• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Новелла
Трагично-комично-драматично-романтично-фантастично-любовная история, вполне имеющая право на существование...)))) Довольно длинная, но - интерееесная...

ОЙ, МАМОЧКИ!...

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

1.

В поиске удобной позы Галюня повернулась на левый бок. Шорохи, трескучее жужжание счётчика, вздрогнувший холодильник. Стук ходиков, сонные вздохи тёти Тони за стенкой. Шелест ветра за окном, сыровидная луна и ставшие ненавистными звёзды, потому что отныне сосчитать их не с кем... «Кость, ты уверен?». – «Да!»... Как секирой меж позвонков в плаху. Сама виновата: доэкспериментировалась! «Подойди к человеку с фланга – и та-акое узнаешь!». Доподходилась! Доузнавалась! И нос её заходит в комнату первым, и рот капризный, и вообще – кукла! Ну разве ж кукла? Вон какая лапочка! Как можно променять её на «свинарку»? Ладно б на «серую мышку»! Образ специально был придуман оч-чень неприглядный: безграмотная деваха, работающая поломойкой, пьющая и невоздержанная... «Я такую искал всю жизнь». – «Кость, ты уверен?». – «Да!». Галюня промакнула глаза краешком одеяла.

Классика жанра – личная драма главного героя. Какой мало-мальски удачный сюжет сможет обойтись без неё? Успешные в личной жизни персонажи получаются фальшивыми, неинтересными, потому что ничего нет интереснее страданий человеческих, особенно, в плане «наконец-то кому-то достанется тоже, а мы посмотрим»...

Галюня улеглась на спинку, скрестив пальчики на затылке. Отвлечься у тётки в деревне? Нереально! Как тут отвлечёшься, как расслабишься, если коже не забыть его прикосновений, если запах собственных духов ассоциируется с ним? Через день-два захочется дико выть по ночам, пугая мирных жителей, а ещё через сутки – дойти до ближайшего гаража, чтоб попросить солидола, поскольку в глуши тратить мыло на верёвку расточительно. Зачем всё это? В этом ли смысл жизни? Вообще, где она, жизнь? Под каким кустом спряталась? Почему уходит от и из? Как за неё зацепиться? Чем? Нечем! Только и осталось – падать во тьму, в вечную тишину...

Правильно Галюня сюда вырвалась: есть, есть в девичьей натуре такая черта – мазохистская – выбросить телефон, закрыться ото всех и смаковать трагичность момента, утопая в слезах. Лучше одиночества союзника не найти. Главное – не видишь те же улицы, то кафе и тот кинотеатр с «поцелуйными» местами... А ещё главнее – отсутствие сопереживателей, чьи жалостно-понимающие взгляды только добивают, чьи слащавые песнопения однотипны, словно записаны под «фанеру». Но едва соболезнователи уйдут– ты снова остаёшься наедине с миром, не зная, что с ним делать, и спасение видится только в походе за солидолом... Хватит, хватит сопли на кулак – эта свинья того не стоит! Был бы ей Кость нужен – Галюня его сохранила бы. Раз ушёл – значит, всё сознательно к тому велось. Всё ж делается к лучшему. Прошлого не вернуть, надо вернуть веру в будущее.

Каков план? Сперва выбросить прежние духи. Потом оттопыриться на дискотеке в клубе, чтоб разорвать путы обиды и боли, чтоб началась новая жизнь, где не будет ошибок, и эта свинья тысячу раз пожалеет и сам побежит за солидолом. Жечь мосты – так с фейерверком!

Галюня потянулась, разведя руки в стороны и выгнув ладошки. Какой миленький перстенёк! Фианитовый! Ирка два месяца просит продать – а фиг ей! Дополнить бы гарнитурчик. Ещё серьги и кулон с фианитами – полный улёт получится! О-ой, в «Олимпийце» такой потрясный костюмчик висит, вдруг разберут, а она не успеет вернуться? Надо бы вырваться на денёк в город. Впрочем, зачем костюмчик, зачем украшения горстке пепла? Галюня сейчас – горстка остывающего пепла.

Как он мог, как мог купиться на этот развод? И чего стоили все прежние слова? Если он незнакомым свою девушkу куклой капризноротой представляет, то что же он говорит знакомым? Неужели ему с той «свинаркой» лучше? «Я такую искал всю жизнь». – «Кость, ты уверен?». – «Да!»... Наслать сглаз на него? Вызвать на дуэль её? Убить их обоих? Дура! Нет же ни «её», ни «обоих»! Можно так заиграться в безголовые разводы, чтоб самой в них поверить?! Не диво, что и Кость поверил... Ничего: когда он своими свинскими мозгами доплюхает до истины, посмотрим, как он тогда запляшет...

Боль. Изнуряющая, сжирающая, сжигающая... Пришла, вошла, и, прочно обосновавшись, властвует внутри... Утерев очередную слезинку, Галюня открыла глаза. Рассвело, скоро проснётся тётя Тоня. Ночь опять прошла впустую, не принеся отдыха ни душевного, ни телесного. Не надо в город ехать, нечего терзать незажившие раны. И неизвестно ещё, надолго ли хватит тёти Тониного гостеприимства...

 

2.

– Да мне пóфиг на тебя, Галюня! – изрекла тётка заутренним чаем. – Живи хоть сколько. Вот комната, вот ключи. Уезжаю рано, приезжаю поздно. Когда уйдёшь, когда придёшь – мне пóфиг! Готовить тебе не буду – я и себе-то не готовлю; что в холодильнике найдёшь – то твоё. Молóчку каждый день привожу свежую... Чего одна-то приехала? Взяла б своего Костя... Да ты ешь, а то сидишь, как на тяжбе...

Галюня зажевала кусочек сыра, чтобы протолкнуть подкативший к горлу комок. Проглотив, поведала тётке о недавних кардинальных переменах в личной жизни.

– Вот такие дела, тёть Тонь... Кость в сердце – совсем не то, что кость в горле...

– Конечно, могла б тебе посочувствовать, могла б сказать, какой он плохой, но я так скажу, Галюнечка: так тебе и надо! Захотела проверить – получи! – тётя Тоня положила лимонную карамельку на кусок батона и незамедлительно сомкнула зубы на «бутерброде». – Слишком сложно ему с тобой. Мужики – они ж от нас покоя ждут, надёжности и простоты, а не страдания мозгов.

– Но не могу же я опускаться до примитива, тёть Тонь...

– Иногда надо и опуститься! Склоняя голову в мелочах, получишь право восставать в принципиальных вопросах. Главное – мелочи не возвеличивать до принципов.

– Знать бы критерии, чтоб определять, где мелочь, а где – нет...

– Пока будешь искать свои критерии, все парни попереженятся, а годы – набегут. Шарахнет тебе двадцать пять – холостяки будут смотреть на помоложе, а твой удел – ублажать разведённых, которым пóфиг на твои критерии. Оно тебе надо?

– Вы-ы! – Галюня поморщилась. – Такое точно не надо.

– А так и будет! Продолжай страдать мозгами – своих детей завести не успеешь, и будешь тогда растить чужих. Потому что к тридцати годам ты, такая восхищённая на всю голову, станешь интересна лишь вдовцам.

– Тёть Тонь, клуб у вас ещё работает? – она решила сменить тему. Тёткины наставления казались ей рассказом инопланетянина об инопланетной жизни на инопланетянском языке.

– Хочешь туда пойти? Там тебе ловить нечего. Путные парни туда не ходят, только шантрапа, которая, тьфу, только пьёт до усёра!

– Что ж делать? Как жить, когда Кость – в сердце? Как его удалить?

– Поменяй образ жизни со своего на правильный. Ведь с чего начинается твой день? С хандры и уныния? Ты не идёшь под парусом, а плывёшь по течению – авось куда и вынесет. Что ко мне приехала – это ты правильно сделала: хандрить я тебе не дам! Проснись завтра с рассветом,сделай зарядку, опиши бегом вокруг деревни разика два да сполоснись в летнем душе из лейки. И вечером повтори.

