• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
-

Красный Крест.Ноев ковчег.лето1920г

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
ЧАСТЬ 5.
Ноев ковчег.

Прощай, Россия!
Итак, в порту Владивостока стоял Йомей Мару, двухмачтовый уголь­щик водоизмещением в де­сять тысяч тонн. Фрахт стоил АКК четыре с поло­виной тысячи долларов в день. Первые сто тысяч до Сан-Францис­ко капитан требовал немедленно и только в долларах.
У АКК оставался ещё какой-то запас денег в царских рублях и ассиг­нациях. Брэмхолл знал, что после отъезда в Америку эти деньги ни ему, ни колонии уже никогда не пригодятся. Во Влади­востоке, занятом япон­цами, поменять их на дол­лары было невозможно. Пока капитан Йомей Мару занимался на острове Хоккайдо ремонтом и переоборудованием своего судна, Брэмхолл от­правился в Порт-Артур, а затем в Харбин, в горо­да, переполненные русскими беженцами, которые ещё надеялись на восстановление порядка в Рос­сии и возвращение на Родину. Вот им-то и соби­рался Брэмхолл продать изъятые из обращения русские деньги. За доллары. На рынке. Понемногу, чтобы не сбить курса. В общем, Брэмхолл действовал с чисто американским мастерством и деловой хваткой.
Корабль наскоро отмыли и переоборудовали под пассажирское судно. В трюмах, разделённых перегородками, установили в три яруса койки. На каждой койке лежало чистое бельё и пробковые пояса. Большего американцы не смогли сделать для детей в условиях спешки.
Ребятам пришлось много времени провести на Йомей Мару, на желез­ной, наклонённой к бортам палубе. Вдоль бортов расположились каюты ком­состава, предназначенные сейчас для админи­страции АКК. На фок-мачте развевался японский флаг, на грот-мачте - американский. С двух сто­рон трубы, расположенной между мачтами, на­рисовали знаки АКК. По обоим бортам шли длинные надписи на английском и японском язы­ках “Американский Красный Крест”.
Загрузили камбуз и склады продовольствием, наполнили угольные ямы, не забыли взять допол­нительно пять тысяч тонн сахара, который можно будет продать в Нью-Йорке и частично компенси­ровать затраты на перевозку детей.
И началась погрузка ребят на Йомей Мару. Ко­манда судна была цели­ком японская. Американцы и русские дети - только пассажиры. Вместе с вос­питателями и обслуживающим персоналом пасса­жиров набралось около тысячи человек.
Капитан Ояхара (в некоторых воспоминаниях Каяхара) - солидный молодой японец - появился перед колонистами на палубе в белом ко­стюме с золотыми нашивками на рукавах и пробковым шлeмом на голо­ве. Он улыбался, объяснялся на английском языке, а когда не мог - же­стами.
22 июля 1920 года Йомей Мару ушёл из Влади­востока. Все ребятишки высыпали на палубу и прощались с городом, где они прожили целый год. И прожили неплохо. Они это почувствовали только при расстава­нии, когда смотрели на прожи­тое уже как бы издали, с палубы отходящег­о корабля.
Владивосток для них символизировал Россию. Сейчас они покидали свою страну и, несмотря на ожидание чудес путешествия, никто не знал, что им предстоит даже в самом ближайшем будущем.
Пока они находились в России, на своей земле, все мечтали когда-нибудь любым способом, хоть пешком по шпалам, добраться до дома, до Петрограда. Эта реально не осуществимая мечта подсознательно жила в каждой душе.
Сейчас они отдавали себя полностью во власть судьбы. Они станови­лись совершенно бесправны­ми людьми, игрушками в руках АКК. И все вос­питатели, да и многие старшие колонисты это прекрасно понимали. Ну а выбор-то был ли? Только пешком по шпалам. От Владивостока до Петрограда. Сквозь японские кордоны, без денег, без оружия... Выбора, можно сказать, что не было. И понимали это не только русские воспита­тели, но и Райли Аллен.
Нина бегала где-то с девочками, со своими подругами. Витя о ней не думал. Он стоял на па­лубе, держа за руку Женю Заработкина. Этот де­вятнадцатилетний парень, всего на семь лет стар­ше его самого, стал для Вити за последние два года и отцом, и старшим братом, и учителем му­зыки, и учителем жизни. Витя чувствовал себя спокойно и уверенно только в присутствии Жени.
Опершись о борт, стоял на палубе и Борис Ген­рихович Ольдерогге. Из головы у него не выходи­ло соглашение, которое он подписал с АКК. Он выучил его наизусть, прежде чем подписать. Райли Аллен откровенно пользовался безвыход­ным положением русских воспитателей. Иначе вряд ли кто-то из них подписал бы такое соглаше­ние.
В нём каждый подписавший обязывался отка­заться от предъявления претензий к АКК:
1) за потерю жизни или имущества;
2) за изменение конечного пункта поездки;
3) за отчисление со службы.
В то же время каждый соглашался признать рас­чётом за свою службу право проезда и содержа­ния в пути, а после получения уведомления о том, что его служба больше не нужна, немедленно уда­литься со своим багажом.
Что же обещал АКК русским воспитателям по этому соглашению? Всего лишь постараться до­ставить их из Владивостока в Петроград и в пути предоставить право пользоваться столом и меди­цинской помощью.
