• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Исторический роман
Форма:
-

Красный Крест.Атлантика.осень1920г

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Атлантика

Прощай, Нью-Йорк!
11 сентября Йомей Мару взял курс на Европу.
А вечером в первый же день плавания по Атлан­тическому океану вос­питатели устроили общее собрание колонии в трюме. Говорили долго и взволнованно.
- Ребята, мы победили! Йомей Мару идёт в Ко­пенгаген и в Петроград! Это урок нам на буду­щее, надо всегда держаться вместе...
И вот результат этого собрания.
“Резолюция.
1) Постановлено, что Колония детей и учителей верит слову предста­вителей Американского Крас­ного Креста и принимает их обещание, имея в виду, что оно означает, что дети будут возвраще­ны в Петроград без дальнейшего промедления.
2) Колония требует, чтобы это уведомление было отправлено Роди­тельскому комитету в Пет­роград через Советского представителя в Нью-Йорке Л. Мартенса. Колония информирована упо­мянутым пред­ставителем, что он охотно будет со­трудничать с Американским Крас­ным Крестом, чтобы сделать это возможным...
3) Постановлено, что Колония детей и учителей высоко ценит хоро­шую заботу и гостеприимство Американского Красного Креста по отношению к ним...
Резолюция подписана избранным на собрании Колонии Комитетом из пяти человек: С.Боброва, Е.Мазун, Ю.Заводчиков, Л.Дейбнер, О.Камен­ская.”
(запись в бортовом журнале Йомей Мару).
Из этих пятерых членов избранного комитета только двое воспита­телей: Серафима Викторовна Боброва и Евгения Андреевна Мазун, а остальные трое - дети, хотя уже восемнадцатилетние дети.
Райли Аллена огорчил и обидел не столько сам детский бунт. После от­плытия обнаружилось, что на борт не явились семнадцать пленных австрийц­ев и венгров, подписавших контракт ещё во Владивостоке, - об­служивающий персонал ко­лонии. И Аллен никак не мог наказать их за невы­полнение этого контракта. Всем оставшимся придётся работать с удвоенной энергией весь ат­лантический переход. Ко всем заботам и несчас­тьям, свалившимся на голову Райли, этого муже­ственного человека, прибавилась ещё эта. Он подолгу стоял под дождём на палубе, обдумы­вая мотивы человеческих поступков.
Вскоре после отъезда колонии, в декабре 1920 года Людвига Мартенса обвинили в подрывной деятельности и выслали из Америки. Мартенс уехал в Москву.
Атлантический океан.
Сентябрьская Атлантика встретила Йомей Мару затяжными дождями и сильной качкой. В обед та­релка уезжала из рук без разрешения хозяи­на на край стола, а потом сама по себе возвращалась, но уже без супа. Почти все дети и педагоги лежали в койках с морской болезнью. Кто переносил качку относительно хорошо, лёжа пел песни. Когда буря ра­зыгралась вовсю, и дождь хлестал по металлической обшивке корабля, в трюме стоял такой шум, что никакой песни было не слышно. Приходи­лось кричать изо всех сил. И кричали:
Раскинулось море широко,
И волны бушуют вдали.
Товарищ, мы едем далё-око...
Атлантический переход начался на грустной ноте: умерла воспитатель­ница Мария Гавриловна. Простуда, воспаление уха. Все дети понимали, что никто из них не застрахован от такой же судь­бы. Когда кончилась буря, на палубе снова прохо­дили похороны. На этот раз никому не запреща­лось присутствовать. Дети вынужденно ещё раз увидели печальный и торжественный обряд спус­кания в океан брезентового мешка с трупом. Каж­дый колонист словами и без слов молил бога, что­бы это была последняя смерть в колонии! Девоч­ки плакали навзрыд. Детскими голосами пели “вечную память”.
В октябре 1920 года ни Райли Аллен, ни руко­водтво АКК ещё не зна­ли, в какой порт высадят петроградских детей. А пароход шёл к Бресту, Франция. В Брест Йомей Мару вёз груз для атлан­тического отделения АКК.

