• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Жизнь в формате А3

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Жизнь в формате А3
 
Проснувшись, я первым делом поворачиваюсь направо.
Это давно уже даже не привычка — потребность. Проснулся, открыл глаза, повернулся направо, увидел мутным со сна взглядом стену. Сознание еще спит, убедиться, что все в порядке, хватает и подсознания. Мой помятый лик не осеняет благодать, губы не смягчает улыбка, я даже не радуюсь. Просто становится спокойно: все, как обычно, как и должно быть. Можно просыпаться окончательно.
Туман сна медленно тает, очертания становятся четче. Я лежу, смотрю на стену, и душу наполняет уверенность, что обязательно проживу этот день. Лишь бы была на месте стена.
Впрочем, сама стена — это только основа. И фон. Основа обязательна, фон — не очень. Когда-то стена была оклеена обоями, кажется, серо-голубыми. Их остатки давно на свалке, на антресолях лет семь пылятся новые. Жена давно просит наклеить. Или уже не просит? Блин, ну зачем нужны какие-то обои, когда есть главное — рисунки?
Их шесть. Шесть листов формата А3 в простых металлических рамках под стеклом. Развешены так, чтоб можно было увидеть сразу все из любой точки комнаты. И так, чтоб рассматривая один рисунок, взгляд не сбивался на другой. Я потратил не один день в поисках нужных точек, на стене полно вмятин от гвоздей — следы неудачных попыток. Зато теперь сразу видно, что в комнате главное.
Вот они — шесть листов формата А3. Тогда мы говорили «четвертинка листа». Шесть рисунков: акварель, тушь, карандаш. Окна в давно исчезнувший мир, в город, которого нет. В мой город.
Его долго и тщательно уничтожали. Огнем и железом, злобой и амбициями. Потом на расчищенном месте строили новый. Злобу сменили азарт и желание самоутвердиться, амбиции остались. От моего города в новом не осталось ничего. Он абсолютно чужой. Если не знать, можно подумать, что это совсем другой город. В принципе, так и есть. А мой город теперь только в редких кинокадрах, в фотографиях. Для всех он доступен только там. Родной, знакомый, волнующий. Застывший навсегда. Как гранитная плита на могиле, как заспиртованный уродец в кунсткамере. Для всех, кроме меня. Похоже, я обманул всех, в каком-то смысле я обманул само время. Вот они, мои живые окна — на облезлой пыльной стене. Достаточно повернуться направо.
 
