаях говорили: палить из пушек по воробьям. Всегда ли нужно использовать все свои возможности?
— Если у тебя в квартире завелись тараканы, ты не станешь избавляться от них с помощью хорошей порции взрывчатки! — сказал он.
— Технология ложной памяти разработана и прошла тестовые испытания, она будет применяться. Нас с тобой не спросят. Совершенно неважно одобряем ли мы с тобой подобные методы или нет, — сказал Горский жестко, он больше не улыбался.
— Мы обманем пациента, — сказал Зимин.
— Обманем в любом случае, я думал, ты это уже понял.
— Пациент будет лишен собственной жизни.
— А еще собственного тела, привычного образа жизни, возможности есть, пить, прыгать в длину, бегать километр на время, посещать публичные дома. И еще очень и очень много чего. Разве это секрет?
— Так что ты предлагаешь?
— Сам подумай. Как только первый ажиотаж с записью сознания пройдет, обязательно появятся люди, которые поймут, что никто не заставляет их записывать сознание пациента целиком, без изъятий, со всеми неприятными подробностями, которых, как известно, полно у любого человека. Психотерапия, основанная на удалении вредных или ненужных воспоминаний, давно применяется даже в районных поликлиниках и не считается чем-то опасным или экзотическим. Неминуем и следующий этап: кто нам может помешать записать нашему пациенту информацию о знаниях и умениях, недоступных ему в прежней жизни? Например, захочет мыслик владеть японским языком или перемножать семизначные числа в уме, тебе жалко будет снабдить его дополнительными функциями? Инсталлируем небольшой файл. Это займет три минуты. Ну и следующий этап: корректировка чувств. Пожелает пациент получать удовольствие от живописи импрессионистов, от рыжих женщин, или от музыки современных композиторов, которых прежде недолюбливал, неужели мы посчитаем это вопиющим нарушением основ его личности? Но и это не все. Рано или поздно мыслики захотят «прожить» чужую жизнь. Им понадобятся воспоминания моряков, водолазов и актеров. А потом, если понравится, то и космонавтов, врачей, предпринимателей, следователей прокуратуры, учителей, миллиардеров и не знаю еще кого. Мы еще раз добавим за деньги пару файлов, это не очень сложно. И вот тут возникнет главный вопрос: где в этом бесконечно обновляемом сборнике информации содержится наш пациент, его первоначальное сознание? Достигнет ли он желанного бессмертия? Останется ли личностью в общеупотребительном смысле этого слова?
— Одноногий бандит убегает от полиции. Будет ли ему больно, если пуля попадает ему в протез?
— Кстати, хороший пример. Я не сомневался, что ты все понимаешь правильно, — сказал Горский. — У нас нет другого выхода. Мыслики — объект для импровизации.
Зимин на миг задумался, а потом прочитал подходящее к случаю стихотворение.

Куда ни посмотрю —
Повсюду что-нибудь увижу.
Вот дерево в снегу,
Вот девочка на лыжах,
И все хитросплетенья красок и теней
Находят место в памяти моей.

Течет вода – через ее теченье
Я ощущаю время и движенье,
И для меня секретов нет
В перемещении планет;

Звезды неясное мерцанье
Тревожит ум, рождает мысль,
Я постигаю расстоянья,
Я открываю тайный смысл.
И снова много разных мыслей —
О снах, о счастье, о траве
В моей теснятся голове...

— Очень доходчиво. Как это тебе удается так красиво формулировать? — похвалил Горский.
— Давно тренируюсь.
Следующие два часа они провели в обсуждении плана предстоящих исследований. Горский предложил заняться разработкой методики применения ложной памяти для записанных сознаний. Он отказался считать их людьми. Зимин ему возразил. По его мнению, методики делу не помогут. Необходимы клинические испытания. Но было непонятно, как провести полноценные исследования без вменяемых подопытных. Надежда на то, что загруженные дополнительной информацией мыслики смогут стать источником полезной информации, была мала. С другой стороны, если повезет, это станет решительным прорывом в психофизике.
— Мы не можем рассчитывать на везение. Как-то это непорядочно получается. Еще не начали работу, а уже зашли в тупик, — загрустил Зимин.
— Вовсе нет, — сказал Горский. — Все складывается как нельзя лучше. Проведем исследования на майоре Кротове. Он нам не чужой. Это позволит контролировать детали эксперимента, легче будет отмечать любые изменения в его психике. Мы получим идеального пациента.
— Ты не боишься?
— Нет. С какой стати? Майор Кротов по своей воле решился на запись сознания. Лично я отговаривать его не собираюсь. Наоборот, его решение меня устраивает. Как это мне не пришло в голову раньше. Надо было самому предложить майору записаться, но не хватило творческой наглости. Спасибо твоей Марго, надоумила. Удачная идея! Обязательно надо будет сводить ее в ресторан.
— Марго не моя. И в ресторан с вами я не пойду. Без меня, пожалуйста.
— Если я тебя правильно понял, ты согласен работать с фрагментом Кротова?
— Майор Кротов может нас уничтожить.
— Он будет нам благодарен, — сказал Горский. — Для этого я написал специальную подпрограмму. Неужели ты думаешь, что я не подстраховался.
Зимин вспомнил подходящее стихотворение.

Забыть все, что было, порвать, что держало.
Оставить сомненья, начать все сначала.
Холодной зарею, рассветом поблекшим
Пройти сквозь железо и выйти окрепшим
С заветной мечтой, что тобою владела,
Решиться на дерзкое, трудное дело.
Ползти по пустыне, теряя рассудок,
Без сна и без пищи по несколько суток.
Без страха и крика сорваться с карниза
И в штопор войти на собравшихся снизу.
Услышать, завязнув по горло в болоте,
Мелодию жизни на режущей ноте.
Напрячься и силы последние выжать,
Расстаться с надеждой и все-таки выжить!
Дышать полной грудью и рваться на части.
Скажи мне, товарищ, не в этом ли счастье?


