• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Антиутопия
Форма: Рассказ
Первая глава романа "Наивный наблюдатель". История из недалекого будущего. Психофизики развлекаются чтением стихов, несмотря на запрет Дирекции Института. Ранее из этого романа выставлены главы "Прекрасные холодные глаза" и "Поставщик памяти".

Эстетические преступники

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Эстетические преступники


«Дай мне денег, мне очень надо», — радостно завопил коммуникатор. Зимин с трудом перевел взгляд с монитора на беснующийся аппарат. Песенку «The Beatles», которую он с детских лет привык использовать для дозвона, после введения Единого эстетического правила можно было считать вызовом Дирекции Института, но легкая фронда, как известно, только помогает в работе. Специалисту его уровня подобные шалости наверняка простили бы, даже если бы поймали за руку.
Звонил Горский, коллега по работе и давний друг еще по гимназии. Человек талантливый и положительный, умница, правда, с безумными идеями и принципиально странным отношением к жизни. Трудно было понять, что их объединяет. Очень разные люди, они дополняли друг друга, что самым благоприятным образом сказывалось на их научной карьере. В свободное от исследований время (где только он его находит?) Горский любил слушать, как Зимин читает ему стихи. Ничего себе занятьице! Можно сказать, это была небезопасная выходка для рядового психофизика! Конечно, Зимин сам подсадил его на это развлечение, но разве это оправдание?
Время для болтовни было выбрано крайне неудачно, Горский должен был знать, что в это время нормальные люди обычно работают. Однако в глубине души Зимин немного обрадовался — ему пора было передохнуть. За последние десять минут в голову не пришло ни одной светлой мысли, самое время выпить чашку кофе.
— Чего тебе? — спросил Зимин.
— Ты сегодня сердитый! Я оторвал тебя от работы? — Горский явно хотел говорить не о психофизике.
— Ну, оторвал.
— Неужели, вот так сидишь и работаешь?
— А что такое?
— Как же, всего три дня тому назад тебе присудили очередную Государственную квартальную Премию с грамотой и переходящим Призом. На твоем месте я бы предавался лени и порокам. Нет, пожалуй, даже не так. Порокам и лени, так правильнее. А ты — работаешь, как будто ничего не произошло. Тебе следует научиться расслабляться.
— С удовольствием бы последовал твоему совету, но не могу. Трудно прохлаждаться, когда друг по двенадцать часов надрывается у компьютера, — пошутил Зимин.
— Да, мне приходится трудиться. Проведешь лишний денек в праздности, а потом, глядишь, конкуренты уже впереди. Желающих, сам знаешь, много.
— Уж прямо и много? Это кто такие, почему не знаю?
— Может быть и немного. Но много и не нужно. Вот ты точно обойдешь.
— Хочешь со мной помериться силами?
— Нет, не хочу. У тебя от природы чутье на новинки, которого я лишен. Чтобы добиться успеха мне приходится работать. Пахать.
— Не придумывай. Это ты у нас мастер. Сколько у тебя на счету Призов?
— Шесть, — торжественно произнес Горский.
— Вот видишь, а у меня всего лишь четыре. Я, кстати, предложил майору Кротову изменить регламент — сказал, что после пятого присуждения Приз следует оставлять награждаемому навечно. Как в футболе. А что, по-моему, это правильно. Считаю, что новое правило обязательно повысит престиж нашей профессии — психофизики.
— Так ему и сказал?
— Ага.
— Ты, смотрю, рискованный человек.
— А что такого? Я и о тебе подумал. Мне-то еще пятый зарабатывать придется, а у тебя полный комплект уже в наличии. Притащишь свой Приз домой, поставишь его на холодильник, и будешь любоваться.
— Рискуешь, Зимин. Мы с тобой пока еще не попали в элиту, в нашем положении враждовать с начальниками просто глупо, в любой момент нас могут пинком под зад отправить в Трущобы. Призы — это, конечно, хорошо. Но получим ли мы постоянную работу, пока неизвестно.
— Не попали в элиту? Допустим. Но у майора Кротова нет других психофизиков.
— Ты считаешь, Кротов догадывается, что для занятий психофизикой, у него в штате должны быть психофизики? Что-то я сомневаюсь. Это неочевидное утверждение. Мое дело предупредить тебя: будь осторожнее.
— Это же была шутка. Подумаешь. Мне кажется, что он улыбнулся.
— Шутишь с майором Кротовым? Совсем разучился думать? Не знал, что ты способен на такое сумасбродство.