---------------------------------------------------------
 
Я нарисовал их в тринадцать, в шестьдесят восьмом. Был октябрь, солнце уже не жгло, словно над городом подвесили гигантскую лупу, с асфальта не поднималось призрачное марево, и видно было чётко-чётко, как утром в горах. Вместо гор, правда, были городские крыши, но открывающийся простор пьянил не хуже: много ли надо в тринадцать лет.
Не помню, кому принадлежала эта идея — мне или Пашке. Хочется думать, что мне. Но идея действительно шикарная — запечатлеть город с крыш. Отличная идея! Мы немного поспорили, выбирая здания, чуть не поругались, разрабатывая планы «восхождений». Некоторые планы отличались экстравагантностью — например, Пашка предлагал забраться на крышу Совета Министров по пожарной лестнице ночью, одевшись в чёрные плащи и намазав лица сажей. Плащей не нашлось, в ментовку не хотелось, от СовМина пришлось отказаться. Как и от «Кавказа», «Чайки» и Горкома. Впрочем, и с тех крыш, что нам удалось покорить, вид открывался восхитительный: весь центр, как ладони. Открывай этюдник, бери кисть — и вперёд.
«Вперёд» получалось не очень.
Я это понял сразу, ещё на первой крыше дома у трамвайного моста. Припекало октябрьское солнце, с антенны подозрительно поглядывала ворона, наглые осы пикировали на коробочку с акварелью. Пашка, посвистывая, заканчивал уже второй лист, а я словно окаменел. Сидел, смотрел на мост, на плавно изгибающуюся улицу Красных Фронтовиков, на Нефтяной институт, на угадывающееся вдали здание «Гипро». Четвертинка ватмана на этюднике самодовольно сияла чистотой, как простыня после маминой стирки.
— Опа! — раздалось сзади. — Муки творчества?
— Не знаю, что-то не идёт.
— Не ид-ёт, — передразнил Пашка. — Лентяй! Смотри, что я наваял. Шедевр?
Я посмотрел. Улицы, дома, деревья, машины, небо в лёгких облачках — всё схвачено точно, чётко. Цвета, тени, оттенки, блики… Пашка, как всегда, на уровне. Мастер.
— Хорошо, — согласился я.
— Хорошо? — возмутился Пашка. — А ну честно! Или не друг!
— Да нет, правда, хорошо.
Пашка молчал, глаза — как ножи. Ждал.
— Понимаешь, Паша, я думаю, здесь надо не так... У тебя всегда отлично: что натюрморт, что композиция. Но мне кажется, что здесь техники мало, надо, чтоб город был… не знаю... Чтоб был вроде не нарисован, а как бы… ну вроде как в окно выглянул.
— На солнце перегрелся? — спросил у вороны Пашка. — Или жрать хочет? А рисовать сегодня этот мечтатель будет?
Я отколол ватман, отогнал ос и закрыл этюдник.
— Нет. Надо представить, почувствовать.
— Давай-давай, страдалец. Ухо отрезать будешь?
Пашка, конечно, мастер. Восходящая звезда художественной школы и всё такое. Но ведь и я неплохо рисую. А про ухо вообще нечестно: это же я ему про Ван-Гога рассказал. Короче, я обиделся.
Ночью мне снился одноухий Ван-Гог с окровавленным ножом. «Я научу тебя чувствовать!», — орал сумасшедший, норовя отхватить мне ухо. Я убегал от него, прятался, но он не отставал. В отчаянии я выхватил из этюдника лист с рисунком. Рисунок был как раз такой, о каком я смутно грезил наяву. Окно. Окно в реальный мир. Нож просвистел совсем рядом, и я, не раздумывая, нырнул в окно, в свой собственный рисунок. Что-то торжествующе заорал Ван-Гог — и я проснулся. За окном было темно, тикал будильник, и что-то гулко бухало. Бум-бум-бум… Господи, да ведь это же сердце! Дожил, подумал я и снова уснул.
Звон пришёл на следующий день. Теперь мы сидели на крыше первой поликлиники. Вид отсюда был тоже отличным. В одну сторону — мост, кажущийся отсюда особенно узким, уходящая вдаль Августовская, Совет Министров, «Кавказ», дом с «Красной Шапочкой», аллейка. В другую — улица Ленина, «Чеченский гастроном», церковь, выворачивающий с Партизанской трамвай, «Родина», Минутка. И далёкие горы на горизонте.
Четвертинка ватмана опять была пустой. Пашка перестал меня подначивать, и только вьющиеся над медовыми красками осы укоризненно жужжали: «Ну что ж-ж-же ты?»
Звон пришёл внезапно. Сначала я подумал, что включилась световая реклама, была там такая — призывала хранить деньги в сберегательной кассе. Но нет — звон возник во мне, внутри. Низкий, прерывистый, словно колокол. Потом по телу медленно пошла волна. Глухо, со скрипом, словно распрямлялась сжатая невероятной силой ржавая пружина.
Наверное, это я уже потом так красиво всё придумал. А тогда… Тогда я вдруг выхватил изо рта обгрызенный карандаш. Рука сама метнулась к этюднику, что там рука — всё тело вдруг стало существовать как бы отдельно, не поддаваясь контролю. Да и не хотелось ничего контролировать: каким-то образом стало ясно, что нельзя ничего сдерживать. Я и не сдерживал. Рука стала твёрдой и уверенной, рука сама знала, что надо. По листу пробежал первый штрих, второй, потом рука забегала, как автомат. Шуршал карандаш, мягко летали кисти. Пружина распрямлялась и распрямлялась, наполняла тело, душу и весь мир восторгом. Время остановилось. Притихли осы.
— Ни хрена себе!