10. Читатели живут в Усадьбе


Знакомые девушки часто спрашивали Зимина, что такое научная работа? В чем она состоит? Или конкретнее: что ученый делает, когда занимается этой самой научной работой? Представление у девушек было на удивление одинаковым: ученый сидит за компьютером, обязательно в белом халате, чтобы прикрывать антиобщественные, вызывающие надписи на футболке, и напряженно, не мигая, смотрит в стену, ожидая, когда на него снизойдет умная идея. А там уж, как повезет.
— Иногда приходится сидеть чуть ли не целый день. Или даже еще больше, — подтверждал Зимин, чтобы не разочаровывать девушек.
После этих слов все они, без исключения, очень мило пугались. Тихо радуясь тому, что муки научного познания их миновали. Зимин не был циником, но он ценил эти редкие минуты девичьей искренности. Девушки помогали ему бороться с чувством собственной важности. Потом, конечно, он привык к тому, что ученые не пользуются популярностью среди современной молодежи. Обидно, но ничего страшного в этом не было, жить можно.
Несколько раз он пытался рассказать, как на самом деле работают психофизики, но девушек не интересовали детали. Напрасно. Сам Зимин любил наблюдать за тем, как работает Горский. Вычитывая с экрана компьютера нужные инструкции, он гримасничал и строил смешные рожи. Если ему что-то не нравилось, он не стеснялся гневаться, презрительно сжимая губы, если, наоборот, текст казался ему удачным, он радостно посмеивался, утвердительно кивая головой. Наверное, не знал, как забавно это смотрится со стороны.
На этот раз Горский разговаривал по коммуникатору с отделом снабжения, требовал какой-то прибор. Увидев Зимина, кивнул и сделал знак рукой, чтобы тот подождал окончания разговора.
— Вот что я попрошу тебя сделать, — сказал Горский, закончив разговор с кладовщиком. — Сходи к майору и постарайся выяснить, как он представляет свою будущую вечную жизнь, к которой так трогательно стремится. Пожелания, просьбы, надежды. Список, пожалуйста.
— Почему я? Сам сходи и спроси.
— Ты у него любимчик. Он тебе врать не станет.
— Наивный ты, Горский.
— Не исключено. Иди, заодно и установим, кто из нас наивный.
Спорить было бессмысленно, это нужно было сделать. Зимин решил, что ни при каких обстоятельствах не будет вступать в спор с майором Кротовым и, тем более, что-либо рекомендовать ему — это была бы никчемная и безумная попытка. От него требовалось выяснить, чем майор собирается заниматься в ближайшие двести лет. Вот он и задаст этот вопрос и выслушает ответ. Должны же быть у майора предположения на этот счет. Спросить его следует прямо, без многозначительных подтекстов и без подсказок. И записать только первый ответ, подсказанный майору инстинктом.
И все-таки Зимину было неприятно, словно он шел к стоматологу. Неожиданно кто-то дернул его за рукав, он обернулся. Это была Марго.
— Куда это ты идешь? К Кротову?
— Да.
— Зачем это?
Зимин разозлился.
— Нам приказано обеспечить счастливую и нескучную жизнь твоему котику. А для этого мне нужно узнать, как он представляет себе неземное счастье, к которому так стремится.
— Ты очень смешной, Зимин, — сказала Марго. — Ты думаешь, что он знает?
— Надеюсь.
— Кротов ничего тебе не ответит, потому что никогда не думал о своем будущем. Он живет сегодняшним днем.
— Что же мне делать?
— Спроси у меня.
— А ты знаешь?
— Да уж побольше, чем Кротов.
Они отправились в ближайшее кафе, Зимин заказал апельсиновый сок и пирожные.
— Люблю сладкое, — сказала Марго и выложила кучу важной информации о своем котике, начала с главного, — Все дело в том, что Кротову ничего не нужно.
— Так не бывает.
— Бывает. Так получилось, что у Кротова все есть. Ему не о чем мечтать. Лектор из Комитета охраны эстетики объяснил ему, что он один из самых счастливых людей на Земле. Отсутствие желаний и есть наивысшее счастье. Это конечное состояние человеческих устремлений. Приходит понимание того, что ничего ценного заполучить больше не получится. Даже самые упорные старания не принесут ощутимой выгоды. Любые попытки обогатиться отныне бессмысленны. Вот и настал подходящий момент, чтобы сказать: «Остановись, мгновение, ты прекрасно»!
— Кротов послушался и решил записаться на внешний носитель?
— Именно. Вот дурачок!
— Почему? — не понял Зимин.
Марго знала правильный ответ, потому что выпалила мгновенно, словно специально выучила его наизусть.
— Требовать, чтобы мгновение остановилось, может только человек, твердо уверенный в том, что он достиг максимума, отпущенного ему судьбой, и ничего лучшего в жизни ему больше не добиться. Но я знаю, что мой Кротов не из таких. У него есть перспективы для роста.
— Духовного? — пошутил Зимин.
— Ты хороший парень, Зимин, но часто употребляешь слова, значения которых я не понимаю, — сказала Марго, жестко прищурившись. — Следи за базаром.
— Ничего обидного в этом слове нет. Духовность — это…
— Не начинай.
— Даже подумать боюсь, какие еще перспективы могут быть у майора Кротова.
— Ты слышал про Усадьбу?
— Рассказывают много, но только цена этим рассказам пятачок в базарный день. Сказки все это!
— А вот и не сказки. Истинная правда!
— Да ладно!
— Мне-то зачем врать? — сердито сказала Марго. — Какая мне выгода себя обманывать? Богатые, знаменитые, умные и заслуженные люди давно решили жить отдельно от остальных людей. Потому что им нет никакого резона каждый день видеть перед собой гнусные рожи бедных, никому неизвестных и никому не нужных, бесполезных и тупых обитателей современных трущоб. Они называют себя элитой. И мы тоже называем их элитой, признаем, значит, их особый статус. Построили они себе сияющие жилища на холме, а может быть, и в долинах — у нас не спросили — и живут там в свое удовольствие. Они могут себе это позволить, потому что у них есть техника!
— У нас тоже есть техника, — возразил Зимин.
— Сравнил! Ты, Зимин, парень умный, стихотворения выучил наизусть, но этого не достаточно, чтобы попасть в элиту, поэтому тебя не взяли в Усадьбу. Ты представить не можешь, на что способна настоящая элитная техника. Это только жители Усадьбы способны отдавать ей приказы, о которых мы, обитатели Трущоб, даже догадаться не в силах, потому что нет у нас специального воспитания, чтобы вообразить обычную жизнь в Усадьбе. Нет в нас настоящей тонкости. Сирые мы и убогие.
— Мы с Горским другие, мы — ученые.
— Стоящие ученые уже давно в Усадьбе, — злорадно сказала Марго. — А вы, презренные трущобники, даже не можете представить, что это за штука такая — настоящая наука. Не догадываетесь, что вас используют, как дешевую рабочую силу. Неужели ты не мечтал попасть в Усадьбу?
— У меня нет лишнего времени заниматься ерундой. Откуда тебе известно про Усадьбу? Бывала там?
— Нет. Мне Кротов рассказал.
— А он откуда узнал?
— С ним знающий человек информацией поделился, понятно, что он не сам догадался.
— Получается, что Кротов знает, что его используют?
— Нет. Для этого он слишком высокого о себе мнения. Он уверен, что используют вас. Он любит по этому поводу балагурить. Придумывает про ученых обидные анекдоты. Один раз назвал вас шутами гороховыми.
— Кротов считает, что мы грустим, вспоминая о нем?
— Он считает себя могучим и великим. Я же сказала, что он — дурачок. Живет в Трущобах, а представляет себя частью элиты. Идиота можно вылечить, а дурака нет.
— Хорошо ты сказала. Подожди, я сейчас запишу. Мне эта фраза пригодится.
— Ты тоже, Зимин, глупый.
— Ерунда.
— Хочешь стать писателем, а из Трущоб выбираться не собираешься. Но настоящие писатели живут в Усадьбе.
— Это ты сама сейчас придумала.
— Только в Усадьбе у них могут отыскаться настоящие читатели.
В этом был свой резон. Почему-то Зимин не додумался сам до такой простой мысли. Сказалась его неспособность к практическим поступкам. Зимин был абсолютно уверен, что с читателями у него проблем не будет, поскольку писать он собирался только интересные, увлекательные и правдивые книги. Читатели узнают из них много нового и неожиданного. Зимин не сомневался, что все его книги обязательно будут перечитывать, обнаруживая каждый раз новые смыслы, постичь которые можно будет не сразу, а только со временем, когда изменения социальной жизни высветят скрытые до поры идеи, заложенные в тексте. Вот что Зимин знал точно — хороший писатель никогда не пишет о текущих событиях, только о чем-то вечном, что когда-то занимало наших предков, а потом обязательно заинтересует далеких потомков.
— Книги имеют одно полезное свойство, они способны проникать сквозь самые изощренные преграды и заслоны, их распространение нельзя запретить, — сказал Зимин убежденно.
Он много размышлял о значении книжной культуры для судьбы человечества. И был уверен, что книгам ничто не угрожает.
— Люди так устроены, что они обязательно передают друг другу информацию. Тем более, когда речь заходит о художественной литературе.
— Никто в Усадьбе не станет читать книги сочинителя историй из Трущоб. Если они не назначат тебя писателем, о твоем существовании никто и никогда не узнает. Так и будешь мечтать о глупостях, — сурово сказала Марго.
— Придется мне стать не назначенным писателем, — пошутил Зимин.
— На долго ли тебя хватит?
— Конечно, я очень талантливый парень. Если, как ты говоришь, в Усадьбе собралась наша элита, значит, они способны оценить книгу по достоинству. Надо будет стать лучшим, я стану. От меня потребуется сущий пустяк — я приеду к ним в Усадьбу и докажу, что мои книги читать интересно и полезно.
— Но ты не попадешь в Усадьбу!
— Писателя обязательно пропустят.
— В Усадьбу без специального разрешения входа нет. Нарушителей режима разрешено расстреливать без суда и следствия. Так что если ты и перелезешь через колючую проволоку и минуешь минные поля, то будешь уничтожен первым же охранником. Без предупреждения.
— Это только слухи.
— А вот и нет, я думала, что в Трущобах про Усадьбу все знают. Но ты, Зимин, как будто не от мира сего. Во всяком случае, странный. Тебе некогда интересоваться обычной человеческой жизнью. А еще писатель!
— Не могут люди элиты оставаться глухими к хорошим стихам и литературе!
— Могут!
— Не могут!
— У тебя не спросили.
— Все равно у меня получится, — сказал Зимин зло, словно дал себе клятву.
— А знаешь, я тебе верю, — неожиданно сказала Марго и подмигнула. — Мне кажется, ты парень перспективный. Тебе бы еще жадности добавить, вообще бы цены не было. Говорят, жадность приходит с возрастом. Подождем.