– Чем это поможет? – Галюня продолжала слышать инопланетную речь.

– Это даст прилив крови к голове. А если сейчас твоему мозгу не дать крови – другая жидкость зальёт его по макушку, жёлтая такая, знаешь?

– Но чтобы проснуться с рассветом, мне б суметь заснуть с закатом. Как бы снова научиться спать?

– Да, бéгом тут не обойтись. Но есть другой стопроцентный способ: пойди работать! Нет, ты мне не в тягость, это для тебя надо.

– Я пробовала. Не помогло...

– А где пробовала? В библиотеке? – тётка сделала себе новый «бутерброд».

– Нет, секретарём в приёмной комиссии...

– Это не работа! Ты к нашему Ахмету пойди! Поверь, заснёшь как убитая!

– А кто это?

– Фермер здешний. Больше тебе ничего не подойдёт. Прислугой ты не сможешь, с твоим-то страданием мозгов, а на току тебе делать нечего – не справишься... Мужик он серьёзный, непьющий. Хочешь, позвоню ему? Ему как раз помощник нужен на три недели.

– На ферме? – Галюня припомнила, как в детстве бабушка рассказывала о специфике труда на данном предприятии. – Подъём в пять, и работать – руками, руками, руками... Грязища...

– Милочка, как же ты хотела? Излечить бессонницу – чтоб уж наверняка, с гарантией! А от грязи сапоги и спецовку придумали.

– Спецовку? Сапоги? – Галюня оглядела свой открытый сарафанчик «от дизайнера», и душа её тотчас упала в желудок, вызвав характерные неприятные спазмы.

– Ну, иди тогда в босоножках.

– А вдруг увидит меня? И подумает...

– Кто? Уж не Кость ли? Ну и пусть увидит! И пусть подумает! Тебе ли не пóфиг, что он там о тебе думает? Ты-то о нём не думаешь вовсе! Или думаешь? – тётя Тоня улыбнулась добро, без ехидства. – Вообще поменьше отсвечивай коленками по деревне. Джинсы надень. И одна не ходи – мало ли что. Возьми Сашкин велосипед в сарайке – тебе он впору будет.

 

3.

Село Удачное некогда полностью соответствовало названию. Будучи конечной точкой пригородного автобусного маршрута, оно тем не менее обладало полным набором элементов классической «милой сердцу» глубинки: тихой равнинной речкой с прудом и пляжами, крупным массивом смешанного леса и вплоть до горизонта – ячменными полями. «Брендовыми» товарами местного совхоза были свинина с крупнейшего и самого технологичного в óкруге животноводческого комплекса и фуражный ячмень.

В 90-ые в силу известных обстоятельств совхоз пришёл в упадок, трудоспособное население нашло работу в городе, остальные спасались от суровой реальности путём непросыхания. Техника ржавела, поля завоёвывал бурьян, а поголовье исчезало либо за счёт естественной убыли, либо вследствие воровства.

Но с наступлением новейших времён село снова стало соответствовать названию: городская знать, выкупив брошенные участки, принялась возводить дачи-дворцы, и стало поселение «у-Дачное». Часть полей приобрёл знаменитый концерн и засеял пивоваренным ячменём, но дисциплины от работников требовал такой, что никому из поселян трудоустройство не светило.

Два уцелевших от разграбления хлева купили новообразовавшиеся фермеры – чтоб разводить свиней элитной породы россонеро и производить дорогущую пармскую ветчину. Набрав кредитов на покупку молодняка в Италии, в пылу трудового энтузиазма новые свиноводы упустили из виду, что животным необходима особая кукурузно-молочно-фруктовая диета, что забойный возраст свиней должен быть не менее года и что срок ферментации самой ветчины займёт ещё полтора года, то есть прибыль если и получится, то о-очень нескоро. Чтоб гасить проценты, приходилось искать альтернативные источники дохода, и заниматься поголовьем стало некогда. Но в конце этой весны за долги ферму выкупил какой-то пришлый татарин, решив заняться производством кумыса и халяль-конины. Новому владельцу хватило мудрости не пустить оставшееся поголовье под нож сразу – в закромах оставалось несколько тонн комбикорма, которые разумней было бы скормить свиньям, а потом уж сдавать их на мясокомбинат.

 

Тихий ужас охватил Галюню метров за двести до фермы: запах! Омерзительный запах! Если на таком расстоянии глаза щиплет, то каково вблизи? До чего ж лукава жизнь!Кто там недавно был свинаркой? А лапочкой – кто? А теперь? Какая нелепая насмешка судьбы! «Так мне и надо, – думала Галюня. – Работу потяжелее, место погрязнее... Чтобы сердце поскорей лопнуло от мýки...».

– Ватэта, смотри сюда, наташьк, – говорил Ахмет, вводя её в прихожую свинарника. – Ватэта закрома, ватэта комбикоpм. Раз-раз лапат-ведро – дунгыз[1] в кормушьк. Адин рыло – адин ведро. Покормиль – метла тут ватэта подмёль. Потом клеть выщащай лапат-скребок. Потом дунгыз гулять в загон, а наташьк на тот лужок раз-раз травка косить...

Галюня не поняла и половины услышанного, тихий ужас постепенно превращался в громкий.

– Я не Наташка, я – Галюня, – проронила она.

– Смотри дальше, наташьк Галюня! Ватэта брезент – травка складывать и дунгыз в загон относить. Пять щасов – всех домой. Ещё раз-раз комбикоpм лапат-ведро, адин рыло – адин ведро, и наташьк Галюня – тоже домой. Понималь?

Лишиться чувств ей не давала повышенная концентрация аммиака в помещении. Громкий ужас прогрессировал в оглушительный. Схоронившаяся в желудке душа упорно желала выскочить через пищевод – Галюня с трудом сдерживала позывы. Судорожные кивки головой Ахмет расценил как знак согласия и продолжил, подведя Галюню к шкафчику:

– Ватэта, щулки озэка адевай прямо на кеды, наташьк Галюня! И плащ озэка адевай, прищёска в капющён. Айда сматреть дунгыз...

Общевойсковой защитный костюм Галюня изучала на занятиях по ОБЖ. Как и все, сдавала норматив на скорость надевания. Тогда, облачившись и глянув в зеркало, она ещё больше возненавидела ядерную войну. Теперь же она схватила замусоленный до пуленепробиваемости плащ – как спасительную соломинку. В конце концов в свинарнике же нет зеркал!

– Сматри ватэта твой падапещный, – продолжил Ахмет, введя её в основное помещение свинарника.– По пять в шесть клети и ватэта адин щерномазый щахлик, – он указал на одинокого красно-коричневого хрюнделька метровой длины и ростом сантиметров шестьдесят.

Доселе живых поросят Галюне случалось видеть лишь на телеэкране, и сейчас, когда на неё в напряжённом ожидании устремлён тридцать один пятачок, она растерялась, подобно молодой учительнице, впервые вошедшей к детям.

– Привет, свиномордий! Ты кто? – не зная, с чего начать, она спросила чахлика.

– Хрю-уй! – подойдя, он положил подбородок на бортик клети.

– Ой, мамочки! – Галюня рефлекторно выставила руку, будто защищаясь. Услышав вскрик, он резко поднял голову, словно захотел увидеть собственную спину; упругий пятачок ткнулся в ладошку. Галюню передёрнуло.

– Дядя Ахмет, у вас клетки прочные? – трепеща от брезгливости, произнесла она.

– Прощный, прощный. А ты щьтоб не боялься: жьивотный ватэта добрый. Главно, водка не жраль: жьивотный звереет от перегар. Перщатки тоже адевай, они ватэта в щькафщике. Там и мыло найдёщь... Если вапрос нет, я поехаль. В щас ищьо приеду, – он направился к своему «уазику».