Звон кончился, пружина застыла, только чуть покалывало в кончиках пальцев. На этюднике застыли два рисунка, вроде бы ничего особенного. Но присмотришься, и начинает кружиться голова и поднимается странное ощущение чертовщины. Нет никакого ватмана, нет никаких рисунков. Есть странные окна и дурацкая уверенность, что туда можно влезть. И ветерок, тянущий с Сунжи там, коснётся твой щеки. И паутинка, летящая там, запутается в твоих волосах. Ничего себе! Неужели это я?..
— Мать моя! — пытался найти подходящие определения Пашка. — Это ж… это. Ух!.. Серый, как это ты? Ё-моё!
Потом были ещё крыши: Пятое Жилстроительство, дом рядом с Горкомом на Р. Люксембург… Мы даже ещё раз залезли на дом у трамвайного моста. Звон включался сразу — и всё повторялось: пружина, тело, действующее самостоятельно, восторг. Я помню тот восторг, как сейчас, словно это было вчера. Словно и сейчас стоит взять в руки кисть... Это обман — никогда больше меня не наполнял тот восторг. Никогда.
Сначала казалось, что это ненадолго, что вот сейчас. Потом пришла злость, потом обида, разочарование. Рисовать, как раньше, я больше не хотел, рисовать, как в том октябре — не мог. Я забросил краски, спрятал этюдник. Рисунки скатал в рулон и засунул в шкаф, за костюмы и платья. Ван Гог не смог отрезать ухо.
В юности время течёт медленно. Кажется, прошла почти вечность, а посмотришь на даты — всего пять лет.
Пять лет я не видел рисунков. Сначала было трудно, потом легче, года через два я забыл о них вообще: в юности много интересного помимо красок.
Какого чёрта я вытащил их тогда, уже не помню, но точно не специально. Я был спокоен, я всё забыл. Почти.
Сорвана пожелтевшая газета, я осторожно развернул рулон, вытащил первый рисунок.
Лёгкое головокружение, мир словно выгибается — я уже забыл, как это бывает. Почти забыл. Созданные рукой тринадцатилетнего пацана окна были по-прежнему открыты, приглашали, манили. Там так же светило осеннее солнце, летели паутинки и тянул ветер с Сунжи. Вот сейчас войду туда, спрыгну с той стороны, в шестьдесят восьмом, когда ещё и «Жигулей» не было. А если…
Стоп!
Это ещё что?
Не может быть.
Трясущимися руками я перебирал рисунки и чувствовал, что «поплыл». В разгар дня, в обычной комнате, в одна тысяча семьдесят третьем году отчётливо запахло чертовщиной. Такого не может быть, потому что не может быть никогда! Не бы-ва-ет! Да? А это что тогда?
Пристройка к обкому, солнце бликует на стёклах. В шестьдесят восьмом этого здания не было в помине.
Девятиэтажка на Грознефтяной, памятник «трём богатырям» на площади. Пять лет назад это могло только присниться.
На улице Ленина нет трамвайных путей, чистый новый асфальт, машины. Трамвай перенесли только в прошлом году.
Вот оно всё передо мной — то, чего не может быть никогда. Бред размером в четверть листа ватмана.
И ведь это ещё не всё. Дальше — ещё хуже…
Вот, пожалуйста — за сквером Лермонтова на рисунке новое здание Нефтяного. Свежая побелка, люди у входа, вывеска, флаги. В шестьдесят восьмом под это здание только рыли котлован. Но главное даже не это — здание и сейчас не готово.
Или вот — улица Комсомольская, чуть дальше третьей школы. Под солнцем гордо сверкает громадный купол. Сейчас там как раз строят цирк, но купол только начали монтировать.
А это вообще ни в какие ворота! На проспекте Орджоникидзе нет ни следа аллейки, зато есть самый настоящий троллейбус.
Это уже не бред, это что-то… что-то…
Спокойно, только спокойно, будем рассуждать логически. Чудес не бывает? Не бывает. Тогда что?
Кто-нибудь подрисовал? Мама, отец, бабушка? Сам во внезапном приступе сомнамбулизма или напившись до невменяемости? Последний вариант, в принципе, исключать нельзя, но… Нет, ерунда! Тогда что?
Ответ я знал давно, не зря перестали дрожать руки. Знал, что он правильный и единственный. Знал по давно уже подзабытому звону на краю сознания, по отголоску былого восторга. Знал, только не верил.
И что мне теперь с этим знанием делать? Что делать вообще?
В результате я просидел перед рисунками час, потом сбегал в «Чеченский», купил бутылку портвейна и снова заперся в комнате.
Ночью мне опять приснился Ван-Гог. Без уха и без ножа. Что он говорил, я не понял, но глаза у него были печальные. Ван-Гог превратился в Эйнштейна, тоже без уха. Гений показал язык, как на знаменитой фотографии, а потом, уже мне лично — большой палец. Вокруг гениев вились осы, воровали кусочки медовых красок, порхали октябрьские паутинки. А сзади белели окна, и в них, причудливо путаясь во временах, жил город. Мой город, в моих окнах, размером в четверть листа ватмана. Четвертинки пойманного будущего.
В молодости психика пластична. Я не сошёл с ума, не стал бегать по улицам в трусах с криками «Эврика!», даже не запил. Рисунки перекочевали в специально купленную большую папку. На папке я аккуратно написал: «1968 год. С. К. Т. — Г.В.В.Н.». Ниже, не выдержав, размашисто: «Вот вам!!!»
С.К.Т. — это Сергей Константинович Туров, то есть я. Г.В.В.Н. — гений всех времён и народов. А что, не так? Ну а «вот вам!!!» — это и есть «вот вам!».
Именно этим ощущением — «вот вам!» — проще всего описать моё состояние. Хотелось рассказать кому-нибудь, хотелось, чтоб об этом узнал весь мир, хотелось видеть себя в телевизорах, газетах и на обложках иностранных журналов.