Горский был серьезен. Зимин неожиданно понял, что поступил необдуманно. Уже не в первый раз. Его бывшая девушка неоднократно говорила, что его опрометчивая любовь к остроумию не доведет до добра. Шутки — слова необязательные и опасные, поскольку плохо вписываются в единую институтскую эстетику. Чувство юмора плохо программируется. Это, кстати, большая проблема. Одним одно кажется смешным, другим — другое. Договориться и выработать единый поход неимоверно трудно. Пожалуй, действительно пора стать серьезнее. Так проще жить.
— И что же мне теперь делать?
— Постарайся не заслужить Премию в пятый раз, а если все-таки получишь, демонстративно верни Приз, — посоветовал Горский.
Это была очень хорошая задумка — устраивать некие подобия творческих соревнований среди сотрудников Института и вручать победителям переходящий Приз. Спортивные принципы в науке иногда срабатывают. Но смысл Приза именно в том и заключался, что он был переходящим. Этим подчеркивалось единство всех ученых и инженеров, отдающих свой труд и свой ум на благо Институту. Казалось бы, пустячок, а победитель ни на минуту не должен был забыть, что он всего лишь один из многих, что результаты его труда вливаются в общий поток достижений психофизики, что вокруг него друзья, готовые при необходимости подхватить дело и довести до конца, если самому ему вдруг не хватит сил. Премия, как проявление единства и общности устремлений даже не лаборатории, а Института, имела важное воспитательное значение.
Хорошая идея. Зимину было неприятно сознавать, что сам он, без подсказки Горского, никогда бы не понял, как неуместно прозвучала его шутка во время церемонии вручения. Взять бы ее обратно. Но правильно говорят, что слово не воробей, вылетело, не поймаешь.
«Ничего, как-нибудь перебьются», — подумал Зимин с ожесточением. В конце концов, в лаборатории всего два настоящих психофизика, он и Горский. Требовать к себе особого отношения они не собирались, но на некоторые послабления рассчитывать могли. Например, им должны прощаться мелкие прегрешения. Подумаешь, неудачная шутка. Почему бы и нет? Польза, которую они ежедневно приносят Институту, наверняка, стократно перевешивает тягу к шуткам и розыгрышам. Они на хорошем счету. Майор Кротов сам несколько раз говорил об этом. Надо будет ему сказать, что успешное занятие психофизикой невозможно без некоторой доли цинизма.
— Чего тебе надо? — стараясь сохранить спокойствие, спросил Зимин. — Поздравить меня захотел?
— Прости, не сообразил. А надо было? Ладно-ладно, не обижайся. Поздравляю.
— И все-таки, зачем ты позвонил?
— Хотел зайти к тебе стихи послушать. Наверняка у тебя собралась новая коллекция. Не желаешь поделиться?
— Желаю. Мне нравится наблюдать, как ты слушаешь стихи.
— Отлично. Буду через пятнадцать минут.
С точки зрения здравого смысла, это было странное для психофизиков занятие — чтение стихов вслух. Но что поделаешь, если Зимин оказался преданным любителем поэзии. Горский не хотел знать, сочиняет ли он стихи сам или отыскивает в дебрях сети, такие вопросы даже другу задавать неприлично, однако он сомневался, что у Зимина есть хотя бы крошечный шанс получить статус поэта и, следовательно, официальное разрешение Института на распространение своей продукции. Впрочем, большой проблемы он в этом не видел. Ему стихи Зимина были доступны, а до остальных сотрудников ему не было дела.
О работе пришлось забыть. Стало ясно, что весь вечер, без остатка, будет посвящен поэзии, Зимину нравилось, что в его жизни есть что-то кроме психофизики. Странная тяга к рифмованным словам. Это даже звучало красиво.
И вот Зимин вытащил из портфеля папку со стихами, отыскал нужный листок. Его лицо моментально потеряло присущую ему обычно мягкость и расслабленность, стало похоже на мраморное изваяние античного поэта.

~~~
Порой бывает иногда —
Как забурлит, как запоет!
Словами тут не передать,
Такое за душу берет…
Потом отхлынет — и опять.
Наплывом, словно бы вода.
Такое стоит испытать.
Такое помнится всегда.

~~~
Жуки, шмели и тараканы
И ты, гремучая змея —
Вы все, вы все мои друзья.
Я ранним утром в лес пойду, Там я друзей своих найду.
Вот выстроились вдоль тропы
Лесные серые клопы.
А вот трудяги муравьи.
Они — товарищи мои,
Ползут, нелегкий груз таща… А вот заметил я клеща.
Чуть дальше — желтые сверчки
И нехорошие жучки.
И в этот ранний летний час
Я рад, что снова вижу вас.