Из этого соглашения следовало, что воспита­телей могли привезти куда угодно, выгнать в лю­бой момент и даже лишить жизни. Это соглаше­ние превращало воспитателей из людей в живой груз, причём груз, не пред­ставляющий ценности. Гораздо важнее был сахар, загруженный в трю­мы и предназначенный для продажи в Нью-Йорке. В соглашении никто из них даже не назывался ра­ботником колонии. Стояла всего лишь фа­милия и имя. Как кличка какого-нибудь племенного жи­вотного.
Зачем же Райли Аллен так унизил людей, с кото­рыми он вместе работал последнюю зиму? Неу­жели он думал, что после возвращения в Пет­роград кто-нибудь станет предъявлять к АКК пре­тензии по поводу утраченного имущества? Со­здаётся впечатление, что русские воспитатели были ему больше не нужны. Более того, они ему мешали. Все старания за год, проведённый во Владивостоке, полностью заменить их австрий­цами и американскими волонтёрами не имели успеха. Воспитатели не бросили детей. Они ра­ботали за одно обещание жалованья. Даже вовсе без жалованья. Но не оставили детей.
Самое интересное, что такие же соглашения подписали и амери­канские работники АКК. Доктор Коултер, мистер Вудс, даже Барл Брэм­холл. И они сочли это нормальным.
Но американцы, англичане, чехи и австрийцы могли уволиться и остаться в любой стране, они просто работали в АКК, они не чувствова­ли от­ветственности за детей так, как чувствовали это русские воспита­тели, которые в любом случае остались бы с детьми до конца. Но контракт ли­шил их возможности бороться за детей, решать их судьбу, даже просто высказывать своё мнение. Чуть что, их сразу же увольняли. Как Симонова во Владивостоке.
А среди обслуживающего персонала (чехов и австрийцев, в основном) был даже конкурс за право подписать этот контракт, поскольку он да­вал хоть какую-то надежду вернуться домой, в Европу. Вот так-то!
На этом месте мне хочется просто помолиться.
Боже, спаси и сохрани нас от необходимости подписывать хоть когда-нибудь в жизни такой контракт!
Дети сразу же обозвали свой корабль “Ноев ков­чег”.
Утром вся тысячная орава ребятишек высыпала на палубу и под руко­водством мистера Вудса де­лала зарядку, гимнастику, потом завтракала в трюме, а потом...
Чем, вы думаете, занимались дети во время пла­вания? Они продолжа­ли образование! Посреди трюма на привинченных к полу столах и ска­мьях, несмотря на страшную тесноту, дети продолжали учиться. Они занимались музыкой, русским язы­ком, английским, медициной. Вот то­гда-то и понеслось донесение в штаб АКК: “Русские дети не прекраща­ют учиться ни при каких обстоятель­ствах”.
К концу поездки многие дети получили меди­цинские дипломы АКК. Они стали готовыми ква­лифицированными медсёстрами, прошедшими не только уроки на курсах, но и практику в госпита­лях Ирбита и Владивостока, и даже у себя на ко­рабле.
Во время работы в колонии Райли Аллен полу­чил редчайшую возмож­ность сравнивать поведе­ние детей русских и американских. Его наблюдат­ельность достойна всяческих похвал. Например, он заметил, что русские дети гораздо более возбудимы, чем американские, их гораз­до труднее вечером уложить спать.
Теперь бы сказали, что среди русских больше сов, а среди американ­цев больше жаворонков.
“...грудью своей океан рассекая,
Вот Йомей Мару плывёт.
Тысячу, в собственном брюхе таская,
Он дармоедов везёт”.
(Это песня неизвестного барда с “Ноева ковче­га”.
Мелодия, увы, тоже неизвестна.)

Муроран
“Ноев ковчег” взял курс на Муроран. Япония. Хоккайдо.
В Муроране встретили русских детей с Йомей Мару очень радушно.
Этот факт не очень понятен, но это факт. Конеч­но, Йомей Мару был японским судном. Но на этом судне АМЕРИКАНСКАЯ организация уво­зила РУССКИХ детей от ЯПОНСКОЙ оккупации Дальнего Востока.
Япония поразила детей своей необычностью. Рикши* на улицах Му­рорана... Маленькие дети, сидящие в сумках за спиной у женщин... Со­всем другой мир! Ели здесь прямо на ступеньках у вхо­да в дом и не ложками, а палочками.

* - Рикша — человек, впряжённый в коляску вместо лошади

Дома здесь строились с очень тонкими стенка­ми. Частые землетрясения приучили японцев не очень заботиться о прочности дома. Естественно, у русских людей сразу же возникал вопрос: а как же в таких домах жить зимой? Но японцы предпо­читали мёрзнуть зимой, но не тратиться на прочное жильё, которое всё равно при землетря­сении будет разрушено. Совершенно не­знакомая нам жизненная философия.
Детям устроили экскурсию по городу. Показали японскую школу. В школе на концерте местные мальчики продемонстрировали японскую борьбу дзюдо и джиу-джитсу.
Девочкам дарили подарки - гребешки, платочки, соломенные шляпки с лентами. Они надолго зара­зились японской модой на кимоно. С само­го нача­ла американского патронажа над колонией девоч­ки шили себе одежду сами. После посещения Му­рорана на “Ноевом ковчеге” стали шить платья исключительно фасона кимоно. Появилась как будто новая униформа - кимоно в голубую и белую полоску из ткани цвета американского флага.