11. Мечты майора Кротова


В коридоре было душно, и у Зимина заболела голова, ему не понравилось, что Марго больше говорила о нем, а не о Кротове. Он не любил, когда о нем помнят, прочитал однажды в одной умной книге, что человек достигает желанного успеха, только научившись быть невидимым. В другом, не менее поучительном тексте, написано было прямо противоположное: главное препятствие на пути к славе — скромность. Зимин посчитал, что невидимость и скромность — разные вещи. Лично ему больше нравилось оставаться незамеченным, особенно после того, как он решил стать писателем. Зимин здраво рассудил, что ему будет приятно, если его книги будут читать и получать от чтения удовольствие, но его совсем не радовало, что какие-то чужие люди начнут выяснять, кто он такой и почему присвоил себе право сочинять. Перепалка с Марго только подтвердила, что он правильно не любит, когда о нем говорят слишком настойчиво.
Но больше всего Зимина огорчило, что за десять минут разговора он не выяснил ничего нового о майоре Кротове. А вот Марго о нем — о Зимине — узнала многое. С одной стороны это было небесполезно, всему нужно учиться, например, правильно вести беседу с посторонними, чтобы получать нужную информацию. С другой стороны свою работу он не выполнил.
— Ты меня окончательно запутала, — сказал Зимин с отчаянием.
— О да, я это умею!
— В первый и последний раз. Больше у тебя этот номер не пройдет.
— Посмотрим, — улыбнулась Марго. — Что ты хотел у меня спросить?
— Расскажи мне о майоре Кротове. О чем он мечтает, чего хочет достичь, как развлекается, что ему нравится?
Марго остолбенела, надо полагать, Зимину удалось ее удивить, она даже непроизвольно всплеснула руками.
— Странно, — сказала она задумчиво. — Я и без тебя знала, что Кротов не мечтает. Но мне до сих пор даже в голову не приходило, что это ненормально. А получается, что если человек не думает о будущем, он убогий. Кротов скучный человек, думает, что у него уже все есть.
— И все-таки, постарайся вспомнить. Любой человек хотя бы раз в жизни говорит фразу, которая начинается словами: «Я хочу…»
— А ведь верно. Однажды я что-то такое от Кротова слышала. Он хотел построить себе дом, в котором было бы так много комнат, что их трудно пересчитать.
— Как это?
— Он говорил так: «Вижу будущее: иду по своему дому, подсчитываю комнаты, но они так красивы и удобны, что я прихожу в восторг и сбиваюсь со счета».
— Десять? — спросил Зимин.
— Нет. Однажды при мне он сбился после семидесяти пяти. Вообще-то он хорошо считает.
— Даже боюсь предположить, сколько комнат должно быть в доме, чтобы майору Кротову хватило на двести лет!
— А сам ты никогда не задумывался о практическом бессмертии?
Пришло время удивиться Зимину. Конечно, разговор с Марго получился очень странным. Следовало запомнить его, чтобы потом использовать в своей будущей книге. Случайно встречаются два чужих, абсолютно разных по воспитанию и образованию человека и начинают вести путанный разговор о ком-то третьем. Они понимают друг друга с трудом, их представления о самых элементарных вещах не совпадают, даже используя одинаковые слова, вкладывают в них разный смысл. Объединяет их одно: они способны удивлять друг друга. И этой крошечной малости оказывается достаточно, чтобы между ними возникла искра симпатии. Странные существа — люди. Их чувства редко подконтрольны логике.
— Ты мне не ответил, — сказала Марго.
— Никогда не думал, что могу стать пациентом Горского.
— Как и я про мечты Кротова, — усмехнулась Марго.
— Я слишком много знаю про практическое бессмертие, чтобы желать его.
— Сапожник без сапог.
— Можно и так сказать.
«Странная девица эта Марго», — подумал Зимин, но ему было приятно сознавать, что он встретил человека, которого смог удивить, и который несколько раз удивил его.
— У меня к тебе, Зимин, просьба, подожди неделю с записью Кротова. Хочу кое-что с ним серьезно обсудить.
— Что?
— Я уже говорила. Мне нужно, чтобы он сначала попал в Усадьбу. Бессмертием следует обзаводиться, только став частью элиты.
— Ты хочешь воспользоваться Кротовым, чтобы попасть в избранное общество?
— Естественно.
— Для тебя это самый простой способ проникнуть туда?
— Не самый простой, но самый разумный.
— Неделю я тебе обещаю.
— Отлично. Этого достаточно.

В кабинет майора Кротова Зимин вошел в некотором замешательстве, после разговора с Марго он не знал, как правильно начать разговор с начальником. Собственно, он не знал этого и раньше. Вероятность совершить ошибку была слишком велика. Впрочем, что-то подсказывало ему, что наступило время, когда любые слова, которыми они могут обменяться, окончательно потеряли эмоциональную составляющую. Теперь, что ни скажи, это больше не будет иметь значения ни для майора Кротова, ни для Зимина. Вот, например, что-то не понравится Кротову. И что с того? Пройдет неделя, и он начнет новую жизнь записанного на внешний носитель сознания. Прежние обиды станут для него полузабытым миражом. Бессмысленным, если принять, что бессмертное существо психологически неспособно таить обиду на жалкого смертного человечка, которым отныне должен выглядеть Зимин в глазах преображенного майора Кротова.
Да и Зимину было наплевать на то, как воспримет его слова бывший начальник. Бывший, потому что теперь он не начальник, а всего лишь пациент. Рассердится и начнет напоследок топать ногами? Зачем? Какой ему от этого прок? Наоборот, Кротову нет никакого смысла портить отношения с человеком, который будет капаться в его голове. Зимин понимал, что никогда не причинит своему пациенту вреда. Но Кротов не мог быть в этом уверен, он только догадывался. Очевидно, что он выбрал Зимина и Горского именно потому, что по всем выкладкам среди его подчиненных это были самые надежные люди.
Предстоящий разговор с Кротовым интересовал Зимина исключительно с практической точки зрения. Ему нужно было получить список пожеланий будущего бессмертного, чтобы затем передать его Горскому для последующего программирования. В принципе Горский был парнем хорошим, однако страсть к программированию все чаще превращала его в чудовище. Например, Зимин знал, что Горский не будет возмущаться или протестовать, если окажется, что для того, чтобы добраться до главной мечты Кротова, Зимину пришлось жестоко избить и даже пытать майора. Горский и сам с удовольствием присоединился бы к экзекуции, потому что это самый простой и разумный способ получить нужную информацию.
Майор Кротов с какой-то необъяснимой нежностью посмотрел на Зимина, так внезапно появившегося перед ним. Он забавно шевелил губами, словно это помогало подобрать нужные слова. Наконец он произнес:
— Началось? Пора? Я готов.
— Нет, господин майор. Ваше время еще не пришло, — ответил Зимин, стараясь, чтобы его ответ прозвучал как можно более высокопарно, в соответствии с ситуацией.
— Как же так! Мне обещали!
— Не будем спешить, — сказал Зимин веско. — Мы еще не закончили предварительную подготовку.
— Это безобразие! — выкрикнул майор Кротов. — Я буду жаловаться.
— Мы не можем спешить. Вы для нас не чужой человек. Любой риск должен быть исключен.
— Хотелось бы быстрее.
— Понимаю. Но тут уж ничего не поделаешь, такова процедура! Я пришел задать несколько вопросов.
— О чем?
— Нам нужно знать о ваших пожеланиях.
— Что такое пожелания?
— Мечты, надежды, ожидания.
— Какие мечты?
— Не знаю, поэтому и спрашиваю. Чего бы вам хотелось? Если не можете ответить сразу, подумайте. Но постарайтесь быть честным.
— Мне? — майор Кротов задумался. — Вспомнил. Хочу, чтобы в моем полном распоряжении оказался большой дом, все комнаты которого нельзя было обойти за целый месяц. Первая комната должна быть фиолетовой. Не люблю обои, предпочитаю, чтобы стены были выкрашены масляной краской, в первой комнате фиолетовой. И мебель должна быть фиолетовой. Ну, это не трудно. Стол, кресла, комод и все, что там еще будет. Я буду приходить в эту комнату только, когда захочу погрустить. Врачи говорят, что печаль, если она кратковременна, очень полезна для здоровья. Мне кажется, что фиолетовый цвет поможет моему организму выделять омолаживающие ферменты. Вторая комната будет зеленой. Стены выкрасить зеленой масляной краской не трудно. И мебель должна быть зеленой. Я буду приходить в зеленую комнату, когда у меня устанут глаза. Слышал, что зеленый цвет способствует отдыху глаз.
Потом майор Кротов рассказал о том, какой будет в его воображаемом доме-мечте третья комната, четвертая, пятая и еще многие-многие другие. Трудно было представить, что он продумает детали будущего дома с такой пугающей скрупулезностью, однако оказалось, что Кротов относится к своей мечте очень серьезно.
Пришлось Зимину сидеть и слушать. Толку от подобной информации не было никакой, но встать и уйти, прервав на полуслове разговорившегося Кротова, не хватало духу.
В кабинет вошла Марго и села рядом с Зиминым.
— Давно слушаешь? — спросила она шепотом.
— Минут десять, — признался Зимин.
— Подожди, Кротов, — сказала Марго решительно. — Запомни, что прервался на описании тридцать четвертой комнаты. Потом продолжишь. А сейчас выслушай меня. Тебе еще рано становиться бессмертным, ты еще не пожил в Усадьбе среди избранных.
— Кто это такие — избранные?
— Это очень богатые люди.
— У меня много денег.
— Они обладают властью.
— И я руководитель. Сейчас прикажу что-нибудь Зимину, и он выполнит.
— Разница в том, что они могут его убить, а ты нет.
— Не хочу убивать Зимина, мне он еще понадобится. От него можно получить прибыль.
— Это правда.
— Я уверен.
— Но почему ты не хочешь жить в Усадьбе?
— Мне и здесь хорошо.
— Скучно с тобой, Кротов, — сказала Марго сердито и направилась к выходу.
— Будешь еще говорить с ним? — спросил Зимин.
— Нет, он твой.