Галюня присела в прихожей. Ужас исчез, появилось смятение, опустошённость такая, когда не знаешь, о чём думать, что делать и куда смотреть. Только врождённое чувство ответственности не позволило оцепенеть. Ещё чуть-чуть, ещё пять минут полежит она в коме, а потом возьмётся за дело, тем более, подопечные не желают ждать, в тридцать глоток требуя завтрака.

«Комбикоpм лапат-ведро» получилось легко. Раз-раз лопатой, точнее, pаз-раз-раз-раз – и ведёрко полное. Pаз-раз-раз-раз – и второе. Сделав пятнадцать ходок, Галюня мысленно отметила первую победу. Только чахлик остался обделённым. Может, она решила устроить ему разгрузочный день, а может, забыла. Он – напомнил, сквозь прутья толкнув её пятачком в колено, когда Галюня остановилась перевести дух.

– Ой! Тебе чего? Ты, вообще, кто?

– Хрю-уй!

– Как тебя зовут? Уж не Кость ли? Точно: ты – гадский и лживый Кость!

– Хрю-уй!

– Ах ты мерзкая свинья! Как мог так меня променять?

– Хрю-уй!

– Что-о? Ты ещё что-то вякаешь, грязный Кость? – Галюня схватила метёлку. – Вóт тебе за куклу! – удар пришёлся ему на спину. – Я кукла?

– У-и-и![2] – по-французски ответил Хрюй.

– Что-о? Вóт тебе за «У-и»! Вóт тебе за «капризный рот»! Вóт тебе за «нос впереди меня»! Вóт тебе за «двадцать лет, а в голове ветер»! – удары падали один за другим.

– У-и-и-и! – орал Хрюй, словно соглашаясь с необоснованными предъявами, это продолжалось бы долго, но вдруг взгляд истерящей экзекуторши пересёкся со взглядом жертвы. Галюня внятно прочла немой вопрос «За что???», и метёлка выпала из рук.

– Прости, Хрюй, прости! – присев на корточки, она зарыдала. – Прости, ты ни в чём не виноват... Видишь, до чего доводит предательство? Видишь, как слабы и сволочны люди – одни предают, другие срывают зло на невиновных... Как же я устала плакать... Как меня изнуряют ночи без сна... Я-то, дура, думала, что к двадцати годам своё уже отмучилась... Знаешь, о чём я больше всего мечтаю? Чтоб мою память, как флешку, полностью очистили и потом отформатировали заново. А ещё мечтаю отоспаться... Хрюй, ты меня простил? Ну, что мне сделать, чтоб ты простил меня? Мне действительно очень стыдно. Очень тяжело. Бог мне судья. Но я и так наказана. Большее наказание – только смерть.

Выслушав, он молча посмотрел в свою кормушку.

– Поняла! Я всё поняла! Подожди пять сек, я сейчас, – вместо положенного одного, она отсыпала ему полтора ведра. А Хрюй не набросился на жратву исступлённо, он спокойно, с достоинством, подошёл и неторопливо начал завтрак, аккуратно поддевая нижней челюстью новую горсточку корма.

– Ты простил меня, чахлик? – дав выход долго копившимся эмоциям, она почувствовала себя гораздо лучше. – Да не такой уж и чахлик...

– Хрю-уй!

– Ну, конечно же, Хрюй, – Галюня протянула защищённую матерчатой перчаткой ладошку. – Ой, мамочки!

Услышав последний возглас, он опять резко вздрал голову.

– Дальше-то что тут делать? – риторически вопросила Галюня, оглядывая помещение. – Подскажи, свиномордий!

– Хрю-уй! – перебил он, направляя нос в «красный уголок» клети.

– Ну, спа-асибо, Хрюй! – она произнесла обречённо. – «Лапат-скребок клеть выщащай». Отойди что ли, пока чистить-то буду...

Подмигнув, он намекающе почесался боком о щеколду своей дверцы.

– О! Спасибо, Хрюй, за подсказку! Сейчас вас в загон и отправлю. Только ворота открою...

В отличие от соседей, едва не сбивших Галюню в своём стремлении на свежий воздух, Хрюй никуда не спешил. Он вообще не собирался покидать клеть!

– Поди, Хрюй, погуляй.

Ноль эмоций.

– Иди, погуляй!Ты же хотел!

Та же реакция. И как теперь? Хворостиной? Метёлкой? Не-ет... А если шлангом? Прицелившись брандспойтом в окорочок, она открыла кран. Скважина у свинарника своя, насос мощный, потому и напор – сравнимый с фонтаном «Дружба народов», отдача чуть не повалила Галюню наземь. Хрюй пал на бок, подставив под струю спину, затем, перевернувшись, подставил брюхо и, как показалось Галюне, заулыбался.

Таким купанием он, лишённый возможности создавать на коже защитную грязевую корочку, надеялся спастись от укусов насекомых... Или хотел подсказать, что клети удобнее отмыть сильной струёй из шланга, а не посредством долгого отскребания.

– Ой,спасибо, Хрюй! Представляешь, как ты мне только что облегчил жизнь!

Клети она вымыла быстро. Пришлось и скребком поработать, но трудовая сосредоточенность напрочь убила остатки брезгливости.

Следующее испытание – «травка косить». «Приподнимая косулю тяжёлую»... нет, ничего Галюня не порезала, да не такая она и тяжёлая. Работу косарей она видела на картинках и на экране. Вот только не могла вспомнить, в какую сторону махать. Слева направо? Лезвие уходит вверх, и держать неудобно. Справа налево? Держать удобнее, но лезвие втыкается в землю, так недалеко и до штопора – припомнился фрагмент из «Ну, погоди». Может, она вообще тупая, в смысле, коса? Так,никто не тупой, просто надо разобраться. Очевидно, лезвие нужно вести параллельно земле и перпендикулярно росту травы. А само лезвие к рукоятке расположено под этим углом, значит, рукоятку надо держать под таким углом и двигать по горизонтальной гиперболической траектории. Галюня примерилась, сделала первый взмах – и травинки дружно пали в метровый рядок. Такой агрегат пока освоишь! На него права выдавать надо! Косарь категории Ё!

– Что, мерзкий Кость, смеёшься? Думал, если стал травой, так я до тебя не доберусь? Уже добралась!– она сделала новый взмах, и опять получился рядок. – Не нравится? Мало тебе! Нá ещё! А то раскормился тут на плодородных почвах.

Казалось, что в руках у неё не коса, а пульт управления громадной лазерной пушкой на межгалактическом корабле,но это как минимум! Гордость наполняла душу: Ирке такое слабó!Да что там Ирке – всем подружкам слабó!

После двух проходов от края до края лужайки Галюня решила, что накошено достаточно, теперь встаёт вопрос о транспортировке травы до подопечных. «Брезент» оказался не мешком, а тентом «два на два». Она сгребла траву на тент. Волоком не получится – всё растеряется по дороге. А если в узелок? Она связала накрест лежащие уголки тента – получился шар, который можно катить, а не тащить на спине.

– Сейчас, милый, я тебя свинюшкам скормлю, – Галюня пинками погнала шар к загону. – Съедят они тебя с удовольствием, и превратишься ты в... в то, чем и являешься по сути своей!

Несколькими охапками трава была переброшена в загон. Проворно ринувшись, хрюшки окружили угощение, отпихивая друг друга – как провинциальные приезжие у прилавка столичного гастронома 80-ых! Хрюй в отдалении философски разглядывал неизвестно зачем наваленную тут гору щебёнки, наклоняя голову то вправо, то влево. В контурах разновеликих камней ему представлялись фруктовые пряники... Или творожные сырки... Или картина «Апофеоз войны». Словно подросток, чьим местом в классе много лет является «камчатка», он чурался коллектива. Когда толпа рассеялась, ни одной травинки не осталось.