Летит комар, ползет червяк —
Нет, это все не просто так!
Жужжит пчела, плывет тритон, Пернатых слышу перезвон.
И ясно ощущаю я:
Мы все, мы все одна семья.

~~~
Колосится просо, зеленеет силос.
Милая деревня снова мне приснилась.
Песня зимородка льется с поднебесья
Над родной землею среднего полесья.
Будоражит душу запах чернозема.
Разлилась по телу сладкая истома.
По небу несется птичья вереница,
Середина лета. Скоро косовица.
Колосится просо, зацветает греча,
И поет гармошка где-то недалече.
Скирды из соломы, молоко парное.
Хочется зарыться в сено с головою.
Смутные желанья, молодые годы.
Снова я с тобою, мать моя природа.
Горский испытал ни с чем несравнимое удовольствие. Простые слова стихов глубоко проникали в его душу, заставляли сильнее биться сердце, не давали забыть, что он человек.
Сколько Зимин читал неизвестно, они не догадались воспользоваться часами, чтобы замерить израсходованное на чтение время. Не цифрами, а колдовским наваждением следовало оценивать воздействие замечательных стихов на души измученных работой психофизиков. Как было бы здорово, если бы вечер продолжался вечно. Даже думать о том, что стихи однажды закончатся, было невыносимо. Зимин подумал, что ему пора начать сочинять самому.
— Хочешь еще? — спросил Зимин, ему показалось, что Горский выдохся, слушать стихи — тяжелый труд.
— Да.
— Давай прервемся на десять минут. Я сейчас кофе заварю.
Зимин вышел на кухню. Ему тоже надо было немного передохнуть. От стихов устаешь ничуть не меньше, чем от работы. Трудятся и мозги, и душа. Он достал банку с кофе, засыпал необходимое количество зерен в кофемолку, но включить ее не успел, в дверь настойчиво позвонили. Очень настойчиво.
Зимин выругался и пошел открывать.
— Кто там?
— Откройте, инспекция!
— Какого дьявола, в чем дело? — вырвалось у Зимина, но дверь он открыл.
На пороге стоял невысокий крепкий человек, вроде бы, свой, из отдела снабжения, Зимин его раньше там видел, когда в последний раз получал расходные материалы. Человек был в гражданской одежде и армейском берете без кокарды, в руках он держал удостоверение Комитета охраны единой эстетики. Его сопровождали четверо самых настоящих полицейских в касках, бронежилетах и с автоматами.
— Понятно, проходите.
— Это хорошо, что вы открыли сами, сопротивление было бы воспринято бойцами крайне негативно, — сказал уполномоченный Семенов, в его удостоверении значилась именно эта фамилия.
— А если бы я не открыл, как бы вы поступили? — вырвалось у Зимина, действительно, с чувством юмора ему нужно было что-то делать.
— У нас есть право проникновения в помещение. Мы бы выломали вашу дверь, господин Зимин.
— Даже так?
— Надеюсь, вы не сомневаетесь в нашей решимости качественно выполнить свою работу?
— Нет, конечно, какие уж тут сомнения, проходите.
Впрочем, разрешение полицейским не понадобилось. Оттолкнув Зимина, они гурьбой ринулись в комнату. Нет, ну надо же! Они, в самом деле, оттолкнули его, да еще с таким ожесточением, что он с трудом удержался на ногах.
Когда к Зимину вернулся дар речи, операция была закончена, Горского вывели из комнаты в наручниках и в черном колпаке на голове. Раздалось мычание, наверное, он хотел что-то сказать, но кляп мешал.
— В чем дело? — спросил Зимина.
— Мы расследуем очень серьезное дело, предотвращаем вопиющее нарушение Единого эстетического правила, — сказал Семенов хмуро. — Можно сказать, беспрецедентное.
— Бред какой-то.
— Прекратите юродствовать, господин Зимин, советую упражняться в остроумии, когда будете давать показания на научном Совете. А сейчас вам следует решить, пойдете ли вы обвиняемым или свидетелем. Вы же видели мое удостоверение. У меня широкие полномочия. Именно мне поручено следить за неукоснительным соблюдением Правила.
— Вот я и удивился. Нас-то как это касается? Мы к эстетике не имеем никакого отношения.
— Ах, довольно. Не смешно. Много мне приходилось слышать оправданий. Это самое глупое.
— Мы с Горским — психофизики. Не из последних. Вы бы справились в Дирекции.
— Неужели? А у меня другие сведения.
— Какие-такие сведения?
— Мне разрешили ознакомиться с вашей должностной инструкцией, подписанной майором Кротовым. Так что я знаю, что вам можно, а чего нельзя. Но вернемся к сути обвинения.