12. Майор Кротов и сознание


Давно пора было бы привыкнуть к тому, что люди по природе своей существа странные. Но одно дело знать эту простую истину теоретически, философски осмысливать первопричины возникновения этой странности, и совсем другое, встретить живого человека, абсолютно лишенного способности мечтать и не умеющего строить планы на будущее, которому недоступны простейшие человеческие чувства. Самое смешное, что, скорее всего, именно эти особенности позволили Кротову стать начальником. Надо полагать, что способность при необходимости внезапно ограничивать чувства и интеллект помогает руководить. Зимин никогда не думал о майоре Кротове, как о человеке с ограниченной человечностью. И вдруг оказалось, что это простое предположение помогает многое понять в его поведении. Зимин мог только догадываться о том, как Кротов поступает в других жизненных ситуациях, когда не строит из себя начальника. Об этом, наверняка, можно будет расспросить Марго. Но что-то подсказывало ему, что рассказы эти человечности Кротову не добавят.
Принцип ограниченной человечности должен быть обязательно учтен при записи сознания Кротова. Горский лучше знает, как это сделать. Самому Зимину не хотелось заниматься Кротовым. Он не знал правильного ответа на вопрос — почему? Имелось три правдоподобных догадки, но выбрать из них самую главную было очень трудно. Ему надоело заниматься наукой. Не было желания тестировать внешнюю копию Кротова. И главное, ему хотелось стать писателем. Проще всего было развернуться и уйти. Зимин не мог так поступить, этому мешало врожденное чувство ответственности, которое ему в раннем детстве привили родители.
Пришлось выполнять работу до конца. Он отправился к Горскому и подробно пересказал ему про предположение Марго о том, что Кротов не способен чего-то желать, так как уверен, что у него уже все есть. Потом поделился своим открытием принципа ограниченной человечности. Зимин был уверен, что его рассказ пользы не принесет, только запутает ситуацию, но Горский остался доволен.
— Отлично! Чем меньше работы, тем качественнее мы ее сможем сделать.
— Мы должны будем придумывать мечты за него?
— Нет. Кротову не нужны эстетские выкрутасы, нам — тем более! Надо привыкать быть проще.
— Но мы не сможем смоделировать индивидуальные особенности работы его мозга.
— Это и не нужно. У нас есть квантовый компьютер. Хороший. Качественный. Есть набор программ, с помощью которых программисты моделируют работу головного мозга. На самом деле это не очень сложно. Ключевых реакций не так много. Алгоритм получения необходимой энергии, поиск еды или использование другого способа. Алгоритм выполнения текущих обязанностей работника. Алгоритм общения. Алгоритм использования доступных развлечений. Алгоритм благоразумного любопытства, как замена якобы присущего людям стремления к познанию. Обязательные алгоритмы стремления к доминированию и жадности. Для правдоподобия функционирования. Еще некоторые наиболее распространенные эмоции. Вот и все. Этого достаточно для создания модели типового сознания.
— Сознания, одинакового для всех?
— Да. Поведение людей, как правило, стандартно.
— Но люди такие разные, — удивился Зимин.
— Это только видимость. Мозг их работает одинаково. Задачи, которые перед ним стоят, довольно ограничены.
— Да ладно!
— Послушай, ты же не удивляешься, когда слышишь про искусственные почки, сердце или печень? Мозг точно такой же орган, выполняющий для всех без исключения людей одинаковые действия. У кого-то лучше, у кого-то хуже, сейчас речь не об этом. Людей отличает воспитание, моральные принципы и ограничения, жизненный опыт, привычки, воспоминания. Для нас это вспомогательные программы, которые мы должны написать и отладить.
— Слишком упрощенный подход, — возразил Зимин. Он попробовал четко сформулировать свои претензии. — Такой подход делает невозможной запись индивидуального сознания.
— Вовсе нет. Мы получим удовлетворительную копию. Она будет отличаться от объекта. Ну и что?
— Наши пациенты ждут от нас именно идентичности.
— Это их проблемы. Мы им ничего такого не обещали.
— Неужели?
— Можно под присягой утверждать, что компьютерная копия будет уверена в том, что она является тем самым первоначальным человеком, сознание которого перенесли на внешний носитель. Если удастся убедить в этом самого пациента, можно будет утверждать, что работа успешно выполнена.
— Но это невозможно, — сказал Зимин.
— Ошибаешься. В некоторых случаях это сделать очень легко. Скажем, когда имеешь дело с майором Кротовым. Достаточно сообщить, что отныне источником мыслей, возникающих в его мозгу, является внешнее сознание, и он нам поверит. Не думаю, что он сумеет самостоятельно опровергнуть это утверждение. Мы не дадим. Интерфейс мозг – компьютер давно создан и работает без сбоев.
— Достаточно отключить компьютер, чтобы понять, что все мысли, посещающие его, связаны с биологическим мозгом.
— Это тебе понятно, а не создателю теории сферической логики. Я умею быть убедительным, когда это нужно для дела, — твердо сказал Горский. — Уверяю, что он мне поверит. С майором Кротовым проблем не возникнет.
— Майор человек упрямый. С исключительно жесткой системой представлений. Доказать ему что-либо очень трудно. Поверь, я пробовал.
— Значит, подправим ему представления.
— Не кажется ли тебе, что мы заигрались? Люди ведь не игрушки. Не пора ли нам остановиться?
— Поздно, Зимин, поздно. Назад дороги нет. Наука нам не простит, если мы упустим свой шанс.


13. Внешний майор Кротов


События стали развиваться с устрашающей скоростью. Надо сказать, что Горский был человеком решительным, он не стал забивать себе голову лишними сомнениями, и к концу недели копия мозга майора Кротова была готова в первом приближении.
— Полученный мыслик не имеет к Кротову никакого отношения, — возмутился Зимин.
— Он об этом не знает, и это хорошо, — рассмеявшись, сказал Горский.
— Итак, ты взял стандартную модель человеческого сознания, добавил типовой набор человеческих реакций и назвал это «майором Кротовым»?
— Можно и так сказать.
— Научил свое искусственное сознание пользоваться Интернетом, сделал главными побудительными мотивами жадность и тщеславие, и это все?
— Мы не обидели майора Кротова, сняли, обработали и добавили в память наиболее яркие его воспоминания. Он будет доволен.
— Остаточные следы воспоминаний, — уточнил Зимин укоризненно. — Всего лишь следы.
— Для задачи, которую мы решаем, этого достаточно. Потом доработаем.
— Ты говорил, что личность человека создают желания и воспоминания. Современная аппаратура пока не может точно обрабатывать весь комплекс воспоминаний. Потери неминуемы.
— Наши программисты эту проблему решили.
— Вы научились программировать воспоминания? — удивился Зимин.
— Воспоминания программировать нетрудно. Скажем, Кротов помнил, что в прошлом году сходил на футбольный матч. Что кроме счета он мог запомнить? Поток людей, вместе с которыми он направлялся к стадиону? Фанатов, неистово размахивающих флагами и вопящих кричалки? Зеленое поле, освещенное мощными прожекторами, и мельтешащие взад-вперед маленькие фигурки игроков, радость от забитого его командой гола и огорчение от пропущенного? Распитое после игры с друзьями пиво? Как это ни обидно, но воспоминания людей удивительно похожи. Особенно, когда пройдет достаточно времени. Если заменить воспоминания человека А. о футбольном матче на воспоминания человека Б., никто подмены не заметит, если специально не ковыряться в деталях. Наши программисты написали сотни типовых подпрограмм таких воспоминаний, годных для использования в памяти любых людей.
— А посещение музеев?
— Это программируется еще легче. Добавляется сущий пустяк: при перечислении «увиденных» картин вводится параметр «нравится – не нравится», «0» или «1».
— Если я правильно понял, майор Кротов у тебя ничем не будет отличаться от других копий?
— А разве он сейчас отличается?
— Ну, он такой грозный, настоящий начальник.
— Эта функция будет задействована.
— И все?
— Разве не ты рассказал мне о том, что у него нет ни одной внятной мечты?
— Как-то это обидно звучит.
— Ерунда, — ухмыльнулся Горский. — Попечительский совет потребовал, чтобы майор Кротов написал подробную автобиографию. Если там обнаружится содержательная информация, она будет изучена и запрограммирована нашими специалистами. Прелесть работы с мысликами заключается в том, что мы можем активно работать с их воспоминаниями в любое удобное для нас время. Скажу больше: нас с тобой уже не будет, но и через пятьсот лет неведомые потомки будут работать с записью сознания майора Кротова, добавляя свои, невообразимые нашему пониманию, измышления.
— Это и позволяет считать его бессмертным?
— Да.
— Но почему модель будет считать себя Кротовым?
— Так мы ему об этом скажем. Внешний майор Кротов поверит. Как и положено модели типового начальника, он обучен доверять своим подчиненным. Для этого написана полезная подпрограмма. Не волнуйся, все под контролем.