Хотелось, но мне было уже не тринадцать лет. Ну, допустим, принесу я рисунки куда-нибудь. И что? Заявлю, что это нарисовано пять лет назад? Легко могу представить взгляд, каким на меня посмотрят. Ткну в здания, которых ещё нет? «Похвально, что вы знакомы с планом развития города!», — скажут мне и снисходительно похлопают по плечу.
«Может, у меня мало честолюбия? Недостаточно решительности, трусоват? — думал я. — Не важно, гению простительны мелкие недостатки!»
Я развязывал тесёмки. Сначала каждый день, потом раз в неделю, в месяц. Ощущение, что смотришь в окна, не проходило. И так же чуть кружилась голова, и так же лёгкая эйфория наполняла душу. Особенно когда в окнах появлялось что-то новое. А оно появлялось. Через год перед туннелем исчезли частные домишки, началась грандиозная стройка. Я специально сходил туда, посмотрел: в реальности все эти старинные дома ещё стояли. Ещё через год на месте бесконечного долгостроя на Дагестанской появился красавец театр, взвились к небу разноцветные фонтаны. Даже странно было видеть, что в настоящем «стройка» по-прежнему зарастает бурьяном.
Никому я ничего не рассказал и не показал. Ни через год, ни через три.
Показал через четыре. Наташе.
На рисунках-окнах через Сунжу перекинулся новый мост, исчезла первая поликлиника с, казалось, вечной рекламой сберегательной кассы. Исчезли «Ландыш» и филармония, до самого «Спутника» тянулся длинный высокий дом, через мост по улице Ленина бежали троллейбусы.
Наташа смотрела, как заворожённая, и её и так огромные глаза становились вовсе неправдоподобными. Она смотрела в мои рукотворные окна, а я смотрел на неё. И впервые чудом мне показались не мои гениальные рисунки, а эти серо-зелёные глаза. Глаза, в которых хотелось раствориться без остатка.
— Волшебство… — взяла меня за руку Наташа. Весь мир стал вдруг странно второстепенен, всё заслонили сияющие глаза. — Этого же ничего нет, но… Я будто в окно выглянула, а там... Так будет, да? Когда?
— Года через три, через пять, — выдавил я, купаясь в том самом восторге. — Когда увидишь, что стало так, когда поверишь ... выйдешь тогда за меня замуж?
— Как можно не верить волшебнику? — прижалась ко мне Наташа, глаза улыбнулись. — И незачем столько ждать.
Теперь окна распахивались в будущее для двоих. Правда, двое заглядывали в них не так часто, им интереснее было смотреть друг на друга. Но когда заглядывали, окна всегда открывали что-нибудь новенькое, и двое знали, что так и будет. Через год, через три, через пять.
Дом Быта на проспекте Ленина. «Скромный» обкомовский дом и такая же «скромная» обкомовская гостиница перед парком Кирова. Шестой микрорайон, «Олимпийский». Гостиница «Арена» и троллейбус по Комсомольской. Дом Печати. Наводнение восемьдесят четвёртого. Гигантский портрет Брежнева перед вокзалом. Снос любимого кинотеатра. Свечка шестнадцатиэтажки. Новый, уже третий обком. Новый роддом.
Владик родился как раз там, в роддоме, увиденном нами впервые на рисунке. Нигде больше увидеть его тогда было невозможно. Лет через шесть Владик тоже стал заглядывать в окна. Называл их волшебными, внимательно искал изменения, расстраивался, что их так мало. Спрашивал: «Окошки ленятся?»
Изменений действительно стало меньше, но виноваты были не окна. Такие настали времена.
Окна показали новое здание двадцать второй школы, десятиэтажку на ул. Субботников и большую стройку перед вокзалом. Упорно предсказывали, что окончания долгостроя напротив Дома Быта не предвидится.
Это всё. Дальше пошли странности.
Улицу Р. Люксембург запрудил дикий рынок — лотки, палатки, навесы, просто простыни на асфальте. Торгуют всем. Пакеты, газеты, окурки, грязь. Толпы народа. Дикая смесь бесшабашного азарта и тоски. Потом на рисунках появились толпы народа перед СовМином, тысячи, десятки тысяч. Толпы были монументальны. Застывшая людская лава, водоворот страстей, плакаты в руках, плакаты на обезображенном СовМине. Предчувствие перемен, предчувствие краха. Запах анархии, запах вседозволенности, злобы и страха. Тоска.
Скоро мы увидели это всё в реальности, оказалось даже хуже.
А окна уже показывали новое — исчезнувшие трамваи, горы неубирающегося мусора, военные палатки перед обкомом, превратившимся в Президентский дворец, вымирающие вечерами улицы. Безнадёжность.
Это тоже вскоре стало явью.
А вот войны окна не предсказали. Уже разбомбили аэропорт, уже штурмовики сбрасывали бомбы и ракеты всех возможных конструкций, уже мы прятались в подвале от мин и снарядов, уже грязный асфальт раскрасила алая кровь. А на рисунках было всё по-прежнему — тоскливо, грязно, страшновато, но не больше. Ни пожаров, ни обрушенных крыш, ни срезанных осколками деревьев.
— Поломались? — спрашивал Владик.
— Безумие нашего мира слишком даже для волшебства, — пыталась шутить Наташа.
— Сволочь! — орал я на рисунки. — Всё из-за вас! Почему? Мы бы знали, мы бы уехали!.. Порву!