Концерт японских школьников даже включал русские песни в знак уважения к русским детям. Особенно смешными выглядели русские танцы в исполнении японских девочек.
Нина вместе с другими девочками еле сдержи­валась, чтобы не смеять­ся. Наконец, закрыв рот рукой и уткнувшись лицом в плечо Тони, всё-таки рассмеялась и сказала:
- Ой, не могу, ой, потеха! Они же не могут по-русски притопнуть и широко взмахнуть руками. Они просто вежливо разводят ручками, ой, не могу!...
По тому, с какой подробностью дети продолжа­ли описывать все посе­щаемые города, я делаю вывод, насколько сильно им внушили, что вся эта поездка на корабле Йомей Мару задумана исключительно с целью показать им разные горо­да, только как прогулочная развлекательная поездка, экскурсия.

Великий или Тихий океан.
После выхода из порта Мурорана пароход шёл по совершенно не по­сещаемой судами части Ти­хого океана. За кораблём неслись акулы. Дети смотрели с палубы, как любая пустая бутылка, брошенная в море, тот­час исчезала в акульей па­сти.
Наконец, Тихий океан показал им свой нрав: на несколько дней судно попало в сильнейший шторм. Обеспокоенная японская команда бегала по палубе. Ребята же сидели в трюме, с детской беспечностью не осо­знавая опасности, и были со­вершенно спокойны. За исключением, ко­нечно, тех, кто страдал от морской болезни.
Витя все эти дни пролежал на своей нижней койке, с трудом перенося часы обеда и ужина. Есть он ничего не мог. Когда по трюму распро­странялся запах еды, ему становилось ещё хуже.
После шторма океан успокоился, вода стала на­поминать огромное зеркало, океан как бы оправ­дывался в своих шуточках и собирался под­твердить своё название. Великий или Тихий океан. Все выползли на па­лубу дышать свежим воздухом.
Витя стоял на верхней палубе вблизи рубки, вдыхал вкусный морской воздух и смотрел вперёд в безбрежную даль. Какие-то неведомые излучен­ия океана, воспринимаемые его душой, говорили о том, что здесь опасно, что глубина здесь очень велика. Огромное, трудно представи­мое в челове­ческих масштабах количество воды, излучающее опас­ность. Удивительно, думал он, как моряки могут любить море. Море - это опасность, прежде всего.
Хотя кто-то довольно весело жил здесь, не чув­ствуя опасности, для кого-то эта среда была род­ным домом. Из воды время от времени выпрыгив­али летучие рыбы с белыми животами. А вдалеке Витя увидел фонтан воды. Он уже знал, что такие фонтаны выпускают киты.
Но Витя воспринимал океан, как опасность, как среду чуждую и враж­дебную ему. И так будет до тех пор, подумал он, пока не покажется на гори­зонте земля, до самого Сан-Франциско. А до Сан-Франциско ещё очень далеко, много дней пути.
И вдруг Витя увидал впереди на горизонте в со­вершенно безоблачном небе довольно чёткие очертания горы, заслонённой разве что туманом или какими-то водными испарениями, всегда ви­сящими над морем.
- Земля! - закричал он. - Земля! Смотрите! - он побежал на капи­танский мостик, показывая руле­вому направление на гору.
Японец поднял бинокль. Через минуту по всему кораблю раздалась команда: всем в трюм, не­медленно! Впереди смерч! Японская команда пре­красно знала, какую опасность представляет та­кой смерч в открытом море. Японцы забегали по кораблю, принимая меры.
Вите очень хотелось остаться на палубе и по­смотреть на этот откры­тый им смерч, но воспита­тель увёл его в трюм.
...По вечерам на палубе корабля устраивались танцы вместе с японца­ми под собственный духо­вой оркестр. Русские и польские танцы давно ото­шли в забвение. Модными на палубе стали уанстеп и тустеп.
Семилетняя Ида очень хотела научиться танце­вать вальс, но никто из старших не хотел её учить. В результате она только бегала между танцую­щими и путалась под ногами. Барл Брэм­холл обратил внимание на девочку.
- Хочешь со мной потанцевать вальс? - накло­нился он над ней всей своей длинной худощавой фигурой. Барл был очень высоким человеком, а когда он во время танца поднимался на цыпочки, то возвышался над всеми танцующими.
Ида кивнула, даже не веря такому счастью, что её приглашает танце­вать сам Барл Брэмхолл. То­гда Барл поднял её на руки, отставил, как полож­ено в позе вальса, руку в сторону, и прошёл с нею целый тур вальса. А потом бережно поста­вил её на палубу и поклонился, как взрослой мисс.
Дети очень легко сблизились с японской ко­мандой судна. Самым весёлым развлечением для ребятишек стало учить японцев русскому языку. Результаты этого “обучения” иногда удивляли всю колонию. Од­нажды японский матрос с самым вежливым видом, поклонившись и сложив по-японски руки на груди, сказал на палубе русской воспитательнице:
- Убирайся к чёрту!
Что он хотел ей сказать на самом деле, и кто научил матроса такому обращению с женщинами, навсегда осталось тайной. Потом уже никто не обращал внимания, когда японец подходил и с улыбкой сообщал всем желающим: “я дурак” или “у меня на чердаке пусто”.