Потом Зимин часто вспоминал этот разговор. В меру откровенный, он перевернул его жизнь. Наверное, давно следовало научиться относиться к окружающему миру с легкой иронией, принимая его несовершенство, понимая, что ему не дано исправить даже самые очевидные ляпы. Зимин, в принципе, так и поступал. Роль наблюдателя его устраивала. А вот светиться в сомнительных программах в качестве действующего лица Зимин не желал. Заниматься тем, что Горский называл наукой, было выше его сил.
Не исключено, что это наивно, но Зимин согласился бы написать книгу о том, как Горский создает макет сознания под названием «майор Кротов». А вот самим макетом ему заниматься было скучно. Такой текст мог быть полезен, пора было обратить внимание людей на то, что наука в последнее время перестала быть наукой, разменявшись на показушные проекты вроде записи сознаний на внешние носители.
Надо было прямо сказать об этом Горскому, но нужные слова не приходили. Его успокаивало то, что он все еще мог быть полезным. С порученной работой он справлялся. Честно говоря, Зимин думал, что макет сознания майора Кротова удастся создать года через два, а за это время он найдет себе место лучше. Было еще одно объяснение тому, что он медлил, чисто эгоистическое. Зимин рассчитывал, что пристальное наблюдение за поведением Горского поможет написать повесть об ученом психофизике. Он стал записывать в коммуникатор замеченные мелкие детали поведения Горского: как он скрещивает руки, когда у него что-то получается, как тускнеет его взгляд при малейшей неудаче, при этом он забавно ковыряет носком ботинка паркет и злобно подкашливает. С особым удовольствием Зимин записывал анекдоты, которые любил рассказывать Горский, и его типичные шуточки. Чувство юмора у Горского было своеобразным, что было особенно ценно при написании текста о настоящем психофизике, поскольку позволяло сделать его книжный образ более выпуклым и понятным будущему читателю.
Но отсидеться два года не удалось. Наступил день, когда Горский похлопал Зимина по спине и сказал:
— Пора тебе поговорить с майором Кротовым номер два!
Они отправились на восьмой этаж, где располагался кабинет для общения с мысликами. Проникнуть туда было непросто: многочисленная вооруженная охрана, тяжелые, через каждые пятнадцать метров, металлические двери и решетки, как в тюрьмах. Горскому и Зимину не нужны были пропуски или ключи, охранники знали их в лицо. При таком подходе посторонние не могли проникнуть в охраняемые помещения, даже если бы сумели раздобыть необходимые документы, поскольку таких документов не существовало. Функционирование мысликов нельзя было подвергать даже самой минимальной опасности. Это касалось, естественно, и информационной безопасности. Вмешательство чужих людей могло стать для записанного сознания катастрофой. Выход во внешние сети был ограничен и контролировался командой проверенных профессионалов. Считалось, что хакеры не в состоянии прорвать автоматизированную антивирусную защиту, разработанную в отделе комплектации.
В кабинете было темно, только в углу в кресле под тусклой лампой сидел человек. Зимин узнал его, это был уполномоченный Комитета охраны эстетики Семенов.
— Я узнал вас, — сказал Семенов. — Можете приступать к работе.
— Я вас тоже узнал, — сказал Зимин.
— Это не обязательно.
— Как посмотреть. Если бы не узнал, то вынужден был бы нажать тревожную кнопку и оповестить охрану.
— Вы не знаете, где расположена тревожная кнопка, — Семенов подошел к Зимину и зачем-то дотронулся до него пальцем.
— Хочу знать, что уполномоченный Семенов делает в нашем секретном кабинете? — спросил Зимин.
— Исполняю долг.
— Какой долг?
— Отстань от человека, — вмешался Горский. — Пусть себе исполняет, тебе-то какое дело?
— Нет, я скажу — возмутился Семенов. — Мне поручено проследить, чтобы вы злонамеренно не засорили сознание майора каким-нибудь стихам. За вами эта провинность числится, не увиливайте.
— Я больше не читаю стихи, — признался Зимин.
— Почему? — удивился Семенов.
— Зимин переключился на прозу, — сказал Горский и включил в кабинете свет.
— Это правда?
— Правда, — подтвердил Зимин.
— Ведете блог? Если про футбол, я бы подписался.
— Увы. Футболом не интересуюсь.
— Может быть, потом поговорите? — сказал Горский зло. — Мы пришли работать.
— Да, конечно. Не смею вас задерживать.
Семенов вернулся на свое место.
Горский включил компьютер. На мониторе появилось лицо майора Кротова, его губы причудливо шевелились. Горский покрутил ручку настройки на динамике. С этой минуты Кротова можно было услышать. Он рассказывал о себе:
— … так я стал академиком.
— Вы уверены? — удивился Зимин.
— Конечно. С памятью у меня полный порядок. Я — всемирно известный ученый, академик ряда академий, один из трех создателей методики переноса сознания на внешний носитель. Потомкам еще только предстоит оценить мой персональный вклад в решении проблемы электронного бессмертия. Не исключаю, что я сам найду время, чтобы дать разъяснение по этому вопросу.
— Горский! Как ты мог? — возмутился Зимин.
— А что такое? По-моему, получилось прикольно. Одна маленькая подпрограмма, а сколько радости она принесла слушателям.
— Мерзавец!
— Не придирайся.
— Наверное, сначала следовало испробовать методику на заместителе, — продолжал макет майора Кротова, не обратив внимания на реплики посетителей. — А потом я подумал: зачем? Мои подчиненные могли бы расценить такое решение, как проявление нерешительности или слабости, что при моей должности недопустимо. Нужно было недвусмысленно заявить, что я настолько уверен в своей методике, что просто обязан первым записать свое сознание, воспользовавшись служебным положением, так сказать, правом первородства.
— Складно излагает, — признал Зимин.
— А ты думал! Это и есть искусственный интеллект!
— Впечатляет.
— Все бы ничего, но есть проблема, — сказал Горский с тоской в голосе. — Наш хваленый квантовый компьютер, который должен обеспечивать сознанию возможность управлять новым искусственным телом, не справляется со своей обязанностью, постоянно тормозит и зависает.
— А что Кротов – 2?
— Живет он не регулярно, импульсивно, его постоянно приходится перезагружать. Некоторые эпизоды своей истории, те, что не удается автоматически сохранить, он вынужден проживать по нескольку раз.
— Ну и?
— Самому было интересно узнать, как будут работать повторы, но похвастаться нечем, — погрустнел Горский. — Результат трудно назвать удовлетворительным, поведение модели абсолютно идентично. Слово в слово.
— Его поведение запрограммировано. Насколько мне известно, импровизации не предусмотрены.
— Само собой. Теперь думаю, как поступить: оставить как есть или добавить функцию некоторой погрешности при выборе решения?
— Ух ты! Искусственный интеллект, принуждаемый отказываться от оптимального решения или, что еще неожиданней, запрограммированный совершать ошибки! Это, по-моему, чересчур изыскано!
— Будем думать!
— Раньше надо было думать. Тебе не кажется, что мы занимаемся уже не наукой, а какой-то пошлой ерундой? Обыкновенным жульничеством?
— Нет. Мы начинаем новое дело. Никто не застрахован от мелких шероховатостей, — сказал Горский.
— Мелких, говоришь! Не буду спорить. Я только хотел обратить внимание на тот очевидный факт, что обещание бесконечной жизни обернулось для Кротова гнусным обманом, — Зимин хотел услышать от Горского что-то более разумное, оправдывающее их занятие.
— Никто твоего Кротова не трогает, сам знаешь, что мы работаем с макетом его сознания. Сам-то он сидит сейчас в столовой санатория и с удовольствием пожирает фирменный бефстроганов. Только если у нас получится, мы приступим к совмещению сознаний Кротова и его макета. Думаю, что это будет не трудно.
— Правильнее будет сказать: «приступим к замещению его сознания».
— А даже если и так.
— Тебе не страшно?
— Нет.