Судьба по-прежнему неясна.
Последний праздник устроили американцы рус­ским детям на Йомей Мару 30 сентября 1920 года, последний бал на палубе Йомей Мару. Име­нины. Вера, Надежда, Любовь и София. В этот день стояла хорошая погода. Океан, как будто для праздника, успокоился. На обед выставили шоко­лад, консервированные фрукты... Вечером на па­лубе организовали обязательные танцы. Но отношения колонистов с американцами, прежде дружелюбно прия­тельские, испортились после бунта в форте Водсворт.
Йомей Мару уже подходил к Бресту, а новый помощник Аллена всё не оставлял надежды убе­дить детей согласиться на жизнь во Франции. Он обещал высшее образование и хорошую жизнь в любом городе Фран­ции: в Бордо, в Париже, в Лионе... Видимо, он, владея информацией лучше, чем дети, знал, что ждёт их в России, а что во Франции. И жалел их. И не переставал убеждать. Договорённость с Францией всё ещё не была отменена, и АКК по-прежнему надеялся её выполнить.
На общем собрании колонистов, устроенном в связи с этой усиленной пропагандой, никто не за­хотел сходить на берег во Франции. Такое все­общее взаимоубеждение, взаимоупёртость часто бывает в тесном кол­лективе. Никто не думал о себе лично, думали только о колонии в це­лом. При подходе к Бресту по кораблю прошёл слух, что Йомей Мару везёт оружие для Франции. Опять собирали собрание, обсуждали серьёзность момента. Но так ничего и не решили. Да и что они могли сделать, эти мальчики и девочки, даже если бы это оказалось правдой?
В этот осенний переход через Атлантику дети взрослели особенно ин­тенсивно. Каждый заново переживал день протеста в Нью-Йорке и своё участие или безучастие в этом протесте. Дети перестали жить сего­дняшним днём, танцами и удовольствиями. Они стали задумываться о буду­щем. О своей судьбе, которая по-прежнему оста­валась неясной. Может быть, таким настроениям способствовал длительный шторм и холод осен­ней Атлантики.
В океане красные разведчики терпели одну по­терю за другой. Весь неустойчивый элемент один за другим стал уходить из красной дружи­ны. Са­мый верный стягоносец Аполлоний Воробьёв и тот убежал из форта Стейтен Айленд перед са­мым отплытием и остался в Америке. У Вали Цауне осталось в подчинении шестнадцать чело­век. Похоже, старшие мальчики, победив в Нью-Йорке, сразу же стали сомневаться в целесообраз­ности этой своей победы. Не придумав ничего другого, Валя решил закру­тить гайки, то есть усилить дисциплину в дружи­не.
“Приказ №2 по дружине Красных Разведчиков. Атлантика.
В случае недисциплинированности, нас станет меньше, так как из на­ших рядов такие будут ис­ключаться. Разведчикам Е.Хвостикову и Г.Зуе­ву объявляется предупреждение”.
Этот приказ был вызван тем, что разведчики Женя Хвостиков и Гена Зуев не встали, когда в скаутский закуток трюма вошёл Валя Цауне, а продолжали разговаривать без его разрешения. Валя объявил им преду­преждение. Это своим-то ближайшим соратникам, которые первые поддерж­али его в борьбе против Новицкого! Вот так-то! На корабле в миниатюре разыгрывалась будущая трагедия победивших большевиков.
Барл Брэмхолл, узнав о совещаниях и приказах красных разведчиков, снова строго настрого рас­порядился прекратить всякие тайные встречи, о которых не извещают администрацию АКК. И запретил почему-то петь Интернационал. Совсем не педагогичный поступок - песню запре­тить нельзя. Видимо, Барл, со дня своего назначения относившийся к детям с открытой душой и с любовью, тоже остался недоволен и оскорблён их протестом в форте Водсворт. И это запрещение пения Ин­тернационала с его стороны чисто по-человечески понятно. Валя Цауне ответил на это запрещение следующим приказом.