Очень часто старшие мальчики затевали на па­лубе с матросами японскую борьбу, стремясь перенять от них некоторые приёмы этой борьбы. Конечно, японские матросы были более ловкими и сильными физически, чем дети, несмотря даже на свой небольшой рост. Но одна­жды русский мальчик Коля всё-таки победил японца и положил на ло­патки. И это на палубе при большом скопле­нии зрителей! Где бы маль­чику Коле молча по­стоять в ореоле славы, так нет же, он ещё и приба­вил:
- Вот так наши будут бить ваших на Дальнем Востоке!
Японец не мог снести такого позора. Он бро­сился в трюм и через не­которое время выбежал оттуда с тесаком - японским топором. Еле-еле удалось предотвратить трагедию. Колю пришлось несколько дней пря­тать от японцев.
Маруся Богданова славилась красотой среди ко­лонисток. Во время пу­тешествия на Йомей Мару в неё влюбился японец из команды корабля, мат­рос Ямасаки. Он приходил в трюм к девочкам и, не зная русского языка, просто сидел и смотрел на Марусю. И вздыхал. Девочки прозва­ли это си­дение сеансами вздыхания...
Не избежал и Ямасаки озорного “обучения рус­скому языку”. Несколь­ко раз он заявлял Марусе с самым томным видом, приложив руку к сердцу: “я дурак”.
Валентин Цауне по характеру был прирождён­ным лидером. В коло­нию он приехал в семна­дцать лет вместе с матерью, которая устроилась воспитательницей, и сестрой Евгенией. Валя с трудом переносил гла­венство Адама Новицкого в скаутской дружине. Но как бороться с Но­вицким, взрослым человеком? И вот тут в голове Валенти­на Цауне и сработал тот спусковой механизм, ко­торый называется память.
Он вспомнил рассказы, услышанные на Русском острове от большеви­ков, как они боролись в под­полье и втайне подготавливали восстание. Вот как надо бороться! Вот как надо побеждать! И Валя развернул на­стоящую революционную борь­бу на корабле (против лидерства Новиц­кого за ли­дерство своё). Назвал он это борьбой красных скаутов против белых.
Вызвать исподтишка разложение в дружине Но­вицкого не составило труда - Новицкого дети не любили. Строго соблюдая конспирацию, втайне от американского начальства создавал он свою альтернативную дружину, переманивая всех, недовольных Новицким, от белых скаутов к крас­ным, и подготавливал своё восстание.
Однажды ночью красные скауты захватили штаб белых скаутов в углу трюма, сорвали белый флаг - знамя скаутов, и водрузили свой - синий с красной полосой посредине. И надели синие гал­стуки вместо белых. Почему синие-то, а не сразу уж красные? Видимо, красной материи не на­шлось на корабле, а бороться за лидерство хоте­лось по-мальчишески немедленно и бескомпро­миссно. Новые скауты стали называть себя не скаутами, а красными разведчиками.
Вот воззвание красных разведчиков:
“Скауты! Старые основы скаутизма отжили. Скаутизм выливается в погоню за знаками от­личия, нашивкой и тому подобной мишурой скау­тов монархического и колчаковского строя. Мы, скауты Второй Речки, подняли знамя нового скау­тизма, в основе которого лежит первый закон скаута: “Скаут повинуется своей совести”. Мы должны воспитать в бу­дущих гражданах Совет­ской России любовь к Родине, любовь к угнетае­мым всего мира и ненависть к угнетателям. Наши законы: со­весть, дисциплина, содружество. Да здравствуют красные разведчики! Будьте готовы!”
Обратите внимание: “угнетаемым всего мира”. Это, наверно, взято не­посредственно из речи Си­бирякова на Русском острове. Тогда все больше­вики мечтали о мировой революции. Ну а лозун­ги: совесть и дисциплина - это уж от себя, это со­всем по-семнадцатилетнему. Вряд ли Валя Цауне ответил бы на вопрос: а что же важнее, совесть или дисциплина, если бы такой вопрос ему кто-нибудь задал.
Все бывшие советские, комсомольские и пио­нерские работники, если прочтут когда-нибудь мою повесть, наверняка вспомнят, сколько подобных слов произносили они перед детьми, сколько лапши повесили на беззащитные детские уши.
Особый шарм дружине новых красных развед­чиков придавала та­инственность их сборов. Всё делалось втайне от американской админи­страции, а также втайне от Новицкого и другого скаутского начальства.
Вот выдержка из дневника Миши Холина, одно­го из членов дружины красных разведчиков.
“После обеда было собрание дружины.
Выбирали штаб. Из мальчиков выбрали
Валю Цауне, Гену Зуева и Женю Хвостикова.
Из девочек - Женю Цауне и Клаву Александро­ву”.
Р-революция на “Ноевом ковчеге” удалась. Большинство старших мальчиков встало на сторо­ну Вали Цауне.
Вот эта команда первых красных разведчиков, ближайших сподвижников Вали Цауне, старших мальчиков, которые пошли за ним: Гена Зуев, Боря Вахтин, Коля Фарафонов, Володя Смоляни­нов, Котя Иванов и Женя Хвостиков. А также де­вочки: Женя Цауне, Маша Богданова, Оля Камен­ская и Клава Александрова.