– Тебя тоже все бросили, да, хрюндик?

– Хрю-уй! – он подошёл к ограде.

– Да: Хрюй. Ты тоже один по жизни? – она поскребла его за ухом. – Знаешь, в чём твоя проблема? Тебе нужно поменять образ жизни со своего на правильный. Как проходит твой день? Комбикорм – загон – трава – комбикорм – клетка. Ты не дрейфуешь под парусом, а плывёшь, как бревно в проруби. Что решил день начинать с омовения – это правильно. Но тебе надо заняться спортом – он даст приток крови к голове, чтоб моча туда не ударяла. Любишь фитнес? Или шейпинг? Или тебе слабó?

Хрюй сардонически скосил глаза.

– Хочешь попробовать? Повтоpяй! Хай-ха-ха-ах, – затянув любимый шлягер, Галюня начала делать комплекс упражнений утренней гимнастики, которым достали на физ-ре.

Хрюй не понимал происходящего: песнопения юной пастушки по тембру и высоте не отличались от истерических воплей и рыданий четырёхчасовой давности. Но на всякий случай он внимательно следил за её руками – мало ли что опять может прилететь! Глядя на кулачки, он сперва качал головой вправо-влево, потом стал кивать.

Однако прорезиненный плащ – не та форма одежды, в которой принято заниматься гимнастикой. Скоро запарившись, Галюня убежала в тень, чтобы разоблачиться. Присела, сняла капюшон, расправила волосы. Пахнут? Вроде нет. Всё-таки ОЗК – он и в мирных условиях исправно выполняет свою великую функцию!

Хрюй, надеясь, что список приключений на сегодня закончился, пошёл к западной стене свинарника, чтоб остаток прогулочного времени посвятить солнечным ваннам.

 

Хозяин приехал, как и обещал, в 13:00. Осмотрев помещение, мысленно он оценил степень его чистоты. Будто вскользь глянув на тент, заметил на нём свежие травинки и стал ещё довольнее.

– Абед ватэта парá, наташьк Галюня! – открыв заднюю дверцу «уазика», он достал огромный тряпичный узелок и незамедлительно вручил работнице – та едва удержала. – Руки помыль? Кющай, пажяльста, наташьк Галюня! Кющай! Я кющаль, детки кющаль, и ты кющай, пока ватэта не остыль. Я поехаль, приеду в пять запирать.

– Спасибо, дядя Ахмет, – успела сказать она.

Обед... Какой, нафиг, обед, когда глаза из орбит лезут – Галюня снова почувствовала утренние ощущения, поэтому, проводив хозяина, отправилась на свежескошенную поляну. Любопытство заставило развязать свёрток. В нём обнаружилась «пирамидка» из высокого картонного стакана с пластиковой крышкой и двух прямоугольных пищевых контейнеров. В меньшем лежали два бутерброда с сыром. О, этот ненавистный сыр – в моменты уныния весь её суточный рацион состоял только из нескольких кусочков сыра, поскольку что-либо другое колом в горле вставало. Язык уже по-своему стал реагировать на его вкус, и когда депрессия отступала, случайно съеденный кусочек сыра резко портил настроение.

Минутку: в бутерброде с сыром сколько калорий? А сколько их нужно затратить, чтоб вычистить свинарник? Явно, больше. Где ж взять? Жирок растрясти? Так у неё нет жирка! Разве что на... Нет, на них тоже нет! В общем, надо поесть.

Второй контейнер был наполнен овсяной кашей с огромным пятном сливочного масла посередине. БЫЛ наполнен, поскольку через пять минут стал пустым. В стакане оказалось какао на молоке – Галюня с удовольствием запила оставшийся бутерброд и в блаженстве раскинув руки, огляделась. Это что там белеет? Ромашка-поповник? Превосходно! А это? Колокольчики? Годится!А вот клеверок, белый и красный. Таволга тоже подойдёт – для ароматности. И злаки не помешают: тимофеевка, мятлик, ежа...

Когда букетик стал походить на снопик, несколько стебельков будто сами прыгнули в её пальчики, будто сами переплелись. Новые стебельки охотно присоединялись к уже переплетённым, и вскоре готовый венок украсил её голову. Она достала маленькое зеркальце. Прелестно, прелестно! А если на капюшон надеть? Вообще отпад! Хорошо, Ирка не видит – лопнула бы от зависти!

Семнадцать часов наступили быстро. «Архаровцы» сами вернулись домой, едва Галюня распахнула ворота. Хрюй пришёл последним.

– Это, хрюндик, твоя порция витаминчиков, – брошенный венок повис на его правом ухе. – А тебе идёт больше!

– Хрю-уй! – стряхнув гостинец и обнюхав, он глянул с благодарностью.

Раскидав ещё по ведру корма «на рыло», на прощание Галюня помахала Хрюю. Не имея рук, в ответ он взмахнул ушами. Домой она возвращалась победителем:свиней укротила, косу освоила, наконец, пообедала!  В каждой мышце такое нежное тепло...

Тётя Тоня без эмоций приняла отчёт о первом трудовом дне, только сказала:

– Там в холодильнике сырки. Давно лежат. Отвези своему хрюнделю...

 

Новое утро принесло уже подзабытое сладкое ощущение, то, которое наступает после золотого сна. Именно золотого и именно сна, а не полубредового забытья, только истощающего скудные силы. Сколько радости могут доставлять элементарные вещи, если уметь им радоваться! А чтоб тому научиться – всего-то и надо, что на время их утратить.

Второй рабочий день не вызвал вчерашних опасений: как показал опыт – нет в свинарнике ничего страшного и непосильного, и потом – это,пожалуй, главнее! – одна пара карих поросячьих глаз смотрит на неё уж точно невраждебно.

– Привет, Хрюй! Ой, мамочки! – воскликнула она, попав в свинарную атмосферу. Он не замедлил вздрать голову, толкнув пятачком Галюнину ладошку.

Утренний «комбикоpм лапат-ведро» сменился отправкой позавтракавших на прогулку и омовением клетей. Затем, немного посовершенствовав навыки косьбы и за милую душу попинав тюк с травой, Галюня присела перевести дух у ограды загона. Хрюй, как обычно, занимался философским созерцанием ландшафтов и травы опять не получил.

– Опять не досталось зелени? A мы всем назло не уноем! – она вынула портативную колонку; территория загона огласилась лёгкой ритмичной музыкой. – Нам будет весело, мы начинаем танцевать... Улыбайся – это многих раздражает!

Хрюй ободрился: эстрадные шлягеры в профессиональном исполнении нравились ему больше, чем в Галюнином. Поворачиваясь к источнику звуков то одним ухом, то другим, он отыскал такую точку, в которой музыка влетала в оба уха равномерно, стереофонически.

– Я знала, что ты оценишь! Не стой, давай, двигайся! – покачивая бёдрами под ритм, Галюня мелкими шажочками направилась к ограде загона, ладошками приманивая Хрюя. Последний, глядя на её пальчики, опять закачал головой.

– Ну, что встал? Делай,как я, – вернувшись к исходной точке, она снова двинулась в его сторону. – Иди ко мне, хрюндик!

– Хрю-уй! – он робко шагнул к ограде.

– Во-от! Иди-иди, не бойся! Тут же лучше слышно!

Хрюй, подойдя, просунул пятачок сквозь прутья.

– Молодец, – Галюня потрепала его по холке. – Повторим? Давай на старт! Иди,откуда пришёл! Не понимаешь? А так? – она вырвала с корнем кустичек подорожника и швырнула в загон.

Хрюй в секунду настиг упавший предмет, обнюхал и сжевал его как голодный Буратино долгожданную луковку.

– Теперь – опять ко мне! В ритме, в ритме! – командовала Галюня. Хрюй пошёл на зов, покачивая головой.