Не порвал. Сложил пополам, спрессовал, засунул за пазуху. Наташа странно посмотрела, но не сказала ничего. Владик понимающе кивнул. Дом уже горел.
Нам повезло, мы выбрались. Выбрались, откуда выбраться, казалось, было нельзя. Из пылающего январского Грозного. Живыми.
Впрочем, особой радости от этого не ощущалось. Двое уже немолодых людей, двенадцатилетний мальчик, три сумки, пакет и школьный рюкзак с вещами, немножко припрятанных долларов, документы. И смятая пачка никому не нужных рисунков. Когда-то они были окнами, притягивали, манили, перед ними можно было помечтать. Теперь надо было думать о другом, о совершенно несочетающихся вещах — что есть сегодня и как накопить денег на квартиру. Временами вместо этого хотелось повеситься.
Нет, пару раз я всё же развернул рисунки — там по-прежнему застыла картина начала девяностых. Окна не выдержали урагана времени перемен.
Квартиру мы купили через пять лет, как раз перед операцией «Преемник».
Рисунки переехали на новое место в одной из коробок, вместе со старой одеждой и совсем уж ненужными мелочами. Пару лет коробка простояла на антресолях, в квартире медленно и нудно тянулся ремонт.
В тот день я пришел с работы поздно. Небо затянули низкие тяжёлые тучи, лишь запад сиял кроваво-алой полосой. В девяносто четвёртом такая погода считалась удачной: был шанс, что самолёты не прилетят.
Дома было что-то не так. Наташа старательно пряталась за маской обыденности, слишком старательно. И глаза…
— Что-то случилось?
Отрицательно качает головой, глаза говорят обратное. Эх, актриса!
— Я же вижу.
— То же мне эмпат! Иди сам посмотри.
Рисунки, прижатые по краям книгами, лежали на диване, на полу. Все шесть.
— Я решила разобрать грозненскую одежду — ну и... Знаешь, они как будто сами развернулись, чтоб глянули. Ты посмотри, посмотри!
Наташа говорила и говорила, и вместе с её голосом я услышал звон. Тот самый, из той жизни.
Город был другим. Пропали возбуждённые толпы, исчезла грязь и неубирающийся мусор. Словно ветром сдуло запах страха и ноющей тоски. Вновь бежали трамваи, били в небо струи фонтанов, и пустую скамейку на набережной найти было непросто.
— Смотри, шестнадцатиэтажка уже стоит, — показала Наташа. — И вон на Комсомольской троллейбус.
— Уже? — не понял я. — Там нет ничего. Что оставалось, и то добили. Никогда так не будет, вранье!
— Ты не понял, милый, — мягко сказала Наташа. — Не будет, а было. По-моему, это восемьдесят шестой.
— Было? — тупо повторил я. — Ты хочешь сказать, что…
— Ну конечно! Твои рисунки повернули время, окна теперь смотрят назад, в прошлое.
На Августовской аллейке шумели клёны, весело катил вниз к туннелю троллейбус, толпился народ у Букинистического, медленно поворачивалось над Треком колесо обозрения. Звон не проходил. Какой-то он стал не такой.
— Вместо обкома снова будет хачапурная в подвале, опять автобусы будут пыхтеть, выворачивая со старого моста, по Ленина побежит трамвайчик…
— И в «Подкове» будут продавать ледяной коктейль, — подхватила Наташа, прижалась. — Я шампанского купила. Вадик с друзьями на рыбалке. Отметим?
Что у неё в глазах? Радость, любовь, чуть грусти — это понятно. А что ещё, вон там?
— Тебе страшно?
— Немножко, — взмахнула ресницами, запнулась и закончила своей старой шуткой: — Непросто жить с волшебником.
Через несколько лет так она уже не шутила.
С каждым днём я всё чаще вглядывался в рисунки. Оживающее в окнах прошлое занимало всё больше времени, понемногу откусывая его от всего остального. От телевизора, от компьютера, от книг. Разве сравнить дурацкие картинки на экранах с возможностью заглянуть за горизонт времени? Нереальная реальность происходящего завораживала похлеще любого бестселлера.
Там оживало прошлое. Стоило вглядеться в окна, и возникало ощущение, что плывёшь вспять по реке времени. Словно слои омертвевшего кокона, отпадают года — и ты снова там, где не было одышки, не ныли суставы, где хорошо уже оттого, что ты молод, и где будущее только в твоих руках.
Скоро я заметил, что окна ведут себя не так, как раньше. Тогда изменения происходили мгновенно: вчера ещё институт строился, а сегодня он готов. На рисунках всегда был октябрь, месяц их рождения. Менялся только год, одним прыжком в будущее. Теперь стало не так. В прошлое окна не прыгали — плыли. Медленно, почти незаметно, но постоянно. Словно в замедленной съёмке. Вот на рисунках весь центр запружен народом, рябит от знамён; вот народ рассасывается, снова бегут машины. Первомайская демонстрация на рисунках растягивается на несколько дней, изменения настолько медленные, что не углядеть. Разве что смотреть непрерывно.
Так, конечно, нереально, но кое-что предпринять можно. Я стал убегать с работы ровно в пять, даже если были дела. Забросил рыбалку. Раньше мы с Наташей часто гуляли вечерами — пришлось прекратить.
Владик окончил институт и уехал искать счастья в столице. Наташа перешла спать в его комнату. Телевизор перенесли туда же, зачем он мне. В квартире становилось всё тише.
Я не замечал. У меня исчезла стройка новой гостиницы у вокзала, троллейбус с Комсомольской вернулся на проспект Орджоникидзе.