14. Конфликты и радости


Плановая работа с макетом сознания майора Кротова оказалась на удивление нудным занятием. Приходилось задавать тысячу тестовых вопросов, выискивая потом в его ответах логические несоответствия. Зимин терпеливо составлял список ляпов и несуразностей для того, чтобы программисты могли их исправить.
Пресловутый квантовый компьютер продолжал сбоить. Это мешало приступать к отладке управления внешними устройствами, которые должны были заменить Кротову биологические органы чувств: осязание, обоняние, слух, зрение и двигательную систему. Маленькая тележка, которая должна была обеспечить макету майора Кротова способность передвигаться в пространстве, напоминала древний марсоход. Наличие на платформе с колесиками телевизионной аппаратуры, руки-манипулятора и целой серии полезных приборчиков делало это сходство еще более очевидным.
В первые дни Зимина смущало присутствие в кабинете Семенова, но он довольно быстро привык и не обращал на него внимания. Такая работа была у этого человека — вслушиваться в чужие разговоры, пытаясь отыскать в них враждебные для единой эстетики слова и утверждения.
Со смыслом этой единой эстетики Зимин так и не смог разобраться до конца. Он считал, что люди по природе своей разные и надеялся, что так будет и дальше. В конце концов, как можно стать писателем, если окажется, что все люди одинаковы? Одинаковым людям или, тем более, их записанным сознаниям писатели не нужны. Можно было бы задать этот вопрос Семенову, пусть попробует выкрутиться, но это было бы слишком муторно, вступать в диспут с ним Зимин не желал. Проще всего было оставить Семенова в покое, сидит себе человек и сидит, пить-есть не просит.
Однако однажды утром Зимин обнаружил, что Семенов разговаривает с макетом майора Кротова. Это было очень интересно. Он уселся в уголке, рассчитывая, что Семенов не заметит его, и стал слушать.
Говорил макет майора Кротова:
— В отсутствии физического тела есть неоспоримые достоинства. Например, отныне я не связан со своим не слишком здоровым организмом. Его жизненные функции больше не отягощают мой жизненный опыт болезнями и немощью. Больше не требуется с помощью тренировок поддерживать его в тонусе, отпала даже необходимость в ежедневной зарядке. И это никак не отразилось на моей способности совершить подвиг. В любой момент я могу отправиться в путешествие на Марс. Или на Сириус. Даже если для этого мне придется провести в пути тысячу лет. В этом не было бы ничего страшного или ужасного, если бы не один существенный нюанс, ставший для меня важным только сейчас.
— Какой нюанс? — спросил Семенов, его голос дрогнул, так показалось Зимину.
— Отправившись на Сириус, я не смогу общаться не только с людьми, но с их копиями. Для меня это большая потеря. Меня это волнует уже сейчас. Я не смогу вести привычный образ жизни.
— Никогда прежде не замечал у вас острых приступов человеколюбия. Вы не любили людей.
— Да, не спорю. Однако перспектива тысячелетнего полета поражает самое пылкое воображение. Не хотел бы совершить его молча.
— У вас, майор, воображение не пылкое, — возразил Семенов.
— Все равно трудно привыкнуть к мысли о том, что мне придется молчать тысячу лет!
Семенов рассмеялся.
— Почему вы смеетесь, Семенов?
— Попытался представить, о чем вы могли бы говорить без остановки тысячу лет. Ничего путного в голову не пришло. Говорящий тысячу лет человек — это персонаж для нового варианта ада, беспощадное наказание для злостного грешника. Надо будет этот сюжет подкинуть Зимину, рано или поздно он начнет писать книги, вот ему и пригодится. Пусть потом не говорит, что мы обижали его и не давали творить.
— Какие глупые мысли возникают в вашей голове! Вы, оказывается, не способны постигать длительные отрезки времени. Это печально. Должен констатировать, что вы — плохой собеседник, Семенов.
— Могу сказать то же самое о вас, майор. Иногда вы становитесь настоящим занудой.
— Ерунда, моим познаниям любой человек позавидует. Я свободно владею информацией, которая недоступна даже самому информированному профессионалу, потому что мой безразмерный мозг постоянно получает новые знания! Вы могли бы многому научиться у меня.
— Это звучит не просто скучно, а уже тошнотворно. Что вы будете делать, если меня и в самом деле стошнит на ваш замечательный квантовый компьютер? Будете уговаривать меня, чтобы я навел порядок? Сами-то вы подтереть грязь не сможете! Манипулятор еще не вырос.
— Я могу научить вас различным полезным навыкам, с помощью которых вы смогли бы исполнять служебные обязанности с большей продуктивностью.
— Вот как? Например?
— Вам, Семенов, следует приходить на рабочее место за пять минут до начала вахты.
— Зачем это?
— Пяти минут обычно достаточно, чтобы помыть руки с мылом. Знали бы вы, как это неприятно — беседовать с человеком, который позволяет себе являться на работу с грязными руками.
— Но у меня чистые руки.
— Это вам только кажется. Меня не проведешь.
— Еще что-нибудь?
— Да. Я готов дать двести тринадцать советов.
— Не хочу слушать.
— Но это глупо и непрофессионально.
— Пускай. Все равно не хочу слушать ваши советы. Вы меня раздражаете.
— Придется привыкать.
— Чего это? С какой стати?
— Потому что так будет правильно.
— Вот и нет! Правильнее будет отрубить вам питание, потому что в таком случае вы не сможете говорить, — Семенов был настроен решительно.
— Не посмеете. Придет Зимин и спросит: «Почему это компьютер не включен?» Догадается, что вы поступили гадко, и вас с позором выгонят с работы.
— Да ладно! Я перезагружу систему. Никакой Зимин не заметит.
Так Семенов и поступил.
Давно Зимин не видел такого счастливого человека. Он громко смеялся, издевательски похлопывая себя при этом по бедрам. Конечно, его можно было понять, он придумал отличный, практически идеальный способ общения с майором Кротовым. Возможность при необходимости заткнуть пасть своему оппоненту — это просто подарок судьбы! Настоящая власть!
Семенов попробовал танцевать. Он притоптывал в такт своей внутренней мелодии, красиво размахивал руками и попробовал кружиться. Он перестал дергаться, только увидев перед собой Зимина. Наверное, в первый момент он испугался, но потом догадался, что доказать его злой умысел все равно не удастся, и успокоился.
— Что вы делаете, Семенов? — спросил Зимин строго.
— Дык, компьютер завис, пришлось перезагрузить. Это часто случается. Нужно быть настороже.
На мониторе появилось довольное лицо майора Кротова, увидев перед собой нового собеседника, он обрадовался. Перепалка с Семеновым в его памяти не сохранилась.
— Здравствуйте, Зимин, — раздалось из динамика. — Давно я с вами не беседовал.
— Мы с вами общались вчера вечером, — напомнил Зимин.
— Я помню, — признался Кротов–2. — Но мне хочется, чтобы промежутки между нашими беседами стали еще короче. После того, как мы вчера расстались, вы, Зимин, совершили массу привычных действий, многие из которых даже не заметили. Вы поужинали, прогулялись по улицам нашего замечательного города, пардон, сходили в туалет, приняли душ, залезли в кровать и заснули. Всего этого я сейчас лишен и буду лишен даже тогда, когда у меня появятся имитаторы тела. Наверняка вы делали что-то еще, но не запомнили, потому что многие поступки люди совершают автоматически, не обращая внимания на них. Например, почистили зубы. Понимаете, вошли в ванну, взяли в руки щетку и тюбик с пастой, выдавили нужное количество и принялись ритмично двигать щеткой, пытаясь добиться нужного вам эффекта. Все эти действия, такие незначительные для обычных людей, я называю маленькими чудесами. Потому что они мне недоступны.
— Вспомнили запах земляничной пасты? — пошутил Зимин.
— Что такое земляничная паста? — спросил Кротов-2.
— Зубная паста с запахом земляники.
— А-а. В базе данных этот запах есть. Понимаю, о чем идет речь. Но я говорил не о ней. Я — о чистке зубов, как философской категории.
Зимину показалось, что ему удалось обнаружить некий факт, с помощью которого ему удастся внушить Кротову-2 чувство самоуважения. Скорее всего, он ошибался, но что-то ему подсказывало, что с чувством самоуважения у мысликов не все благополучно. Зимин был уверен, что все эти копии людей глубоко несчастные лю… создания. От него, как психофизика, требовалось помочь мысликам адоптироваться к новой непривычной жизни. Начинать надо было с чего-то простого.
— Вот в этом между нами разница, — сказал Зимин. — Вы знаете, как пахнет земляничная паста, а я, честно говоря, подзабыл.
— Мне это не трудно, достаточно свериться с базой данных.
— Да. Но у вас есть доступ к базе данных, а у меня нет.
— У меня преимущество?
— Огромное!
— Но мне этого мало! — сказал Кротов-2.
— Понимаю.
— Нет, Зимин, ничего вы не понимаете. У меня пока не все в порядке. И если я не справлюсь со своей проблемой, счастья мне не видать. Мне хочется больше общаться с людьми. А ведь в прежней жизни я был нелюдим. Однако одиночество оказалось непереносимой штукой, мне очень не нравится молчать. Постоянно хочу разговаривать с людьми. Иногда с вами. Но чаще с Семеновым.
— Вот как?
— Если быть точным, то в предпочтении есть разница, она очень маленькая, но это не означает, что я не должен был честно сообщить о ее существовании, — произнес Кротов-2 с неожиданной твердостью.
— Семенов — мыслитель?
— Мыслитель — я.
— Но если Семенов не мыслитель, какой интерес с ним разговаривать?
— Он чувствует мое превосходство и это его злит. Это так бодрит!
— Вы стали циником?
— А вот и нет. Меня переполняют полезные знания. От одной мысли, что я способен поделиться с несмышленым человеком многими полезными знаниями, недоступными ему, мой коэффициент полезного действия повышается.
— Но Семенов этого не хочет.
— Люди отживающий вид.
— Это еще не доказано, — возразил Зимин.
— Дело не хитрое. Мне известно восемь наглядных и простых доказательств.
— Неужели? Это что-то новое.
— Испугались, что на человечество и его судьбу смогли посмотреть со стороны?
— Оставьте свои домыслы при себе. Сомневаюсь, что услышу что-то новое.
— Будете вымирать без доказательства. Так получится еще смешней. Десять смайликов.