– Отлично! Держи ещё травку, – она вытянула длинный стебель ползучего клевера, скатала в клубок и бросила в загон. Хрюй устремился за новым гостинцем; клевер оказался вкуснее подорожника, поэтому, проглотив, Хрюй потопал к оградебез команды.

– Ай, молодец! Ай, умница! – Галюня ликовала от очередного успеха. – Хрю-уй,у меня ж для тебя приз! Подожди девять сек, танцор ты мой диско.

– Хрю-уй! – он выжидательно поднял нос.

– Глянь! – принеся, она раскрыла свой пакет. – Сырки любишь? Какие? Со сгущёнкой? Или с вареньем?

Он про себя улыбнулся: кисломолочный продукт для россонеро – как нектар для пчелы, как весенний опарыш для молодых судачков. Галюня протянула сырок на ладошке, но вдруг смекнула, что рискует быть укушенной.

– Ой, мамочки! – вырвалось нечаянно.

Хрюй, сильно толкнув её ладонь снизу, выбил угощение и тут же поймал его, как цепной пёс – брошенную краюху.

– Вкусно? Хочешь ещё? – Галюня сделала ложный бросок в загон. Доверчивый Хрюй поцокал к месту падения несуществующего предмета, но ничего интересного там не нашлось.

– Двигай сюда, в темпе, в темпе! – положив второй сырок на ладошку, Галюня продолжила свою танцевальную партию. У ограды они оказались одновpеменно.

– Ой, мамочки! – и второй сырок отправился в свой последний полёт.

Закрепляя новый рефлекс, Хрюй вернулся на исходную и под ритм зашагал к ограде.

– Ой, мамочки! – сырки подлетали один за другим. –Слушай, ты всегда задираешь нос от этого возгласа? Ой, мамочки!

Хрюй подтвердил её догадку, снова проявив меткость. Она же наслаждалась новой необычной игрой, и время обеда наступило невероятно скоро.

Поев и вымыв посуду, Галюня вернулась на лужайку, чтобы упасть в траву, потянуться, крепко зажмуриться, вдохнуть и, распахнув глаза, как в детстве, смотреть, смотреть, смотреть в небо так, будто никогда это небо не видела, так, чтоб земля уходила из-под спины, чтоб возникало чувство полёта, какое бывает у парашютиста в затяжном прыжке. «Нет ничего, только это небо», – говорил Штирлиц, то есть Андрей Болконский. Все рано или поздно взрослеют, становятся серьёзными, правильными, многие теряют связь с иррациональным началом, перестают радоваться простым вещам, не замечают удивительный мир вокруг себя. Когда смотришь на летнее небо, например, то понимаешь, что мир больше, чем ты о нём мыслишь.

Но общество вечного неба и бессловесных растений ей надоело, и Галюня решила вернуться к загону – там хотя бы есть с кем музыку послушать. Присела у ограды, нажала кнопочку – в колонке забренчали с детства знакомые аккорды: известный «богато-бедный» коллектив грянул «Маму Марию».

Хрюйпришёл на приятные звуки. Потайными глубинами генетической памяти он узнал родную речь и мелодию из младенчества. Встав по ту сторону, он закивал,в ритм переминаясь с правых ног на левые, ожидая поймать струйку молочного запаха.

– Чего? Сырков? А больше нет, теперь завтра.

Всплеснув ушами, он отвесил низкий поклон – может, хоть клеверком увядшим пахнёт?

– Говоришь мне спасибо?Пожалуйста, дорогой! Кушай на здоровье!

– Хрю-уй! – поклонившись до земли, он отступил на шаг – ясно: вынюхивать нечего.

– А-а, поняла: это ж ты меня на танец приглашаешь? Ты ж мой кавалер! – вырывая с корнем одуванчик, растроганная Галюня уронила слезинку. – Ты-то лапочку на свинарку не променял бы! Ха! На свинарку... Погнали, Хрюй! Лови цветочек!


 

4.

Однако любая светлая полоса имеет особенность прерываться, и главный герой, не успев отойти от прежнего испытания, вскоре подвергается новому.

Наступивший момент не назвать нежданным, но до него Галюня как-то не думала, что однажды подопечными будет съедена последняя порция корма, и на другой день за ними придёт специальный фургон с мясокомбината.

Ворота распахнула по привычке – «архаровцы» ринулись толпой, словно утренние дачники к первому пригородному автобусу. Хрюй поместил подбородок на дверцу,предчувствуя что-то невесёлое.

– Хрюй, извини, купания не будет... – она поскребла его за ухом. – Хочешь яблочко? Нá, бери. Только сейчас сорвала... С тобой, знаешь, веселее работалось...

Он взял из вежливости.

– Иди, Хрюй, тебе пора...

Он ткнулся пятачком в ладонь, прося разрешения остаться.

– Хрюй, иди уже, не рви сердце! – она чувствовала, как слёзные железы начали выделять жидкость, судя по температуре – расплавленный чугун. – Хрюй, прости, но так надо, Хрюй...

Он покорно опустил нос и посмотрел на свою щеколду. Галюня впала в смятение. Конечно, она знала, для чего люди одомашнили свиней, но не могла поверить, что столкнётся с этим настолько близко, как ещё месяц назад не поверила бы, что какой-то ходячий кусок сала может обладать душой, характером, чувствами и интеллектом, и что с ним можно подружиться...

– Все, что ли? – с улицы прокричал водитель фургона.

– Все, все! – поспешила отозваться она и, выведя Хрюя, направила его к противоположной воротам двери. – Беги, Хрюй, беги туда! Там лес, грибы, жёлуди... Беги скорее!Ой, мамочки!..

Он, поняв её замысел, устремился в указанном направлении, и мясистая лебеда сокрыла его.

 

– Ну и дура ты, Галюня, – за ужином провозгласила тётушка.

– Но он так смотрел... Он так просил не убивать его, тёть Тонь...

– Эх вы, городские! Шашлычок-то, небось, любишь трескать? А куру-гриль? Думаешь, куры на вертел – просятся? В деревне это в порядке вещей: сегодня играешь с курочками,а завтра курятинку уминаешь. Если всех так жалеть, то одним только святым духом и питаться, потому что жить хотятдаже растения!

– Я знаю, тёть Тонь, я понимаю, – от стыда ей хотелось испариться.

– Понимает она... А что на деньги попала – тоже понимаешь? Хозяину-то что скажешь?

– Понимаю, тёть Тонь, понимаю... Надеюсь, зарплаты моей ему хватит. А если нет... – она потрогала свой перстенёк, и превратиться в пар захотелось ещё сильнее. Лучше б в городе осталась – сейчас бы уже и переболела...

– Хватит ей зарплаты... Короче: Ахмет спросит – говори, ничего не знаю, выгнала всех, а если приёмщики кого проворонили, так мне пóфиг на них! А сама молись, чтоб твоего свина быстрее поймали, ну или чтоб волки его растерзали. Да-да: для тебя это будет лучший исход! Потому что пока тепло – он ещё прокормится в лесу да на помойках. Потом холода – он же по огородам полезет, капусту со свёклой тырить, а крайними окажемся мы с тобой!..

Далее по закону жанра обязательно должно случиться нечто знаковое, призванное развестиситуацию, причём не всегда проезжими путями!

Трель клаксона хозяйского «уазика» у калитки вынудила подпрыгнуть даже тётю Тоню. Галюня смиренно отправилась на эшафот. Десять метров, девять, восемь... «Не знаю, выгнала всех»... Шесть, пять, четыре... «Это приёмщики проворонили»... Два, один... Ой, мамочки... Ноль...