На заседании штаба решили:
“Приказ №1 по дружине “Йомей Мару”. Тихий океан.
Официально на заседании штаба 15 августа 1920 года признан рус­ский Совет Народных Комиссаров, и достояние дружины “Красных раз­ведчиков”, как нравственное, так и материальное, признано достоянием РСФСР.
Национальным флагом признан флаг РСФСР - красный и герб его - серп и молот.
Национальным гимном РСФСР - “Интернацио­нал”.
Председатель штаба: Валя Цауне.
Генеральный секретарь: Эрих Гольдман
Члены штаба: Гена Зуев, Маша Богданова, Женя Цауне.”
Что же подразумевалось под словами “матери­альное достояние крас­ных разведчиков”? Вероят­но, синие галстуки и синий флаг, да и тот из мате­рии, купленной АКК. Нравственным же достоя­нием дружины, ра­зумеется, считали вдохновен­ное (красное) мировоззрение этого десятка ребятишек.
Взгляды всей остальной колонии по-прежнему оставались пассивно безразличными, в стадии формирования, а то и прямо противоположными:
- А мы не желаем быть вместе с теми, кто при­знаёт большевиков, гра­бителей, которые отнима­ют достояние у наших семей.
Каждое такое таинственное собрание красных разведчиков заканчивалось пением Интернацио­нала. Барл Брэмхолл, услышав однажды это пе­ние, запретил впредь всякие тайные сборища и распевание Интерна­ционала. Но этот его приказ только усилил интерес ребятишек к таинственн­ым красным разведчикам.
Круглосуточно красные разведчики охраняли синее знамя от захвата белыми скаутами. На оче­редном собрании выбрали стягоносцев, принявш­их присягу, сочинённую всё тем же Валей Цауне. Вот она.
“Призываю в свидетели братьев-разведчиков и всех, находящихся здесь, в том, что принимая на себя почётное звание стягоносца, вполне сознаю святость и ответственность возлагаемой на меня задачи. Кля­нусь честью, что буду в случае надоб­ности защищать стяг, не щадя сво­ей жизни. Пусть будет порукой тому моя честь и пребывание в ве­ликом братстве скаутов всего мира. Всегда го­тов!”.
Стягоносец: Аполлоний Воробьёв.
Свидетели: В.Цауне и Э.Гольдман.
Почему-то все эти присяги, клятвы и воззвания ужасно косноязычны. Это относится не только к дружине Вали Цауне, а ко всем официальным призывам и лозунгам советского времени. Види­мо, справедлива поговорка: кто ясно мыслит, тот ясно излагает. А косноязычие - первый при­знак затуманивания мозгов.
В красные разведчики вступили не более двух-трёх десятков старших мальчиков из тысячного коллектива колонии. Жизнь на корабле и без ре­волюций была очень трудна в бытовом плане.
Девочки-колонистки, одержимые манией чисто­ты, непрерывно стира­ли на палубе. Конечно, они в своих воспоминаниях стеснялись писать о тяже­сти той жизни, когда они спали в трюме с трёхъ­ярусными койками, да ещё при тропической жаре. А ведь многие девочки уже повзрослели: кто уез­жал пятнадцатилетними в 1918 году, сейчас стали семнадцати­летними. Конечно, они беспрерывно стирали. И пока они ехали на вос­ток, пока не начались тропические ливни, они ухитрялись и сушить вы­стиранное. А на палубе беспрерывно стояла очередь возле душа из мор­ской воды.
Однажды на палубе после обеда шла оживлён­ная игра в прятки. Витя с Гошей Орловым спрята­лись за шлюпки. Йомей Мару имел четыре спаса­тельных шлюпки. Пока применения им не нахо­дилось, и они стоя­ли на палубе, задраенные бре­зентом. Мальчики сидели, спрятавшись за шлюп­кой, и Витя, от нечего делать, отстегнул одну пу­говицу на брезен­те, потом вторую. Оказалось, что в шлюпке что-то лежит. Ему стало лю­бопытно, что же там, гораздо любопытнее, чем продолжать игру в прят­ки.
- Гоша, давай посмотрим, что там?
Гоша промолчал. Витя принял это за знак согла­сия. Просунув руку под брезент, он нащупал что-то железное. Отстегнув с трудом ещё несколько пуговиц, он сумел просунуть под брезент не толь­ко руку, но и голову. В шлюпке лежали плоские металлические коробки. Открыть их пальцами не удалось.
- Гоша, там какие-то коробки. Никак не открыть. У тебя нет какого-нибудь гвоздя?
У Гоши в кармане оказался складной ножик, по­дарок японского маль­чика из Мурорана. После длительного пыхтения и возни Витя с по­мощью ножичка открыл одну из коробок. В ней оказались плитки шоко­лада! Американского изготовления. В роскошной цветной упаковке! Это был неприкосновенный запас колонии. На случай аварии.
- Гошка! Шоколад! Столько шоколада! Тьма! Тебе достать?
- Да ну его, я не люблю сладкое.
- А я люблю.
- Сестре возьми. Подаришь.
- Возьму себе две и Нине две, пусть она кому хочет, тому и подарит. - Четыре плитки шоколада перекочевали в карман мальчишеских синих шта­нов. - Слушай, Гоша, здесь четыре шлюпки. Если они все набиты шоколадом, так сколько же тут шоколаду?!
- Так ведь и колонистов целая тысяча.