15. Недолгое общение с Семеновым


Странная склонность Кротова-2 к беседам с Семеновым показалась Зимину отличным способом для тестирования фрагмента. Горский легко согласился с тем, что Семенова следует оставлять наедине с компьютером как можно чаще, сохраняя, естественно, запись всех их разговоров для последующего анализа. Результаты не разочаровали, каждая встреча оказывалась на удивление поучительным зрелищем.
При включении компьютера искусственный интеллект стремится определить свое положение в пространстве и во времени. Если с местоположением лаборатории проблем не возникало, оно, естественно, не менялось, со временем все было не так просто. Простое сравнение показаний реальных часов и промежутков, которые Кротов-2 фиксировал в памяти, указывало на явное несоответствие. Исчезали воспоминания о целых блоках событий. Зимин знал, в чем тут дело, но рассказать правду Кротову-2 не мог. Трудно было признаться, что Семенов не только не допускал архивирования вызвавших у него приступы ярости диалогов, но и стирал из загрузочного образа все то, что считал вредным. Это было строжайше запрещено, но Семенов был почему-то уверен, что его не разоблачат. Вычеркнутые минуты складывались в часы, часы в сутки. Редактирование чужой жизни оказалось увлекательным делом. А вот то, что его действия могут контролироваться, Семенову в голову не приходило. Время разочаровывать его еще не настало.
Впрочем, на данном этапе эксперимента Зимина не волновала полноценность заполнения памяти Кротова-2, ему было интересно, как искусственный интеллект будет справляться с потоком информации, попав в непростую ситуацию беседы с человеком, чье понятие о реальности трудно было назвать типичным.
Начинались разговоры одинаково:
— Здравствуйте, Семенов.
— Здравствуйте, начальник.
— Семенов, я уже просил вас больше не называть меня начальником. Ко мне следует обращаться по-другому — господин академик.
— Понял, господин академик. А можно еще добавлять майор Кротов? Господин академик майор Кротов.
— Это допустимо.
— Очень хорошо, — говорил Семенов одобрительно, после чего переводил запрограммированный разговор в новое русло. Так опытный шахматист, быстро разыграв известный дебют, делает неожиданный ход. Когда у него было плохое настроение, он спрашивал:
— Когда это вы успели стать академиком? Хочу еще раз услышать эту замечательную историю.
Кротов-2 немедленно попадался на эту незатейливую уловку и начинал подробно рассказывать про длинный научный путь, который ему пришлось пройти, прежде чем он стал академиком. Горский оказался злым человеком, и история мыслика, записанная в его память, была полна несуразностей и глупых логических нестыковок. Семенов буквально помирал со смеху.
— Мне трудно разговаривать с домашними, — честно признавался Кротов-2. — Особенно с сыном. Он у меня инженер. В его годы я был бы счастлив расспросить такого опытного человека. Казалось, он сам должен просить меня поделиться богатым опытом. Я знаю тонкости работы! Но ничего подобного! Он не хочет меня слушать, а ведь я подготовил несколько поучительных историй из своего прошлого, в которых раскрываю секреты правильного осуществления научной работы. Но мой сын не готов выслушать поучения своего отца и отказывается со мной беседовать, впадая в непонятную ярость. По его мнению, мои представления устарели и не могут рассматриваться всерьез, поскольку только тормозят научный прогресс. Я, естественно, возмутился и попытался урезонить нахала, но был немедленно отключен. Горский запретил мне встречаться с сыном, как он сказал, это опасно, потому что тот не только отказался вести беседу, но и попробовал уничтожить квантовый компьютер с моим сознанием с помощью молотка.
— А вы про молоток откуда знаете?
— Про недостойное поведение сына я знаю только со слов Горского.
— Сынок уничтожал вредные для него записи?
— Я помню только его глухое недовольство и просьбу заткнуться. Не понимаю, зачем он требовал от меня того, что нельзя исполнить?
— Умный мальчик.
— Горский рассказал, почему его больше не допускают ко мне. Однажды сын спросил: «Что произойдет с отцом, если уничтожить все компьютеры в Институте»? Ему ответили: «Ничего страшного, копия макета хранится в подземном хранилище». Тогда сын спросил: «А если на это хранилище упадет большой метеорит»? «Существует три таких подземных хранилища». «А если точно в цель упадут три метеорита»? После этого вопроса ему и запретили со мной разговаривать.
Семенов довольно улыбался и что-то записывал себе в коммуникатор. Надо полагать, перенимал опыт.
Зимин отметил, что свои проблемы с сыном Кротов-2 описывает очень точно. Программисты Горского добились высокого уровня правдоподобия. Случайные наблюдатели поверили бы в несомненный интеллект фрагмента. То, что для этого понадобился труд пяти программистов, сути дела не меняло.
А потом Семенова пришлось отстранить от работы. Беседы с мысликом доводили его до бешенства. Однажды он не выдержал и попросил знакомого программиста написать простенькую вирусную программу. Теперь при каждом включении компьютера искусственный интеллект Кротова-2 атаковали неуловимые и вездесущие боты. На его почту приходили одинаковые короткие сообщения: «Академик — ты дурак». Тысячи проклятых сообщений со всего мира. Кротов-2 был вынужден отключить приемные устройства. Именно этого и ждал Семенов, он выключал компьютер и беспощадно уничтожал внешнюю память с помощью молотка, как это пытался однажды проделать кротовский сын. Его методика пригодилась.


16. Кротов-2 общается


Неоднократно Зимин пытался выяснить у Семенова, чем вызвана его всепоглощающая звериная ненависть к майору Кротову. Но получить удовлетворительный ответ оказалось не просто, сам Семенов путался в показаниях и не мог разумно объяснить свое поведение.
— Неужели вы считаете, что наш фрагмент нарушает Особое законодательство о содействии установлению Единой эстетики? — пытался помочь Зимин.
— Причем здесь эстетика? — удивлялся Семенов. — Эта мышь виртуальная считает себя академиком!
— Он использует в разговоре стихи?
— Нет. Эти попытки я бы пресек сразу. Дело тут совсем в другом. Говорит он, вроде бы, правильно, придраться очень трудно. И по содержанию никакого радикализма нет. Ровная самовлюбленная эгоистичная болтовня. Но что-то в его словах меня настораживает. Может быть, интонация? Кажется, что он просто издевается надо мной, над вами, над всеми людьми без исключения. Словно чувствует над родом людским неподвластное разумному объяснению интеллектуальное превосходство. Это глупо и смешно. Но он этого не понимает. Зимин, он же идиот, академик недоделанный, запрограммированный болван. И в этом его сила. Реальность для него — лишь фикция, он существует в придуманном мире, где он шишка первой величины, а я — букашка.
— И что вас не устраивает? — удивился Зимин. — Вы же знаете, кто чего стоит на самом деле.
— Если честно, то букашка — это он!
— А вы не могли бы относиться к нему с пониманием, подыгрывая его заблуждению? Мы же с вами всего лишь проводим научный эксперимент.
— Нет. От меня он сочувствия не дождется.
— Не хочу вас заставлять…
— Вот и прекрасно!
Пришлось отстранить Семенова от прямых контактов с Кротовым-2. Его перебросили в отдел снабжения, где он мог приносить эксперименту максимальную пользу. Это было правильным решением. Вот только Кротов-2 скучал без Семенова. Для задушевных разговоров с Зиминым у него явно не хватало интеллектуального ресурса. Зимин понимал, что перегружать несчастного мыслика излишне абстрактными разговорами не следует, но увлекался, и его заносило в иррациональные дебри. Спохватывался он только тогда, когда система внезапно зависала. Зимин мог гордиться этим достижением. В отличие от Семенова он умудрялся прекращать беседу с Кротовым-2 одним усилием мысли, не прибегая к помощи тумблера.
Любой увлеченный человек посчитал бы, что работа идет вполне успешно, но Зимин не был увлеченным человеком, ему казалось, что эксперимент провалился. Горский был с ним не согласен.
— Чем ты не доволен? — спросил он.
— Нашего пациента убивают каждый день. Стоит ему произнести хоть что-то непонравившееся собеседнику и, пожалуйста, — щелчок тумблера и конец разговору. Вряд ли майор Кротов рассчитывал на такое существование.
— Ерунда. Пройдет совсем немного времени, года три-четыре года, и Семенову самому надоест гадить нашему новоиспеченному академику. Подлость подобного сорта требует дисциплины и огромной целеустремленности. Рано или поздно ему это занятие наскучит, и он найдет себе другое развлечение.
— На его место придет другой, еще более изощренный молодой человек, со своими неподвластными нашему уму представлениями и устроит нашему старичку карачун, о вредоносности которого можно только догадываться, — сказал Зимин с тоской.
— Ты слишком пессимистично настроен.
— У меня есть основания.
— Вовсе нет. Только домыслы.
— Вот увидишь, все так и будет.
— Если это предложение продолжить эксперимент, то я согласен, — сказал Горский с удовлетворением. — Зимин, соберись, успех эксперимента во многом зависит от тебя.
Иногда, правда, это случалось все реже и реже, Зимин протестовал и спорил до хрипоты, но, как правило, его доводы были неубедительны. Они вместе составили план дальнейшей работы. Горский настоял, чтобы адаптацией макета к реальности занялась подруга майора Кротова Марго. Он считал, что это хорошая идея, Зимин думал иначе, но отговорить своего товарища не сумел.
Отныне Кротов-2 проводил долгие часы в беседах со своей молодой подругой. Сначала их диалоги походили на очаровательный обмен сплетнями. Известно, что сплетни надоесть не могут. Марго, с которой майор Кротов в своем человеческом обличии разговаривал прискорбно мало, оказалась замечательной собеседницей: остроумной, в меру язвительной, не злой и отличающей добро от зла. Кротову-2 общение с Марго нравилось. Ему казалось, что она не может не восхищаться его новой способностью вести светскую беседу. Он любил пересказывать самые интересные из своих воспоминаний. Марго слушала, не перебивая, при необходимости кивала или произносила уместное эмоциональное восклицание: «ух ты» или «ну надо же».
Кротова-2 поведение Марго вполне устраивало, она не собиралась спорить с ним, а он и прежде не любил, когда ему возражают. К тому же теперь отпала утомительная обязанность заниматься сексом. Кротов-2 не предполагал, что спокойно воспримет эту потерю. Память заботливо подбросила ему цитату одного известного американского писателя-фантаста: «Занятие сексом намного больше связано с продолжением рода, чем об этом принято думать». У Кротова-2 появилась возможность убедиться в этом на собственном опыте. Особой потери он не испытывал. О глупостях можно было забыть. Ну и ладно. Общение чистых разумов, что может быть прекрасней. Он был готов говорить с Марго вечно.
Большим поклонником встреч Кротова-2 и Марго был Горский. Он очень близко к сердцу принимал малейший поворот их бесед, считал, что тщательный анализ каждого использованного мысликом слова имеет огромное научное значение. После бесед Горский показывал Зимину какие-то замысловатые графики, которые он искусно рисовал разноцветными карандашами.
После одной такой встречи Горский решил подсказать Марго тему для новой беседы, которая помогла бы лучше понять причины сбоев в блоке эмоционального рефлекса ФС-18М, позволяющего отличать иронию от глумления. Необходимо было определить некоторые калибровочные коэффициенты преобразования матрицы восприятия. Их значения рассчитали недостаточно точно, что приводило в некоторых случаях к неадекватности фрагмента и его неспособности объективно воспринимать самую простую информацию.
— Привет, Марго, — сказал он доброжелательно. — Ты сегодня была просто великолепна. У Кротова-2, вроде бы, стало просыпаться робкое чувство юмора. Впечатляющее достижение. Этим прорывом мы обязаны тебе.
— Все, ребята, с меня хватит, — Марго была настроена решительно. — Ноги моей больше не будет в этом зале. Плясать под вашу дудку я отказываюсь. Мне это не нужно. Любому терпению приходит конец.
— Ты бросаешь майора Кротова? — спросил Горский.
— Я его не поднимала. Хотела сделать из него человека, а он решил стать пошлой ржавой железякой. Наверное, эти железяки когда-нибудь станут умными. Но мне от его ума пользы нет. Железяка не способна заботиться о своей женщине. И уговаривать его, что-то мне неохота.
— В каком смысле? — спросил Зимин.
— Парень должен думать о своей женщине.
— И выполнять ее желания?
— Про желания не знаю, а требования — обязательно.
— Например?
— Я хочу жить в Усадьбе, — сказала Марго. — Неужели это так трудно усвоить?
— На самом деле не просто, — вырвалось у Горского.
— С тобой, Горский, я тоже не буду дружить.
— Остается только Зимин!
— Без тебя знаю.
— Э-э, ребята, давайте без меня! — на всякий случай сказал Зимин, но на него не обратили внимания.