– Дядя Ахмет, дядя Ахмет, я знаю, я виновата. Но он побежал, а я не догнала. Много вы из-за меня потеряли? – затрындычала она, не дав ему и рта раскрыть. – Вот этого – хватит? Возьмите! Это серебро 925-ой и фианит, настоящий! Дядь Ахмет! Ватэта – хваталь? Глюпый наташьк упускаль щерномазый щахлик. Вы много бакс потеряль, дядь Ахмет?

Фермер заговорил совершенно чисто:

– Ты честный человек, Галюня! Ты порядочный человек и работник надёжный. Но я, знаешь ли, тоже человек порядочный. Вот это! – он вынул конверт. – Триста твоих заработанных баксов, как было уговорено.

– Но как же... – она механично схватила конверт.

– Спишем чахлика на естественный падёж. Отдыхай теперь, ты это заслужила, – хозяин направился к машине.

– Спасибо, дядя Ахмет, – бросила она вдогонку.

Неожиданная развязка обрадовала и тётушку:

– А твоим институтским такие приключения не снились! Иди, почивай на лаврах. Теперь ты богатая невеста!

– Как же почивать, тёть Тонь? Хозяин сказал, что чахлика – на естественный падёж! Он же сейчас где-то в лесу, один, и волки воют... – к горлу подкатил казавшийся забытым комок.

– Ох, слезокапка ты городская, – тётушка обняла племянницу. – Волки? Их отродясь тут не было! А свин твой прибежал в соседнюю деревню и уже который сон видит в чьём-то хлеву!

– Правда?

– Конечно, правда! Халявной свинье в каждом подворье обрадуются!

– Подождите... А если те хозяева захотят его на шашлык?

– Кто ж шашлык-то из хрячины делает! Специалистка, а не знаешь... Они его по свиноматкам водить будут, породу улучшать да деньгу за это грести! Иди спать, ты сегодня натерпелась.

Галюня торжествовала:до сознания дошёл размер заработанной суммы, и в этой сумме углядывались и кулон, и серьги, и костюмчик из «Олимпийца», и ещё мороженого – порций двести!

 

Но если уж подвергать главного героя испытаниям, так подвергать по полной, комплексно и всесторонне, чтобы, пройдя, душа его закалилась, стала как победит, либо рассыпалась в пыль, как старый чугун.

– Галюня! Галюня! Ты здесь? – ближайшим вечером раздался под окном громкий шёпот, бывший настолько знакомым, что единственным стало желание стереть его из памяти навсегда и поскорее.

Сновидение? Ещё рано. Бред воспалённого рассудка? Он благополучно излечился свежим воздухом и здоровой пищей! Неужели это ... ? Захотелось увидеть Южный полюс.

– Галюня, почему молчишь, Галюня?

– А что тебе сказать? – распахнув окно, спокойно произнесла она, хотя поджилки уже поигрывали.

– Кáк ты, Галюня?

– Честно? Замечательно! Сплю, как облачко на небе, просыпаюсь, как ландыш в саду.

– Куда ж ты пропала? На звонки не отвечаешь, сама не звонишь...

– Зачем?

– Как – зачем? Я же соскучился...

– Ой ли! – сохранять низкую температуру тона удавалось всё труднее. – Кто там встретил другую, которую всю жизнь искал?

– Никто никого не встречал, ты одна мне нужна!

– Ты уверен?

– Да!

– Это я слышала. Опять врёшь...

– Галюня, прости меня! Я дурак, я свинья!

– Не оскорбляй достойное животное сравнением с собой!

– Ты злишься на меня? Обижаешься?

– Меня вообще ничто не злит. Единственно, на кого я могу обижаться – это я сама.

– Галюня, прости меня! Только потеряв, я осознал, что всё это время я думал только о себе и не думал о твоих чувствах. Галюня, выйди, пожалуйста...

– Зачем?

– Поговорить надо.

– Кoму надо? Мне – нет. У меня своя дорога, у тебя – своя.

– Галюня, прости меня! Дай мне один шанс, пожалуйста, дай мне шанс! Дай мне шанс показать, что я не такой, что я изменился... Хочешь, на колени стану? Галюня, дай мне шанс!

Качнув головой, она сомкнула створки окна, плотная штора обрушилась карающим мечом справедливости. Дрожь поджилок усилилась – не от страха и не от волнения, но – от эйфории победителя! Есть она, есть рука судьбы, вернее, нога, которая знает, кому, когда и зачто отвесить хорошего пинка. Побледнел-то он как да отощал, словно грабли! Рот, говоришь, кукольный и нос капризный? Ну и что, затотеперь ты наверняка испытал непередаваемые ощущения, когда кусок поперёк горла? Открыл в себе редкую способность не спать потрое суток? Судя по блеску глаз и мешкам под ними – открыл, и даже не потрое!

– Галюня, прости меня, Галюня! – булькало под окном. – Дай мне шанс, пожалуйста, один шанс! Если я тебя разочарую хоть раз, хоть полраза – обещаю: уйду из твоей жизни навсегда! Дай мне шанс, Галюня!

– Уходи, спит она! – проворчала вышедшая на крыльцо тётя Тоня.

– Здравствуйте, Антонина Михайловна! Прошу, скажите, чтоб простила, что мне без неё плохо...

– Да мне пóфиг на тебя! Сам скажи.

– Но как? Она меня не слышит...

– Сказала ж, мне пóфиг! Делай что хочешь. А будешь орать – милицию вызову, – захлопнув дверь, тётка вошла к ней в комнату. – Ну что, коварная разбивальница сердец? Мне-то пóфиг на вас обоих, но ответь сама себе: сюда, ко мне, ты с какой мечтой ехала? Только себе не лги!

– Я не лгу, тёть Тонь. Мечта была – чтоб пришло возмездие за предательство...

– Дождалась? Теперь довольна?

– Не вполне. Вот когда не поспит ночей десять или хотя бы семь...

– Да? Припомни, с чего история началась? Кто заварил эту похлёбку, не забыла? Бедная ты, Галюня, бедная! От своей волшебной головы страдаешь... Любовью исцеляйся, а не местью! От души живи, дурёха! Её в себе разыщи, её на передний план выводи. Душой с людьми разговаривай, иначе гордыня захватит всё твоё существо, а там и безумие близко. Зачем тебе такая участь? Береги себя и не кусай тех, кто рядом... Только эгоистичная дура будет услаждаться своей нереальной крутостью и незаменимостью. Мне-то пóфиг на вас обоих, но ты всё же подумай своей головой под нимбом. И лучше повесь пока его на стенку...

Тёткины слова рухнули потоком лукового сока, убрав с глаз победный флёр, но придав лицу красноты. Права тётка, в сорокатысячный раз права! Что было? И что есть? Все наши поступки – как круги на воде от брошенного камня. Всегда надо думать, когда что-то делаешь, оценивать время, играя в такие игры. Время и человека, его терпение и выносливость. Вообще, лучше не играть с чужим сердцем – даже не нарочно можно очень сильно навредить. Жизньмудрее, она сама расставит всё на свои места.

Очередной сеанс самокопания перешёл в сон, под утро завершившийся коротким видением – гнетущим, одним из тех, от которых, просыпаясь, облегчённо вздыхаешь – слава богу, что сон, но конкретики Галюня не помнила. Да и не до конкретики ей стало, ибо доносившийся с кухни голос тёти диалогировал с другим, страшно знакомым, голосом.

– Мёд, мёд клади себе! Да не стесняйся! Не хватало ещё простыть летом! Надо же – всю ночь где-то прошлындать! Коньячку в чай плесни!

– Спасибо, Антонина Михайловна! Я уже согрелся...

– Согрелся он... Что ж вы, молодёжь, дурные-то все такие? Что ж вам спокойно-то не живётся?

– Ночью тепло, только под утро, когда роса... Но у меня костёр был!

– Костёр... А вот и твоя долгожданная проснулась! Давайте, умывайтесь, завтракайте, берите тормозок и бегом на речку! Нечего лето дома просиживать. Корзину сейчас найду...