- Точно. То есть, это всё равно наш шоколад, только мы его раньше времени взяли. Ведь это не страшно, правда?
В следующий раз, когда Витя снова прятался за той же самой шлюп­кой, он обнаружил, что не он один так думает. Запас шоколада начал потихоньк­у таять...
Кульминацией всего путешествия на Йомей Мару была авария в ма­шинном отделении. Хотя в детских воспоминаниях она изложена, как незна­чительное случайное происшествие, а некоторые дети её вообще не заметили.
Посреди моря вдруг отказала основная машина. Корабль, потерявший ход, мгновенно стал игруш­кой волн. Судно сразу развернуло бортом к волне. Началась бортовая качка. К счастью, небольшая, в море стоял по­чти полный штиль. Но добраться с помощью одних парусов до Сан-Франциско капи­тан считал невозможным. Японцы запаниковали. Ждать помощи не приходилось, потому что ко­рабль шёл по самым редко посещаемым водам Тихого океана. К тому же, Йомей Мару был силь­но перегружен. Самое страшное в такой ситуации - паника среди пассажиров.
Не растерялся один Барл Брэмхолл. Он устроил на палубе для самых маленьких ребятишек ка­кую-то американскую игру, напоминающую “кошки-мышки”. И дети играли с ним и радостно визжали всё время, пока механики чинили маши­ну. Большинство малышей так и не узнали ни о какой поломке.

Сан-Франциско.
В Сан-Франциско прибыли 1 августа 1920 года. Ещё издали, с моря они увидели прекрасную па­нораму зелёного города на семи холмах.
Все взоры обратились на город. Никто не дога­дывался поднять глаза к верхушкам собственных мачт. А на фок-мачте, где прежде красовался флаг страны восходящего солнца - красный круг на бе­лом поле, перед самым заходом в порт Сан-Франциско вдруг появился красный флаг страны советов с жёлтым гербом - серпом и молотом, ак­куратно выши­тым старательными девочками из дружины красных разведчиков.
Сан-Франциско подготовили население города к сенсации: приезду детей из России, ред­кому и необычному развлечению для ску­чающего по сенсациям американского города.
Однако, журналисты переусердствовали: они объявили горожанам, что все эти дети - потомки исключительно графов, князей и баронов. Да, ко­нечно, были среди детей и такие, но не все же! Однако, кто-то этот факт журналистам сообщил. И это ещё раз говорит нам о том, что аме­риканцы прекрасно представляли себе, кого они спасают от большеви­ков.
Едва пройдя залив Золотые Ворота, и сойдя на землю в порту Сан-Франциско, дети испытали на себе атаку американских кинорепортёров. А по­том попали совсем в другой мир, никогда ими прежде не виданный.
Америка. Америка, Америка... Америка! Ма­ленькие аккуратненькие коттеджи с геранями на окнах, с цветниками под окнами. Высотные дома. Люди, моющие асфальт из шланга мыльной во­дой. Прямые, как будто по линейке проведённые, асфальтированные автомагистрали с ку­стами роз вдоль паребрика. Тротуары, отделённые от проез­жей части дороги рядами пальм. Кругом чи­стота, порядок и зелень, зелень, настоя­щее буй­ство зелени, тропической растительности.
Но не только Америка поразила наших ребят. Они сами поразили Америку. Инспектор имми­грационной службы Сан-Франциско Вильям Роб­бинс, едва увидев лица наших ребятишек, прина­рядившихся для вы­хода в город, воскликнул:
- Если бы только мы могли сделать этих детей американскими гражда­нами!
Перед выходом в город американцы выдали де­тям на развлечения по пятнадцать центов, а стар­шим - по пятьдесят.
Дети ехали в город по автостраде в открытой машине и видели себя уже американцами. Нина в новом самодельном платье кимоно в голу­бую и белую полоску мнила себя царицей бала.
Для мальчиков Америка была до тех пор стра­ной Марка Твена и Дже­ка Лондона, страной золо­тоискателей и ковбоев. Она оказалась, в основ­ном, страной эмигрантов. Сразу же в Сан-Фран­циско, едва сойдя на берег, они встретились с рус­скими эмигрантами и услышали русскую речь. Детей окружили доброжелательные улыбающие­ся лица. Бойкие и юркие американские мальчиш­ки протягивали детям апельсины и жева­тельную резинку, подарки и сладости.
В первый же день им устроили экскурсию по городу, показали зоо­парк, Гольден-Гет-парк - сад с тропической растительностью. Размести­ли детей в военном лагере тут же, в парке. Ну и, разу­меется, как в каж­дом парке, неизменные аттрак­ционы: качели, карусели. А также моро­женое, сладости... Пятнадцать центов были немедленно потрачены.
Обратите внимание: за пятнадцать центов тогда можно было весь день развлекаться в парке, есть мороженое, сладости, кататься на качелях...
Наших детей захвалили полицейские, эмигран­ты, все, кто имел опыт работы с большими груп­пами детей. Все хвалили их дисциплинирован­ность и управляемость.
- Вряд ли можно было бы управлять с такой же лёгкостью восемью сотнями американских маль­чиков и девочек! - произнёс седовласый сер­жант, дежуривший в парке.
Затем дети посетили местный колледж, а в нём шикарный спортзал и бассейн с вышкой. Город, как павлин, распускал хвост перед гостями и по­казывал всё самое лучшее и шикарное.