Постарели и отвалились обои в «моей» комнате. Сдирать старые я ещё немного помогал, постоянно отрываясь на окна. Процесс растянулся на месяц. Наташа нервничала, но не упрекала, смотрела на меня, вздыхала. Что было в её глазах, я не видел: смотрел в окна. Наконец она сказала, что лучше не клеить вообще, чем так. Я согласился. Зачем мне обои — рисунки видно и так.
Над шестнадцатиэтажкой на Ленина появился подъёмный кран, коробка медленно, но верно укорачивалась.
Дома стало постоянно что-нибудь случаться — то сливной бачок пропустит, то смеситель, то розетка заискрит. Как специально! Наташа говорит, что и раньше так было, просто я не замечал — устранял, и всё. Не знаю... Надо тратить время, отвлекаться от главного.
Пять дней наблюдал наводнение! Восемьдесят четвёртый, лето. Сунжа поднялась метра на три, залила нижнюю часть сквера Лермонтова, река ревёт, как реактивный самолёт. Народ с опаской смотрит с моста. Где-то там был и я, вот бы увидеть! Нет, слишком мелко…
Стали накапливаться незаконченные дела на работе, начальство недовольно. Это раздражает. Оставаться, приезжать в выходные — это сколько же за это время пройдёт мимо меня. Нет, это не выход.
Ага, вот когда начали разбивать цветник на старом Ленинском мосту!
Нет, это невозможно — работа отрывает слишком много времени. И постоянные претензии, надоело! В конце концов, можно и уйти: пенсию по вредности я давно оформил, денег всех не заработать, а на двоих нам много не надо. Нужно Наташе сказать, она поймёт.
В пятницу вечером я всё забыл: зачем забивать голову мелочами, когда впереди целых два дня. Сколько за это время можно увидеть! Наскоро перекусить, подвинуть кресло к стене. Вот сюда. Взгляд привычно фиксируется на шести листах формата А3. Есть. В голове тихо возникает звон. Окна приближаются, распахиваются… Ага, вот что там вчера появилось!
— Что там у тебя? Какой год?
Кто это — Наташа? Откуда она там? Ничего не понимаю!
— Что молчишь?
Чувствую прикосновение прохладной ладони, оборачиваюсь.
— А, ты здесь?
— Где ж я могу ещё быть? — удивилась Наташа.
— Показалось, что там, — кивнул на рисунки.
Наташа вздрогнула, взяла меня под руку, прижалась.
— Ты что, дрожишь?
— Боюсь, ты скоро вообще туда уйдёшь. И так уже…
Ну вот, а я-то думал.
— Ладно, не обращай внимания, — тут же почувствовала Наташа. — Так какой год? Подожди, угадаю. Квартал с «Ландышем» только ломают, нового обкома нет, мост уже в работе... Восемьдесят первый?
— Скорее, восемьдесят второй.
— Восемьдесят второй… — задумалась, вспоминая. — Хорошее время.
— Хорошее, — согласился я.
— Ты достал мне французские духи. И мы переехали на новую квартиру. Весной?
— В феврале.
— Точно. А какой ты ремонт сделал! Каждая комната разного цвета, зелёная ванная, столик на лоджии, а кухня!.. И всё сам.
— Не преувеличивай, ты тоже дай бог приложилась. Помнишь, как краску отжигали? А как гипс на нас перевернулся? — расслабился я.
Ах, как светятся её глаза, как она улыбается. Ради этого можно продолжать бесконечно.
— И мы стали, как в «Операции Ы». А как обои на потолке клеили и… — я осёкся. — Наташа, сколько мне было лет тогда? И сколько сейчас?
— Пятьдесят семь — далеко не конец жизни, — уверенно заявила Наташа.
Я промолчал. На улице истерично выла сигнализация, у соседей бубнил телевизор. Лёгкость прошла.
— А восемьдесят первый когда будет?
— Через год.
— Ты ж говорил, что в окнах день равен нашим трём, — в глазах удивление.
— Бывает и больше. А бывает прыгает через неделю. И окна никогда не показывают зимы, только когда зелень, — опять я увлёкся. — А что тебе восемьдесят первый?
— Не помнишь? — зелёные глаза смотрят укоризненно. — Правда?
— Рисунки я показал тебе раньше, свадьба тоже была не... Не помню.
— В восемьдесят первом мы впервые поехали в отпуск на море. Не помнишь? Кофе на террасе у пирса. Номер с водой по расписанию, вечером, как назло, горячую отключали, ты говорил, что это происки... Неужели не помнишь?
Ну вот ещё, у меня пока не склероз.
— Ну, насколько я помню, эти происки нам ни разу не помешали, — улыбнулся я. — Я правильно помню?
— Ни разу, — подтвердила Наташа, прижалась сильнее, помолчала. — Потом ездили ещё несколько раз, и с Владиком тоже, — усмехнулась. — Кстати, и тогда не мешало. Серёжа, ты помнишь, когда мы последний раз были на море?
Я растерялся. А когда, неужели?..
— Наташ, ну что ты? — мягко сказал я. — Война, бегство, жизнь ради одной цели... Сама знаешь.
— Мы купили квартиру семь лет назад, и давно не экономим на еде.
— Уже семь лет? — удивился я. — Быстро.
— Научившись выживать, мы разучились жить, — сказала Наташа.
Красиво. Небось, вычитала где-то. И не возразишь.
— Нам давно не по тридцать, — только не раздражаться, — и даже не по сорок.
— Но и не по семьдесят!
Я отвернулся.
— Кстати, ты чего хочешь увидеть в окнах?
Я напрягся.
— Нет, правда? Как появится сквер у моста, где мы целовались? Как пойдёт по Ленина трамвай, появится аллейка на Орджоникидзе? Заработает «Подкова»? Как ты снова сидишь с этюдником на крыше? — дёрнула меня за плечо, повернула. — Хочешь, милый?