 

5.

Час проходил, другой и третий, а они продолжали сидеть на брёвнышке у пруда, не выпуская друг друга из объятий, и казалось, все солнца и луны, марсы и фобосы, сириусы и альтаиры уместились в этом дорогом и во всех смыслах близком человеке... Снова и снова окуналась она в аромат любимых губ, не спеша выныривать и не желая.

Счастье от наступившего прощения и тревога от осознания, что по собственной глупости чуть не совершила самую огромную ошибку в жизни; радость от сброшенного напряжения, в каком пребывала все эти дни и которого вроде бы не замечала, и страх опять потерять любимого; особое облегчение где-то в районе горла, словно вернулась способность свободно дышать и глотать, и снова – безграничное счастье, такое, что почва из-под ног и крылья за спиной... Велика целительная сила прощения!

– Кость, я заметила, что закрываю глаза, целуясь с тобой...

– Не отвлекайся, я соскучился!

– Вчера ты сделал поистине великий поступок. Я тебя зауважала ещё сильнее, Кость...

– Ночное закаливание мне полезно! Свежий воздух, адреналин, романтика...

И четвёртый час прошёл, и пятый, и шестой, и седьмой уже разменял три своих четверти – пора домой, скоро начнёт смеркаться, а через лес идти почти километр, и до леса – два. Да хоть бы и двадцать два – любимый же рядом!

– Спасибо тебе, Кость! Спасибо за ценный жизненный урок. Я поняла, что мир не делится на чёрное и белое, что противоположные чувства в человеческой душе присутствуют в сложнейшем переплетении. У тебя доброе сердце и пока не постигнутая мной душевная глубина...

Засыпающий лес встретил теплом, которое копилось в течение дня. Хвойно-цветочно-травяной аромат дурманил голову. Речной ветерок шептался с кронами деревьев, ему тихо, но звонко, подпевали цикады: фрррь, фрррь. Вдали, за стволами, уже мерцали деревенские огни – там дом, ужин и банька с сеном на чердаке... Доносились отголоски музыки из клуба – дискотека входила в разгар.

И тут иные звуки, полярно чуждые сложившейся идиллической картине, не зная пощады, огласили этот участок леса:

– Вот это Жо-о-о...рина машина! – прогремело в полумраке.

Да, невозможно напоследок уже оставить героев в покое, не устроив им финального – но самого крупного – испытания! Причём из всех опять выбрать самое вульгарное и заезженное в плохих отечественных «кинах», но так и явь не всегда оригинальна и прекрасна!

– Здорóво, городская! Что ты всё ховаешься, всё не выходишь? – подхватил второй голос, и два силуэта, отделившись от кустов, преградили влюблённым дорогу. – Тут с тобой познакомиться желают, а ты не даёшь. Так не по-людски!

Тётка ж предупреждала: это Клос и пристебай его Клин! Днём их не видно, затоночью они в округе первые парни, заодно цари и боги, вершащие судьбы припозднившихся селян.

– Нет! – взвизгнула Галюня. – Нет, не надо, пожалуйста, ребята!..

– Почему-у? – дыша перегаром, ласково протянул Клос, до того ласково, что его душегубские намерения стали очевидны. – Тебе западло с нами познакомиться, да?

– Ребята, извините: у меня есть парень! – пролепетала она, обеими руками хватаясь за Костя.

– Парень у неё, извините... Слыхал, какая вежливая? Этот, шоль, парень? – Клин похлопал Костя по щеке, от испуга тот побелел так, что стал светиться в темноте.

– Ну, расскажи, парень, кáк она? – Клос приобнял его за плечи. – Быстро даёт? Или правильную корчит?

– Мужики, не надо, не надо! – пробормотал Кость.

– Да все свои! Скажи, чпокал её? Ну, расскажи, будь другом: чпокал? Кáк она?

– Отстань от человека! – Клин упивался всевластием. – Видишь: ему впадлу с тобой разговаривать!

– Да? Пацанóк, тебе впадлу со мной разговаривать? Не-ет, ему не впадлу, он тебя стыдняется! Ну, пойдём, чувачок, отойдём в стороночку, там и расскажешь, – Клос взял его под руку.

– Мужики, об одном прошу, – взмолился Кость и вдруг дерзко извернувшись, бросил корзину в кусты и кинулся прочь. – Не кончайте в неё! Прошу-у, мужики-и, не конча-айте в неё, не конча-а...

Вопль вместе с топотом исчезли в лесном сумраке. Галюня оцепенела. Сознание не хотело принимать увиденное, оттого и не чувствовала она страха. Сегодняшний сондо мельчайших деталей всплыл памяти:они с Костем оказались в тёмном и холодном море, и берег вроде близко, но Кость не умеет плавать, а её силы на исходе; она успевает вытолкнуть любимого наверх, сама уходя ко дну; что-то или кто-то пытается поддержать её снизу, но она этого уже не видит, потому что перестаёт дышать.

Нет смысла звать на помощь: крик, словно плач упавшего в колодец котёнка, утонет во тьме. Оцепенение нарастало. Гопники воодушевились ещё больше.

– Ах-ах! Чувачок велел не кончать! Так мы начнём! Ну, что ты боишься? Ну, ты не бойся! – Клос шёл к ней медленно, вразвалочку, с упоением палача.

– Ну, малышка, айда к нам, – задушевно пел Клин.

– С чувачком почпокалась, с Ахметом почпокалась, а мне не дала! Я что, хуже? – продолжил Клос, но в следующий миг его глаза оказались на лбу, отверстый рот принял размеры пещеры, и отчаянный рёв низвергся из его гортани, поглотив звук рвущейся джинсы.

Пав на лесную подстилку, Клос завертелся, как грешник на раскалённой адской сковородке, руками вздирая почву вокруг, поднимая тучи пыли. Одна продолговатая тучка отплыла от Клоса и низом двинулась к Галюне... Или это не тучка? А что? Лесной дух?

– Дух, ты добрый? – прошептала она, из последних сил удерживая отъезжающую крышу. – Забери меня, пожалуйста, в чащу, поскорее...

Тучка приблизилась, обошла её, хрустя опавшими веточками и тяжко сопя.

– Нет, ты не дух, ты добрый гном?

– ХРЮ-УЙ! – раскатисто произнесла тучка, выплюнула клок джинсовой ткани вместе с куском Клосовой ягодицы и ткнулась пятачком в руку.

– Ты, городская, приборзела? – Клин алчно потёр ладони; выбытие друга из игры его радовало. – Что, со свиньёй по лесу шастаешь? Типа, деловая такая из себя? Ненавижу деловых! Да мне свинью завалить – как два пальца!

Хрюй развернулся на голос и тотчас был пойман – Клин коленями сжал его пятак, руками схватив за уши.

– Щас твоей свинье шею сверну, а ты ори, – он перешёл на фальшивый визг. – Ой, помоги-ите!!! Ой, спаси-ите!!! Ой, ма-амочки...

...Хороша свиная шейка, сочна и лакома, блюда из неё занимают коронные места в кухнях многих народов мира, потому что образована она самыми крупными мышцами, самыми широкими, следовательно, и самыми сильными. Только откуда ж было знать об этом простому деревенскому пареньку? Из школы? Реальным пацанам учиться в школе – самое западло! Из дома? Каким образом, если всё лето и осень родители не разгибаются, а зиму и полвесны – не просыхают? Хотел несчастный парнишка, чтоб было круто, а получилось – всмятку: рыло вхлюпнулось так, что Клин, прозвенев, описал в воздухе квадратичную параболу, точно акробат, да и «приземлился» прямо на корчившегося друга, отключив его и себя.

Убедившись, что опасность устранена, спаситель подошёл к несостоявшейся жертве, та вцепилась пятернёй в его холку, опускаясь на землю. Тело била пост-стрессовая дрожь, крупные слёзы катились по лицу...