Детям устроили роскошный приём в ратуше. Митинг начался ещё на площади перед ратушей. Все русские эмигранты, не получившие при­глашения на приём, старались услышать русскую речь и сами сказать хоть что-нибудь детям на рус­ском языке.
Нину остановила за руку какая-то пожилая жен­щина и протянула ей пакет со сладостями.
- Спасибо, - сказала Нина по-русски и улыбну­лась.
Дама хотела ей что-то сказать, но вдруг засму­щалась и заговорила по-английски скороговоркой (про себя): “absolutely have forgotten Russian words, absolutely can't speak Russian”*.
- Speak English, - сказала Нина по-английски, - I understand**
У дамы на глазах показались слёзы.
- Nothing good, - сказала она всё-таки по-английски, - I would like Rus­sian, I am Russian, but I long live here***.

* - Cовсем забыла русские слова, совсем не могу гово­рить по-русски
** - Говорите по-английски, я понимаю
*** - Плохо, я хотела по-русски, я русская, но давно живу здесь

В большом зале ратуши, когда все расселись по местам, перед началом митинга зазвучал гимн Америки - все встали и слушали его стоя. А за­тем... ( видимо, устроители приёма сделали это в честь русских детей, из самых лучших побуждений) зазвучал русский гимн “Боже, царя хра­ни!”. И дети наши сели. Не все, конечно, но многие, как ни странно, многие! В основном, группа Вали Цауне, постепенно усиливающая своё влияние в коллективе. Они не захотели слу­шать царский гимн стоя.
Неловкость замяли. Необычному настроению русских детей не прида­ли значения.
Все выступающие ораторы шумно прославляли щедрую благотвори­тельность Америки по отно­шению к русским детям.
После речей устроили концерт и танцы.
Витя впервые в жизни слышал органный кон­церт. Органная музыка потрясла его. Казалось, звучал и пел весь огромный зал ратуши. И в та­ком потрясённом состоянии надо было идти на сцену и играть на скрип­ке в составе струнного ор­кестра колонии. Витя думал, что их оркестр и во­обще всё выступление с треском провалится. Но где там, они имели успех, потрясающий успех!
И даже в двадцать первом веке русские музы­канты не перестают удив­ляться художественной наивности американской публики.
Но всё же самый большой успех достался в Сан-Франциско духовому оркестру колонии. Аплодисменты, крики, всеобщая радость.
- Ну, Жека! - говорил Витя возбуждённо после выступления, - прямо мировая слава! - И пере­дразнил ведущего. - “Духовой ор-ркестр под управлением Евгения Заработкина-а”! Жека, ты теперь мировая знаме­нитость!
- Вот что значит сыгранность! - радовался Женя, продолжая по-дирижёрски размахивать руками. - Я всегда говорил, что главное - сыгранн­ость!
Вите хотелось от счастья обнять друга. Но он постеснялся. Как бы Женя не посчитал это “дев­чоночьими сантиментами”.
После концерта в ратуше устроили танцы. Оде­тые в самодельные юбки и рубашки, русские дети выглядели как-то уж очень бедновато на этом рау­те. Один мальчик, обутый в сапоги, поскользнул­ся на паркете и упал. Но это омрачило только его собственное настроение. Ничто не могло омра­чить прекрасного настроения американцев, пол­ных гордости за свою благотворительность в от­ношении русских детей.
Таковы уж законы психологии - всегда больше радости получает тот, кто даёт, а не тот, кому дают!
В последний день в Сан-Франциско отличилась наша тихоня, Вера Михайлова. И добавила сенса­ционного материала местным журналистам. Она играла с девочками в мяч на набережной и, не удержавшись, свалилась с парапета в воду.
Её вытащил полицейский Чарлз Мангельс. Уви­дев интерес журнали­стов к этому событию, он тут же начал делать себе рекламу - стал рассказы­вать, как он три раза вытаскивал из воды ка­кую-то женщину, покушавшуюся на самоубийство. После третьей попытки она оставила эту затею. (Вот какой я полицейский!) Так ли это было на самом деле, никто не проверял, но реклама полу­чилась прекрасной.
Тропические широты.
После Сан-Франциско “Ноев ковчег” повернул на юг, в тропические широты. Началась жара.
Над столом в трюме находились люки, ведущие на палубу. В самую жару эти люки открывались, и на них натягивались сетки от москитов. Но мухи всё равно каким-то образом проникали в трюм. Леночку Алек­сандрову укусила ядовитая муха в глаз, отчего у девочки начался инфекционн­ый менингит, и Леночка умерла. Дети снова впадали в отупение от череды смертей, посылаемых им судьбой.
Кроме жары, начались ещё тропические ливни. Условия жизни ухуд­шились ещё больше. Стирать и сушить выстиранное стало негде. Нача­лась ди­зентерия. И несколько малышей от неё умерли. Может быть, от дизентерии, а может, просто от жары. Всё-таки эти дети были петро­градцами, не привыкшими к тропическому климату.
Малышей хоронили в море. Присутствовала при этом только команда и несколько старших мальчиков. На носилках матросы приносили тела, зашитые в брезент, и клали их на наклонную дос­ку. По ней тела медлен­но сползали и падали в море.
Счёт погибших детей продолжал пополняться.