“Приказ №6. Секретно. Срочно. Сентябрь 1920 года. Атлантический океан.
Находя возмутительным сообщение мистера Брэмхолла, считая его за факт насилия к детям и организа­ции юных разведчиков, я официально подчиняюсь распо­ряжению американской администрации, но при первой возможности начинаю тайные занятия.
Приказываю Наде Каретниковой и Зине Гамазо­вой быть готовыми к приходу ко мне для выяснения даль­нейшего положения.
Начальник интершколы: В. Цауне
Секретарь: Э. Гольдман”.
Этот приказ приведён мною дословно только для показа трудностей роста Вали Цауне, этой сильной по-большевистски настроенной лично­сти. Он действительно рос вверх, как дуб, а не стелился по земле, как плакучая ива. Прошу чита­телей не придавать значения двусмысленно­стям. Это просто-напросто косноязычие в попытке пи­сать приказы жёстким официальным языком.
Воспоминания.
Нина лежала в трюме в самой верхней койке, почти не вставая, и ду­мала только об одном. Толь­ко о нём....
...Ночная суматоха в редакции газеты. Удивлён­но округлившиеся глаза Александра при её появ­лении в редакции.
- Нина?! Что-нибудь случилось?
- Да! Мы уезжаем завтра. Втихаря! Чтобы не влезли посторонние. Они нарушили своё обеща­ние сразу же после того, как его дали.
- Это нужно немедленно включить в сегодняш­ний номер! - заволновался Александр, - Но... Как вам удалось прибежать?
- Это неважно. Александр! Я не поеду с ними! Я остаюсь в Нью-Йор­ке!
- Почему?!
Нина молчала. И только глаза, её выразитель­ные чёрные глаза говори­ли яснее ясного, почему. Александр вдруг почувствовал, как уколола его сердце жалость и нежность к этой девочке, к этому ребёнку, совсем не знающему жизни. Что ждёт её в Нью-Йорке? Одну, без средств к суще­ствованию, без семьи и покровительства своего клана? Она даже не представляет всего этого, всех сложностей одинокой жизни в большом городе. Надо срочно предотвратить её побег из колонии!
Нинины огромные чёрные глаза смотрели пря­мо ему в душу и, каза­лось, читали по лицу всё, что он о ней думал.
- Александр, вы же собираетесь в Россию, вот и поедем вместе. Я буду вам помогать здесь, чем только смогу!
Он понял, наконец. Девочка, конечно, прелест­на, но сейчас она была бы для него слишком большой обузой. А именно сейчас-то он и не мог себе этого позволить. Одно дело пробираться в Россию одному, а другое дело с... неизвестно, с кем, с этим ребёнком.
Пока все эти мысли мелькали в его голове, Нина продолжала неотрыв­но смотреть ему в глаза. Она поняла всё прежде, чем он решил, какие слова бу­дет ей говорить.
- Нина, дело в том... - начал он нерешительно.
Она молниеносным движением поднялась на цыпочки и закрыла ему рот ладошкой.
- Ничего не надо говорить. Проводите меня на пристань.
...И вот о том, как они стояли на пристани и прощались, Нина и дума­ла теперь день и ночь в трюме Йомей Мару. Всё её тело хранило память о его руках и губах. И о том, как его сердце сильно и взволнованно би­лось, ухало рядом с её грудью. А в ушах всё ещё звучал его прерыви­стый шёпот:
- Нина, я приеду к вам в Петроград! Я обяза­тельно приеду! Ждите меня, Нина!
В холодный и штормовой атлантический пере­ход на Йомей Мару в его трюме делать было со­всем нечего, только вспоминать о прошлом, со­всем недавнем прошлом и о переживаниях, свя­занных с ним.