17. Конец истории


Прошло еще несколько дней и радостное возбуждение Горского внезапно сменилось грустью и неподдельной озабоченностью. Зимин был уверен, что все дело в том, что Марго исполнила свою угрозу и перестала общаться с Кротовым-2. Но он ошибался.
— Думаешь, кем бы заменить Марго? — спросил он у Горского.
— В каком смысле? — не понял тот.
— Ты расстраиваешься из-за того, что Кротов-2 потерял нужного ему собеседника?
— Не понимаю.
— Наш мыслик скучает, и это затрудняет работу?
— Что за странная идея! — удивился Горский. — Какое мне дело до переживаний Кротова-2? Возжелавший стать бессмертным должен быть готов к длительным периодам неприятностей и невзгод. Собственно, никто не обещал нашим пациентам бесконечного счастья. Если Кротов-2 и взгрустнет немного, беды не будет, эксперимент наш не пострадает.
— Пострадает Кротов.
— Ух ты! Ну надо же! Как же так!
— Тебе его не жалко?
— С какого перепоя я должен его жалеть?
Ничего другого Зимин от Горского и не ждал. Типичная реакция психофизика. Он пожал плечами, поведение друга было естественным и легко предсказывалось, трудно было объяснить другое: что удерживает в Институте лично его, что заставляет каждое утро приходить сюда и заниматься нелюбимой работой. Зимин вдруг почувствовал, что все не так просто, как ему казалось, пройдет еще пара недель, и его стошнит прямо на компьютерный стол. Пора было валить. Конечно, он так и не узнает, почувствует ли их фрагмент себя полноценным человеком. Но Зимин и без долгих экспериментов знал ответ: «Нет!».
Осталось только отыскать подходящий момент и уйти. Он даже придумал подходящие случаю слова: «Горский, тебе нет дела до переживаний пациента. Это ты удачно сформулировал. Знаешь, а мне тоже уже все равно. Теперь придется подыскивать новую работу».
Хотел сказать, но не успел. Горский рассказал, почему у него испортилось настроение. Причина была серьезная, она касалась Кротова-2, но не прямо, а косвенно. Можно было заранее предсказать, что рано или поздно случится что-то подобное. Но есть вещи, которые предсказывать неохота, Горский надеялся, что пронесет. Но не пронесло.
Начиналось, как в дурном анекдоте.
Фирма производитель внешнего носителя произвела тестирование программного обеспечения и обнаружила, что несколько важных для функционирования сознания мысликов программ — пиратские копии и не имеют официальных лицензий.
Началась маята. Представители фирмы изготовителя потребовали незамедлительно прекратить использование незаконного продукта. Горский признал свою ошибку и подчинился бы, но он не знал, как это сделать технически. Он обратился в лабораторию копирования сознания. Но программисты объяснили, что лицензионные продукты не способны выполнять ряд функций, необходимых для практической работы с сознанием, так что без пиратских программ обойтись нельзя. Оказывается, в лицензионных программах многие необходимые возможности просто запрещены. Лабораторные умельцы, естественно, сумели обойти системные ловушки, но это было незаконно. Как обойти это противоречие никто не знал.
Дело дошло до суда, адвокаты обеих сторон получили отличную возможность проявить свои таланты. Процесс обещал стать бесконечным. И все бы ничего, но на время судебного разбирательства сознание Кротова-2, как и остальных мысликов, было заблокировано. Теперь при попытке включения квантового компьютера перед взором оператора появлялась нелепая ярко-красная заставка с требованием прекратить несанкционированный доступ. Со временем заявители заставку усовершенствовали: она стала мигать самым неприятным образом, издавая при этом жуткий рев. До конца суда Кротов-2 запретил себя включать без острой необходимости. Предложение было, естественно, принято, потому что устраивало абсолютно всех. У Кротова-2 больше не болело сознание, он был избавлен от заставки и рева. Горский продемонстрировал, что подчинился суровому, но законному требованию. Фирма-производитель считала, что добилась выполнения своего главного требования — мыслики не могли больше функционировать. А Зимин получил еще одну отличную возможность бросить опостылевшую работу.
Работы были прекращены. Лаборатория копирования сознания предпочла до поры до времени не возобновлять исследования, разумно опасаясь поражения в суде, тем более, что отключенный Кротов-2 лишился возможности надоедать им своими жалобами.
— Я ухожу, — сказал Зимин.
— Зря. Думал, что у тебя хватит терпения переждать эти дурацкие затруднения, — грустно сказал Горский.
«О чем это он?» — не понял Зимин, но ему хватило ума не вступать в спор. Он представил, как пытается объяснить Горскому, почему потерял интерес к науке, а тот ничего не понимает и попытается его переубедить. Как можно переубедить не убежденного человека? Если бы Зимин сам знал — почему он решил бросить работу в Институте? Это было глупое, импульсивное решение. Что тут можно обсуждать? Прозвучат бессмысленные доводы по поводу бессмысленного решения. Выход был относительно прост, следовало ответить заумно и непонятно.
— Человек слаб! — сказал Зимин и направился к двери, его больше ничего не удерживало в Институте.
— Подожди, — сказал Горский. — Не так быстро.
— Я еще не все сделал?
— Остался сущий пустяк. Институт хочет убедиться в том, что ты не продашь конкурентам материалы, которые могут содержать служебную информацию, касающуюся нашего проекта. Подпишешь бумагу о неразглашении и катись на все четыре стороны.
— Где я должен расписаться?
— Тебя вызовут.
Пришлось подождать в душном коридоре три часа. Наконец, формальности были исполнены, и Зимин стал свободным человеком, до которого никому не было дела. Так он думал, но ошибся. Отправившись в свой последний путь по Институту, от лаборатории до поста вооруженной охраны у выхода, он обнаружил, что его сопровождают два человека: Горский и Марго.
— Ты обязательно вернешься, — сказал Горский.
— Сомневаюсь, — ответил Зимин.
— Я отправляюсь с тобой, — сказала Марго. — Теперь ты мой мужчина.
— Отстань!
— Обязательно, но только тогда, когда это будет мне выгодно.

Cвидетельство о публикации 513704 © Моисеев В. А. 04.10.16 20:05