— Хочу! — крикнул я. — Даже больше! Увидеть, как исчезнет тоннель, снова появятся на Ленина трамвайные кольца. Вспомнить, что было на месте «Чайки», хочу... Разве не интересно?
— Очень интересно. Но это ещё двадцать лет жизни.
— Не веришь, что проживу? — скривился я.
— Глупости не говори! — Наташа говорила по-прежнему тихо, только глаза сузились. — Верю и очень хочу. Хотя, если жить, как ты последние годы…
— Если ты про обои…
— Дались тебе эти обои! Серёжа, милый, ну нельзя же жить только прошлым?
— В пятьдесят семь есть будущее?
— Есть! — вот и она голос повысила. — Не хочу так! Не хочу, чтоб ты сидел часами как истукан. Не хочу, чтоб ты ничем больше не интересовался, чтоб у тебя были такие глаза.
— Какие?
— Такие! Будто спишь! Серёжа, ты хочешь просидеть перед ними, — взмахнула рукой, — двадцать лет?
Это что у неё, слёзы? Ну, зачем?
— Наташенька, — я обнял её, прижался щекой, заговорил быстро-быстро: — Тише, тсс, всё хорошо… Ты не понимаешь… Тсс! Не понимаешь. Для чего-то же это было надо… Не просто так я их нарисовал… тише… Будущее, прошлое, какой-то должен быть смысл…Что они в моей… в нашей жизни? Что с тобой?
Она смеялась. Плакала и смеялась. Слёзы текли из ненакрашенных глаз, капали мне на руку. Тёплые.
— Что они в нашей жиз…ни? Ты не знаешь?! — и почти спокойно: — Пусти.
Встала, посмотрела на меня мокрыми глазами, странно посмотрела.
— Не знаешь?
Медленно протянула руку к стене, тонкий ноготь упёрся в стекло. Точно там, где надо, куда метил.
Ровное, даже аккуратное отверстие. Дырка. Дырка в рисунке, дырка в листе формата А3.
— А это что, помнишь? — ноготь стучит по стеклу, — А это? Это? Это?
В каждом окне по два симметричных отверстия, в каждом рисунке по две дырки. Если все шесть сложить вместе и свернуть пополам, все эти отверстия превратятся в одно. Сквозное.
— Вспоминай? Ну!
Глаза закрывает пелена. Нет, это дым. Чёрный январский дым девяносто пятого.
Тишина наступает внезапно. В ушах ещё эхо выстрелов и взрывов. Дома в начале улицы горят, дома напротив горят, дом рядом горит. Скоро и наш. Надо уходить. Срочно, пока затишье. Сумки готовы. Быстро вылезаем из подвала, поднимается в дом, оглядываемся. Окно уже дымит. Всё, уходим! «Папа, — кричит Владик, — а рисунки?» Отмахиваюсь, выталкиваю его на улицу. Быстрей! Асфальт усеян срезанными ветками, кирпичами, битым стеклом, осколками. Железо, хищное смертельное железо. Наташа спотыкается, подхватываю. Что она там увидела? На асфальте люди, лежат, много. Люди? Нет, это уже не люди, трупы. Вперёд! Не смотреть! Быстрей! Выбегаем на Ленина, останавливаемся. Оборачиваюсь назад — в последний раз. Город раскрашен в два цвета — грязно-белый и багрово-чёрный. Грязно-белый снег с чёрными пятнами копоти и багрово-чёрный дым с алыми языками пламени. Над Горисполкомом синеет кусок неба. Маленький, как осколок фугаса. В проёме окна что-то сверкает. Не думая, делаю шаг вперёд и вправо, заслоняю Наташу и Владика. Резкий толчок в грудь, склоняю взгляд, успеваю увидеть красное пятно на пальто, успеваю глотнуть воздух. Январский грозненский воздух. Последний раз.
Я в кресле, сердце стучит отчаянными пулемётными очередями.
— Вспоминай! — требует Наташа.
Что это было? Я вспомнил? Нет, это было не так! А как?
В глазах чёрный январский дым.
Тишина наступает внезапно. В ушах ещё эхо выстрелов и взрывов. Дома в начале улицы горят, дома напротив горят, дом рядом горит. Скоро и наш. Надо уходить. Срочно, пока затишье. Сумки готовы. Быстро вылезаем из подвала, поднимается в дом, оглядываемся. Окно уже горит. Уходим! «Папа, — кричит Владик, — а рисунки?» Секунду стою, хватаю рисунки, сгибаю пополам, сую за пазуху. Быстрей! Асфальт усеян срезанными ветками, кирпичами, битым стеклом, осколками. Железо, хищное смертельное железо. Наташа спотыкается, подхватываю. Что там? На асфальте люди, лежат, много. Люди? Оторванные руки, ноги, уже не люди — трупы. Вперёд! Не смотреть! Быстрей! Выбегаем на Ленина, останавливаемся. Оборачиваюсь назад — в последний раз. Город раскрашен в два цвета — грязно-белый и багрово-чёрный. Грязно-белый снег с чёрными пятнами копоти и багрово-чёрный дым с алыми языками пламени. Над Горисполкомом синеет кусок неба. Маленький, как осколок прошлого. В проёме окна что-то сверкает. Не думая, делаю шаг вперёд и вправо, заслоняю Наташу и Владика. Резкий толчок в грудь, больно. Бежим! Во двор! Останавливаемся в арке. Глаза Огромные глаза Наташи, почти чёрные. Что там? Склоняю взгляд: в пальто дырка, слева, где сердце. Расстёгиваюсь, руки дрожат. Рисунки пробиты, маленькое аккуратное отверстие. Вытаскиваю, и на чёрно-белый асфальт падает пуля. Длинная, красивая, уставшая. «Папа, — шепчет Владик, — это твои рисунки её остановили».
Я снова в кресле. Дым рассеивается, сердце стучит.
— Вспомнил? — Наташины глаза приближаются, заслоняют рисунки, заслоняют всё. — Вот, что они в нашей жизни, вот главное! Или думаешь, что мы б смогли без тебя?..
Я киваю, спохватываюсь, отрицательно машу головой. Наташа улыбается, глаза ещё ближе, ресницы опускаются. Губы солёные, наверное, от слёз.
 