“Вспоминай, дорогая Ниночка, Русский остров, когда приезжали скау­ты Второй Владивостокской дружины. Парады, после ужина беседы у костра. Вспомни также американских герльскаутов, пер­вую встречу в зоологическом саду.
Сейчас мы едем в Петроград к своим родите­лям.
Помни же свой девиз: “будь готов!”
От Е. Соколовой. Йомей Мару. 16 сентября 1920 года”.
(из альбома Нины)

И Лена Соколова, и другие девочки задумались о том, что осталось позади, и о том неизвестном, что ждало впереди.
Тоня, как всегда, лежала в соседней с Ниной койке и ждала, что подру­га расскажет ей о своей последней встрече с Александром.
- Нина!? А он тебя целовал? - не выдержала она долгого молчания.
Нина молча кивнула головой. Ну вот, сейчас-то и начнёт всё рассказы­вать, подумала Тоня. Но Нина молчала, а потом снова погрузилась в свои воспоминания.

"Нина, не бойтесь мыслить и следовать в жизни своим мыслям, а не чужим.
Е. Мазун. 6 октября 1920 г. Jомей Мару"
(из дневника Нины)

Франция.
Порт Бреста выглядел невзрачно со стороны моря. Возле пристани воду покрывала густая неф­тяная плёнка. На корабль для встречи с рус­скими детьми приехал мэр города Бреста. Опять предлагали всем, кто хочет, остаться во Франции. Не захотел никто. Тут уже сработал принцип противодействия - чем больше их убеждали, как хорошо во Франции, тем сильнее им казалось, что это об­ман. Дети уже поняли, что их единственное спасение быть вместе, все за од­ного. Наконец, поняли и взрослые, что это упор­ство не поколебать, что раз дети так дружны, то разделить их будет трудно.
Никто не приглашал детей ни в гости, ни на концерты, как это было в Америке и в Японии. Ни один мальчик не сошёл в Бресте с корабля. Мальчиков заперли в трюме. А девочек всё-таки высаживали на берег. Зачем высаживали? Неизвестно. Просто раз­мяться? Или всё ещё надеялись увезти их в Бор­до? Дети потребовали, чтобы их оградили от порта. Их закрыли в каком-то решётчатом пакгаузе, в ко­тором прежде хранился фураж. В углу были нава­лены кучи сена. Маленькие девочки стали кувыр­каться на этом сене. Чтобы дети не сильно шали­ли, Брэмхолл распорядился распако­вать коробки с шерстяными нитками и принести им спицы и нитки. И вот так они сидели за решёткой в порту Бре­ста и вязали, а через решётку на них глядели местные французские мальчишки, каких много в каждом порту, и дразнились, показывали носики. Девочки в большинстве своём неплохо знали французский язык и понимали всё, что о них го­ворилось за решёткой. А говорилось снова, что это дети русских графов и баронов. Именно это и вызывало такое любопытство местных мальчи­шек.
На борт Йомей Мару для встречи с Алленом поднялся полковник Олдс, ответственный за под­готовку лагеря в Бордо для детей. Он привёз не только фотографии домиков, но и вырезки из французских газет. В каждой газете рассказывалось о голоде в России, а особенно в Петро­граде, о страшном санитарном состоянии Петрограда.
- Дети вернутся к тому, от чего бежали, - уныло констатировал он в разговоре с Алленом. - Но переубедить их я никак не мог.
- А вы поставьте себя на их место, - отвечал Ал­лен, - дети два с поло­виной года не видели роди­телей.
Но полковник Олдс был убеждён, что Франция - наилучшее место для русских детей, что их надо увезти в Бордо, хотя бы обманом, хотя бы силой. И Аллен не мог переубедить его. Райли Аллен и сам сомневался в верности свое­го решения - везти де­тей в Петроград. Но он каж­дый день видел этих детей, он знал, как дав­но и сильно хотят они попасть домой к родителям. И не соглашался ни на какое применение силы.
Разгрузка заняла не больше нескольких часов. Когда девочкам снова разрешили взойти на борт Йомей Мару, они бросились на трап толпой. Мальчики вышли из трюма на палубу встречать своих сестёр. Стоял наивысший момент прилива, волны за­хлёстывали набережную. (Приливы тут достига­ют нескольких метров.) Какая-то маленькая де­вочка, уже почти забравшись на палубу, не удер­жалась и под перилами трапа соскользнула в воду.
Витя с Серёжей Лопухиным стояли в толпе на палубе почти у входно­го трапа. Вдруг Серёжа вы­рвался и бросился прямо в одежде вниз голо­вой в грязную воду Брестского порта, покрытую тол­стой нефтяной плёнкой. Потом вынырнул с девоч­кой на спине. Витю оттеснили к бор­ту, он смот­рел из-за спин колонистов, как Серёжа поднимался по трапу с девочкой на руках, и с него лились струи чёрной грязной воды. Витя разыскал друга только в бане - закутке, отгороженном в трюме для мы­тья.
- Серёжка, как ты? Зачем ты нырнул-то? Разве это твоя сестра?
- Нет. Ну и что? Это же наша девочка!
- Нахлебался грязи? Да?
- Да уж. Тут тебе не Пышма, не Урал. Тут как в помойке. Я под водой глаз не мог открыть, я её наощупь нашёл. Ты узнай там, жива девчонка-то? Вот она наглоталась, так наглоталась этой грязи.
Девочка осталась жива.
Нескольких ребят в Бресте встретили родители, вовремя эмигрировав­шие из России во Францию. И забрали из колонии себе, в семью. Оказа­лось, что никто их во Франции за военнопленных не держал, они сво­бодно передвигались по стране. Но этот факт уже никак сознание коло­нистов не изменил. Колония хоть и понемногу, но теряла и теряла своих членов. Остались во Франции ожи­дать визы даже несколько русских медсестёр и нянечек.