Семенов взял со стола листок и стал читать вслух, делал он это плохо, неумело, с ненужными придыханиями, зато никто не мог сказать, что стихи ему понравились.

Дерево моей души

Перевод с румынского

Под ласковыми лучами горячего солнца
Распускаются нежные розы.
Капельки росы на их лепестках отражаются в небе.
Воздух наполняется их ароматом.
Но придет весна, и опять расцветут розы,
Зазеленеют деревья.
Но расцветет ли вновь Дерево моей души?

— Что это? — спросил Семенов, бросив листок обратно на стол, и брезгливо отряхнул пальцы.
— Надо полагать, стихи, — ответил Зимин. — Вы не очень хорошо их прочитали, но они все равно хороши!
— Стихи… Вот видите, а вы говорите: психофизики. Какие же вы ученые, если вы преступники? Нарушители Правила.
— Ерунда.
— О вашем товарище Горском пока разговора нет, его роль в совершенном противоправном действии еще требует квалификации. А вот вы, Зимин, были взяты на месте преступления с поличным: любое распространение неофициальных рифмованных материалов наказывается в нашем Институте очень строго.
— Послушайте, Семенов, вы, наверное, не до конца представляете, с кем говорите. Мы не пацаны какие-то безвестные! Еще раз прошу обратиться за информацией в Дирекцию. Нам приходится работать по двенадцать часов без передыха. Вы должны понимать, что нам требуется отдых, минуты расслабления. Неужели трудно позволить нам время от времени совершать мелкие шалости? Да, я изредка читаю Горскому стихи, но это ведь такая пустяковина, что и говорить не о чем. Считайте, что это своего рода допинг, который позволяет нам хорошо выполнять свою работу. Что тут непонятного? Да у нас переходящих Призов не сосчитать! Мы на хорошем счету, на нас делает ставку руководство Института.
— Пустые слова. Правило для всех написано.
— Ваши обвинения абсурдны.
— Неужели?
— Мы не сделали ничего дурного.
— Я легко это вам докажу обратное. Введение Единого эстетического правила было вызвано необходимостью. Еще совсем недавно наше научное сообщество погибало. Институт переживал далеко не лучшие времена, доверие к научным истинам было поколеблено, чтобы не пропасть, ученым потребовалось объединиться. Но сделать это было невозможно, пока не появилась общая, понятная каждому эстетика. Следовало добиться, чтобы у наших сотрудников выработалось согласованное представление о диалектике и гармонии знаний. Из научного хлама, который окружал незащищенного человека в ужасные годы разъединения, нашим вождям предстояло выстроить новые константы парадигмы, сформулировать новые дефиниции эстетики познания, дать точное определение истинности — не стесняясь при этом директивности и точности. Это была очень кропотливая работа. Но если бы она не была проделана, то не было бы и Института, в современном понимании этого слова.
— Никогда в это не верил. Общая эстетика познания, как мне кажется, самый простой способ угробить науку. Много было попыток сотворить что-то подобное, да пока еще ни одной успешной. Люди по природе своей существа разные, и представления о познании у них, естественно, самые разные. Представьте, что всем сотрудникам будет предложено заучить ошибочные представления о психике человека, которые будут признаны отвечающими Единой эстетике? Это же катастрофа.
— Попрошу без намеков! — выкрикнул Семенов.
— Какая форменная чушь! — продолжал Зимин. — Унификация — смерть познания. Будущее не скрывает своего требования — нам придется научиться работать в научном обществе, где уживаются самые разные, может быть, противоположные представления о человеческой психике. Главное, чтобы эти представления были.
— Серьезное, но абсолютно голословное заявление. Но постараюсь вас переубедить. Доводы за единую эстетику всем известны. Воспользуюсь фундаментальным «Логико-философским трактатом» Людвига Витгенштейна. Им было сказано: «Совокупность всех истинных мыслей есть образ мира». Можно сделать вывод, что мысль — есть изреченная словесная конструкция, имеющая прямую и неразрывную связь с реальностью. Реальность существует объективно. С этим, надеюсь, вы не будете спорить. Она одна на всех. Она существует независимо от нас. Никакой другой реальности не обнаружено. Давайте, например, возьмем слона. Слона любой узнает. Четыре толстые ноги, большие уши, хобот, тонкий хвост и бивни. Если человек смотрит на слона и говорит, что видит собаку, он, скорее всего, идиот. Любой нормальный человек, посмотрев на слона, скажет, что это слон. Можно утверждать, что это будет верно в 100% случаев. У нормальных людей самым естественным образом возникнет одна и та же мысль — ух ты, это слон. Получается, что возникновение у массы людей одной мысли не только не страшно, а даже должно приветствоваться, поскольку позволяет довольно просто отделить нормальных людей от больных. Это поможет оказать несчастным, тем, кого удастся выявить, срочную медицинскую помощь. Некоторые и вовсе вылечатся, научатся выискивать слона по первому требованию.