– Хрюй, как ты меня нашёл? Следил за мной, да? Спасибо тебе! Если б не ты...

Она скребла его пальчиками за ухом, он тыкался пятачком ей в щёку, размазывая слёзы.

– Говорил же хозяин, щьтоб водка не жраль, Хрюй, помнишь?

Отвернувшись, он направил нос в сторону деревенских огней.

– Да, там твой свинарник. Хочешь туда? Или в лесу тебе лучше?

Отшагнув, он мягко толкнул её в бедро и снова указал на огни.

– Хрюй, проводишь меня? – опёршись на его шею, она встала, отряхнулась, огляделась: нападавшие продолжали лежать в обнимку, не подавая признаков физической активности. – Бежим, Хрюй!

Лёгкими подскоками ноги сами понесли её по тропинке. Хрюй не отставал, иногда успевая подталкивать пятачком. У околицы Галюня перевела дух: вот и дом тёти.

– Хрюй, знаешь, что? У тёти Тони конура от пса осталась, хочешь в конуре пожить? Я только спрошу у тёти, ладно? Хрюй! Ты где, Хрюй? – она оглянулась и по удаляющемуся шелесту высокой травы всё поняла. – Какой ты скромный герой! Ладно, ещё увидимся!

В сон погружалась счастливой, как человек, успешно выдержавший очередной жизненный экзамен. Она усвоила, что существуют вещи поважнее разбитого сердца, заодно уточнив для себя значение таких терминов, как «по-мужски» и «по-свински»...

 

6.

Велосипед легонько катился лесной дорожкой, мягко подпрыгивая навыползших корнях деревьев и плавно обкатывая неровности. Хрюй семенил следом, носом сканируя воздух – не примешался ли к нему запах потенциального обидчика. Теперь по утрам он встречал Галюню у околицы, провожал в лес – собирать грибы и чернику, или в луга – побегать наперегонки, потанцевать под колонку и насладиться разнотравьем. Но больше обоим нравилось ходить на речку. После известия о том, что в лесу завелась стая бешеных кабанов, нападающих на людей, местные и днём сюда не совались, пляж был постоянно свободен. Галюня вбегала в воду, проплывала метров десять, затем переворачивалась на спинку и дрейфовала, раскинув руки. Хрюй входил в воду неторопливо, плыл к Галюне по-собачьи и тыкался пятачком в плечико. Та обнимала его за шею, пристраивалась на спине, и он катал её по пруду, как мульт-черепаха – львёнка. Накупавшись, они выходили на сушу, отряхивались-вытирались, и наступало время ланча: ей доставались бутерброды и сок, ему – фрукты и подкисшие сырки из тёткиного холодильника. Потом до полдника оба принимали солнечные ванны, и как-то не думалось, что из всего невечного на земле самое невечное – лето...

В этот раз у пруда они оказались не первыми: какой-то рослый загорелый парень в красных плавках сидел на складном стульчике возле бирюзовой легковушки и что-то колдовал в лежащем на коленях ноутбуке. Авторадиола скрашивала его одиночество попсовой разноголосицей. Сбоку на циновке виднелись литровый пакет сливок и на треть съеденная продолговатая узбекская дыня. Хрюй ощетинился.

– Спокойно, спокойно. Действуем как обычно, – проговорила Галюня, отметив хорошую форму незнакомца. – Вы не против?

– Ой! – увлечённый работой, парень не заметил их приезда. – Конечно, не против: речка большая, всем хватит.

– Тогда приглядите за моим велосипедом, пожалуйста, – попросила она, входя в воду.

Продолжение работы ушло на десятый план: изящные линии фигурки девушки отобрали бóльшую часть внимания, поведение её четвероногого спутника завладело его остатками. Хрюй будто специально проплыл с нею долгий «круг почёта», она же безо всяких «будто» специально смеялась позвонче.

На берегу она извлекла из рюкзачка пакет с сырками. Хрюй в повадной готовности сел на траву. Заметив, что незнакомец наблюдает за ними, Галюня положила распакованный сырок на ладошку.

– Ой, мамочки!

Пятачком он выбил угощение и тотчас поймал его ртом. Она вскрыла второй сырок.

– Ой, мамочки!

Незнакомец подошёл после четвёртого сырка.

– Девушка, простите, в порядке интереса: вы – лесная фея? Или речная нимфа? – произнёс он, аплодируя.

– Ваша интуиция делает вам честь! – она плавно провела пальчиками по волосам.

– А это у вас кто? – взглядом он промерил Хрюя от пятачка до хвостика, от хвостика до пятачка и от кончиков ушей до кончиков копыт.

– Да где же ваше зрение? Это мой дельфин, разве не понятно? – Галюня кокетливо закатила глазки.

– Здо-орово! И как вашего дельфина величать?

– Хрю-уй! – представился Хрюй.

– Прелесть! – парень умилился. – А какой он у вас породы?

– O! Это очень редкая порода дельфинов! Россонеро! Слыхали? – она села на полотенце, обхватив ладошками коленку. – Смотрите, какой окрас! Иди, Хрюй, погуляй.

– А что ваш дельфин кушает? Свежую рыбку?

– Нет, фрукты и молóчку. А вам это зачем? Вы шашлычник? – Галюня вскочила. – Предупреждаю: из дельфинов шашлык не делают!

– Де-евушка, я похож на базарного шашлычника?

– Простите, если не права, но люди в большинстве такие: они готовы искать еду там, где могли бы найти друзей!

– Правы, как же вы правы! Уверяю: я не ем дельфинов! Мы с ними коллеги! Был бы рад поработать и в компании с вашим зверем, есть для него вакансия.

– Коллеги? Вакансия? – Галюня рассмеялась заливисто.

– Да, вакансия. Серьёзно! Кстати, дыньки хотите? Сладкая! И чего смешного?

– Ну, как сказать... Вот вы, например, думаете, что дыня у вас есть, а на самом деле её уже нет. Хрюй, и тебе не стыдно? Кто учил тебя брать чужое? Ради бога, простите его! Ну, вот, хотите яблоко в качестве компенсации? Или сливы? Они тоже сладкие...

Чьи-то агрессивные вопли из радиолы вдруг сменились мирной незамысловатой мелодией «Богатых и бедных». Хрюй строевой иноходью подошёл к Галюне, глубоко поклонился и закивал, в ритм переступая с ног на ноги. Та, облачившись в полотенце как в парео, направилась к нему мелкими шажочками.

– Нас приглашают, – она хлопнула в ладоши над головой. – Присоединяйтесь!

– Де-евушка, теперь-то вы не вправе отказать мне! – парень запрыгал над Хрюем, затряс руками, как туземец в ритуальной пляске у костра после удачной охоты.– Видать, само Провидение свело меня с вами и с вашим смышлёнышем! Понимаете, наносу открытие сезона, с меня новую программу требуют, а мыслей нет...

– Вы о чём?

– Ну вот, посмотрите, – парень метнулся к машине за ноутбуком. – Пытаюсь что-то выдать, а не выдаётся, хоть голову разбей.

– Символы, схемы, рисунки... Ничего не понятно. Вы вообще кто?

– Вот тут гляньте, а то вдруг на слово не поверите, – в его руке появилась визитка. – И дельфину вашему покажите. Может, он согласится?

Не дождавшись привычной команды, Хрюй аккуратно губами взял визитку из рук парня и красноречиво протянул её Галюне.

– «Станислав Порчеллин, Государственный цирк, специалист по работе с животными»... – прочла Галюня. – Вы – тот самый Порчеллин, который на афишах? Ой...

Дальше, как говорится, уже совсем другая история.



[1]Свинья (тат.).

[2]Да (франц.).


Cвидетельство о публикации 509167 © Дорохин С. В. 30.06.16 22:07

Комментарии к произведению 1 (0)

Комментарий неавторизованного посетителя