Балтийское море.
Ла-Манш прошли в густом тумане. В одном ме­сте даже сели на мель, но всё окончилось благо­получно. Японская команда знала своё дело. В Северном море волнение достигло семи бал­лов. И опять все лежали в койках с морской бо­лезнью, казалось бы, уже привычной, но всё равно переносимой с трудом. В Килльском канале стоял туман невиданной плотности. Вытянув руку, невозможно было уви­деть собственные пальцы. Шли под непре­рывный гром рынды или гудков.
Здесь трудная колонистская жизнь осложнилась ещё и тем, что прихо­дилось всё время сидеть в трюме, на палубе сильно похолодало. Япон­цы, не привыкшие к холоду и к такому климату, очень мёрзли. В этот последний переход колонисты пре­исполнились особой благодарностью к японским матросам, так долго и беспроблемно катавшим их практиче­ски вокруг всего земного шара. В Север­ном море, когда стало особенно холодно, девочки дарили японцам тёплые шерстяные свитера.
По радио всё ещё шли переговоры американцев с Копенгагеном. Но датское правительство отка­зывалось принять русских детей.
В Балтийском море японская команда забастова­ла. Японцы наотрез отказались идти в Петроград по Финскому заливу, побоявшись оказать­ся в плену в России. Отговаривались они тем, что в Финском заливе много мин. На рейде Хельсингфорса Йомей Мару простоял все четыре дня этой забастовки, а каждые сутки фрахта корабля обходились АКК в пять тысяч долларов. По тем временам это были огромные деньги.
Детей же всё это мало касалось, и они беспечно разгуливали по палу­бе, наслаждаясь последними осенними ясными деньками. С борта ко­рабля бух­та Хельсинки показалась ребятам самой красивой из всех уви­денных.
И все четыре дня шли переговоры по радио со Стокгольмом, Хельсингфорсом и Ревелем (Талли­ном) о том, где высадить детей. Ни финское, ни шведское, ни эстонское правительства не давали согласия. Дипломатические отношения у Амери­ки с Эстонией, Швецией и Фин­ляндией складыва­лись трудно. Детям ничего не сообщали. Ситуация казалась тупиковой. И в какой-то момент Райли Аллен хо­тел уже вернуться назад в Брест. Наконец, по­лучили согласие от финского правительства, но высадка разрешалась не в Хельсинки, а в Койви­сто (Приморск).

Cвидетельство о публикации 477647 © Ксения Косур 01.04.15 17:46