Тем более понимание единства верно для правильного восприятия состояния человеческой психики. Философы установили, что всеобщее признание получает всегда наилучшее из альтернативных представлений, далеко не в последнюю очередь из-за своей признанной эстетической привлекательности. Разве ошибался Георг Вильгельм Фридрих Гегель, когда утверждал, что «все действительное разумно, а все разумное действительно»? Оценку этого высказывания можно смело уподобить рассматриванию нашего условного слона. Верно эстетически выстроенная научная теория всегда одна — реализовавшаяся.
— Как же быть с необходимостью приспосабливаться к постоянным изменениям окружающей среды? Люди выжили и расселились по всей планете, только потому, что имели возможность экспериментировать и совершать ошибки. Без этого нельзя.
— Если будете жить по правилам, вам не захочется совершать ошибки!
— А давайте сначала исправитесь вы — Семенов. Вот когда вы, в своем таком важном Комитете, перестанете совершать ошибки, может быть, и мы, простые смертные, станем осмотрительнее.
— Это что за намеки!
— Какие намеки, я прямо говорю, что вы допустили ошибку. Вы нашли листок со стихотворением. Помните, вы прочитали его вслух. Теперь прочитайте его еще раз, про себя. Только внимательно прочитайте.
Семенов взял в руки листок, прочитал стихотворение еще раз. Лицо его побелело, и он грязно выругался. Но ему удалось взять себя в руки.
— Да, недоработка вышла.
Группа контролеров тут же прекратила следственные действия и отправилась восвояси. В глазах Семенова легко читались растерянность и неутоленная злоба.
«Ничего, перебьется», — подумал Зимин.
Он закрыл глаза и мысленно поблагодарил судьбу за счастливое спасение. Случайные слова, придуманные, скорее всего, исключительно для смеха — перевод с румынского — спасли и его самого, и Горского. На их счастье текущий год был объявлен годом дружбы с Румынией. Это позволяло свободно читать румынские стихи в компаниях до пяти человек. Победа!

Вечером следующего дня Горский пришел в гости без приглашения, но с бутылкой дорогого виски. Его глаза блестели, он был, как всегда, самоуверен.
— Испугался, что ты до конца жизни будешь поить меня кофе, — сказал он радостно. — Нет, дружище, сегодня мы с тобой заработали право насладиться этим замечательным напитком. Стаканы попрошу. Возражений не потерплю.
— Мы заслужили? — удивился Зимин.
— Ты просто не представляешь, какой ты молодец, — сказал Горский проникновенно. — Тебе удалось на долгие-долгие годы обеспечить мне возможность слушать стихи в твоем исполнении. Разве ты не знаешь, что следующий год объявлен годом дружбы с Индией? А потом придет очередь Японии, а потом Венесуэлы, а потом Венгрии, а потом Великобритании!
— Для стихов всегда найдется оправдание.
— Вот Семенов удивится, когда обнаружит, что ты собираешься весь следующий год читать оригинальные переводы индийской поэзии.
— А ты будешь слушать!
— Здорово. Может быть, начнешь прямо сейчас? Время позволяет.
— Прости. Сегодня только переводы с румынского. Это прекрасный, образный язык, словно специально созданный для поэтического творчества.

Посмотри на меня — я не так еще плох.
И не так еще я безнадежен.
Посмотри на меня — ведь такие, как я, —
Мы еще очень многое можем.
Посмотри на меня и подай только знак,
Я возьму ледоруб, и надену рюкзак.
На медведя пойду, заберусь на коня,
Только ты посмотри на меня.

Посмотри на меня — я не так еще стар.
И в глазах не угас еще юности жар,
Я еще не ослаб, я еще не оглох,
Я не так еще плох — видит бог!
Посмотри на меня — посмотри, я не глуп,
Каламбуры, как птицы, летят с моих губ.
А еще у меня про запас есть слова,
От которых вдруг кругом пойдет голова.

Так что, если рискнешь и ко мне подойдешь,
И заглянешь в глаза для начала,
Непременно поймешь, что я очень похож
На того, о котором мечтала.

Cвидетельство о публикации 488293 © Моисеев В. А. 03.09.15 21:03