-------------------------------------------------------
 
Я встаю, плетусь на кухню, пью чай, возвращаюсь. В комнате задёрнуты шторы, светят специально подобранные лампы. Распахиваю шторы, выключаю свет. Надо же, при дневном свете мои рисунки ничуть не хуже!
Окна в четверть листа ватмана, окна формата А3. Полное ощущение, что стоит туда заглянуть, стоит пересечь невидимую грань и очутишься там, в давно исчезнувшем мире. В городе, которого нет.
Вот он. Там тоже светит солнце. Небо высокое и чистое до прозрачности. Лишь над Карпинским курганом и за телевышкой притаились облака. В городе, похоже, недавно прошёл дождь, смыл пыль и вчерашние заботы. Искрится бликами Сунжа.
На каждом рисунке по две симметричных дырки, каждое окно пробито навылет. Сколько я потратил сил, чтоб их не замечать, почти добился этого. Зря. Всё-таки человек не страус.
Смотреть в мои окна можно долго, они затягивают. И я ещё посмотрю. Потом. А пока мне надо кое-что сделать. Найти и вытащить с антресолей обои. Где-то точно был клей, совсем забыл где, придётся поискать. До прихода Наташи хорошо бы очистить и вымыть стену. Но если не успею, ничего страшного — закончим вдвоём.
Снимаю рисунки со стены, убираю в шкаф. Прежде чем закрыть дверцу, смотрю ещё раз.
Да, конечно, ночью был дождь, кое-где ещё лужи. С Партизанской на Ленина выворачивает трамвайчик, я почти слышу недовольный скрип. Пыхтя взбирается на узенький мост длинный Икарус. Конечно, это семёрка с самодовольной надписью «Утро гор». Фонтан в Лермонтовском сквере ещё не включили. Куда-то, куда он и сам забыл, зовёт каменный Ленин, и шумят клёны аллейки на проспекте Орджоникидзе.
Ничего этого в окнах нет. Пока нет, но будет. Лет через пять, через семь. Обязательно будет. И я это всё увижу. Теперь у меня нет сомнений.
 
 
 

 
 



 




 




 





 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
 
 
Cвидетельство о публикации 482322 © Константин Семёнов 02.06.15 13:30

Комментарии к произведению 10 (10)

Комментарий неавторизованного посетителя

Спасибо!

  • Wotti
  • 21.04.2016 в 21:58

Костя, привет

Не пойму - мои письма у тебя в спам уходят? wotti111@gmail.com

Замечательный рассказ... Костя, Ты остаёшься самим собой. Каждый раз добавляется что-то новое в стиле письма, но почерк твой. Спасибо за рассказ!

Комментарий неавторизованного посетителя

Старался.))

Здорово!

Прочитал на одном дыхании.

Долго ждал Ваших новинок и вот, ожидания окупились сторицей!

Очень сильное произведение.

Чувства, которые меня охватили даже нельзя назвать сопереживанием.

Это что-то большее, как будто прожил все вместе с Вашим героем.

Вы, действительно, в этом произведении блеснули новой гранью.

Все Вам удалось.

Спасибо за творчество!

О!.. Когдa читaтeль проживaeт вмeстe с ЛГ - это, нa мой взгляд, то, о чём только можeт мeчтaть любой aвтор.

Спaсибо!

Хотел немного дополнить.

Этим рассказом Вы ответили на мой давний Вам вопрос: "Хотели бы Вы увидеть прошлое и сравнить его с настоящим?". Теперь я понимаю, что стоит взглянуть (переместиться?!) в прошлое, чтобы не оценить сегодняшнее, настоящее, а посмотреть в будущее! Без страха и фобий.

Ощутить то, что остается после тебя.

Твоим детям и внукам. Ради чего стоит жить. То, что можешь "передать" другим.

Чтобы твои внуки увидели в "луге - бескрайнее поле", "овраг - скрывал за каждым поворотом загадку"... Главное, чтобы Мы это помнили и в нас это жило.

Тогда мы сможем это донести до наших внуков. Воплотить в них наши мечты и устремления...

И я обязательно посещу те места, которые мне дороги, как память о юности, и безудержном счастье, которое захлестывало меня... много-много лет назад...

Спасибо,что заставили над этим задуматься и прояснить для себя те вопросы, которые роились внутри меня и требовали ответа.

С нетерпением, буду ждать Ваших следующих произведений.

Может это звучит несколько высокопарно, но я могу с уверенностью сказать, что я поклонник Вашего творчества. Буду с нетерпением ждать Ваших новых произведений.

Теперь Вы мой должник! (Шучу, конечно. Но Вы меня "приручили" и не можете просто так бросить!).

Пишите! Творческих удач!

Комментарий неавторизованного посетителя

Спасибо!

Комментарий неавторизованного посетителя

А стоят ли такие "возвращения" благодарности?.. Не уверен.

Комментарий неавторизованного посетителя

Спасибо, Ира! Как я мог без этих мест? Не мог.

По мне это лучшее у тебя.

Ты так ранее не писал.

Что-то неуловимо изменилось в твоём стиле в этом рассказе, а что, никак не могу ухватить и сформулировать.

Как говорят коммунисты, произошел спонтанный количественно-качественный переход. ;-)

При такой теме и объёме тебе удалось избежать занудства.

С самого начала меня подхватил интерес и привел к последней строчке.

Отлично!!!

Спасибо, Старый! Очень рад, что понравилось именно тебе.

А "спонтанный коммунистический переход" - вообще класс! )))

Костя, написано так, аж в груди что-то защемило! Думаю, если бы еще проиллюстрировать фотографиями тех времен, многих бы земляков за душу взяло. Молодец!

Думал об этом. Но тут хороши бы были большие общие планы, как на описываемых рисунках, а таких не нашёл. Спасибо, Сергей Николаевич.

Оно и понятно. Панорамных снимков в те годы не было, но разве мы могли предположить, что десятки тысяч наших соседей, друзей и знакомых будут сегодня не просто с ностальгией, а с болью в сердце вспоминать город нашего детства и юности!