Когда не было дождя, Витя любил в одиночку после обеда стоять на верхней палубе с левого борта за ходовой рубкой. Он смотрел на море, ду­мал обо всём, что придёт в голову. В многолюд­стве и тесноте трюма думать трудно. Нина нашла его тут случайно.
- Витя, вот ты где скрываешься!
- Я не скрываюсь, просто стою.
Нина молча встала рядом и облокотилась на пе­рила. Она была в серой кофточке с чёрным бан­том возле шеи и в синей юбке, в каких ходили все колонистки во Владивостоке, а косы её по-преж­нему корзиночкой висели на спине. И почему-то Нина не мешала течению его мыслей, как всё на­селение тесного трюма. Долго стояли молча. По­том Нина загово­рила.
- Вить, мы с тобой давно не разговаривали. Ты всё с музыкантами, с этим приютским Женей, а я всё с девочками.
- Да уж не всё время ты с девочками. Я вижу, с кем ты танцуешь каж­дый вечер. То с Серёжей Ло­пухиным, то с Колей Баталиным.
- А что же делать вечером, когда все танцуют?
- Ну и кто же из них твой принц? Колька?
- Ну что ты, Витя! Принцы бывают только в сказках. А не в трюме “Ноева ковчега”.
- А всё-таки? Колька зимой хвастал, что ты ему шапку связала.
- Ну связала, ну и что? Витя, ты со мной так разговариваешь, как буд­то ты старший в нашей семье. Ведь это я старшая, я должна за тобой присматривать, подсказывать выбор друзей...
- Ой, перестань, какая ты старшая, что ты мо­жешь подсказать...
Нина обиженно замолчала и стала глядеть в море.
- Нина, ты не обижайся. Я понимаю. Ты хочешь заменить Лиду. Только у тебя это не получится. Лида была совсем другая...
Одно только имя Лиды, произнесённое вслух, на­строило их на серьёзный и грустный лад. Оба снова надолго замолчали. Каждый вспо­минал Лиду.
- Я не обижаюсь, Витя. Я знаю, что я не Лида. Когда мы уезжали, Лиде было четырнадцать лет, но она казалась большой, взрослой. А мне сейчас уже пятнадцать, и я кажусь сама себе маленькой-маленькой, ни­чего не знающей и не умеющей. Вот и Коля Баталин всё меня поучает. Знаешь, ка­кие стихи он мне написал в альбом?
“Где трудно дышится,
Где горе слышится,
Будь первой там...”
- А я читала и думала: “а зачем?” Я, наверно, вообще, несерьёзный че­ловек. Мне хочется быть там, где весело и дышится легко.
- Ну и правильно. Не слушай ты этого Кольку. Мне тоже всегда хочет­ся быть там, где музыка, где весело.
- Да. Но иногда я задумываюсь, что нас ждёт в будущем. Вот приедем домой в Гатчину... И что мы там будем делать?
- Как что? Я, например, буду играть в ка­ком-нибудь оркестре. Вот ты Женю не любишь, а он освоил все инструменты, какие есть в колонии! Понимаешь, все! И я освою, пока мы едем...
- А я вот не знаю, что буду делать. Я ничего не умею... Я хорошо умею танцевать. Но кому это нужно, кроме меня самой? Ещё я знаю француз­ский... и английский немножко. Но это тоже нико­му не понадобится в Гатчине или в Петрограде. У меня есть диплом об окончании гимназии во Вла­дивостоке, но я сама удивляюсь, как я сдала те эк­замены, и, если понадобятся какие-нибудь гимна­зические знания в жизни, то я, наверно, растеря­юсь.
- Не тужи раньше времени. До Гатчины надо ещё добраться. Пока что мы на Йомей Мару. И плывём к Панамскому каналу.
Тропические широты вносили коррективы в жизнь колонии, и без того не очень-то радостную. Вот какая фраза на японском языке стала самой популярной на корабле: “до зе мидо ку за сай”! Это означает: “дайте, пожалуйста, воды”. И эту фразу на японском языке знала вся русская колон­ия. Пресная питьевая вода стала большим дефи­цитом.
Но и в таких условиях эти дети ухитрялись на­ходить радость - на па­лубе чуть ли не каждый ве­чер, когда не было дождя, сами собой организов­ывались танцы под самодеятельный ду­ховой оркестр.
Панамский канал.
Панамский канал только-только в 1914 году на­чал функционировать. Йомей Мару одним из пер­вых судов проходил через него. Канал имел шесть шлюзов. По обоим берегам канала двигался ка­кой-то транспорт, который показался петроград­цам похожим на трамваи. И эти трамваи тянули за канаты пароход.
Температура воздуха здесь стояла сорок - пять­десят градусов по Цель­сию. Несмотря на большое количество воды вокруг корабля, пере­носили дети жару очень тяжело.
Окрестные жители ещё не привыкли к парохо­дам с таким количеством белых людей. Радушные туземцы стояли на берегу и не знали, как пере­править на корабль ананасы, связки бананов и корзины с манго. Дети вмиг нашли способ: привя­зывали к верёвкам камушек и монету, а обрат­но вытягивали за эту верёвку корзины с фруктами. Причём, количество фруктов никак не зависело от номинала монетки, туземцы таким об­разом выра­жали свою радость по поводу проезда через их канал кораб­ля с белыми детьми.
После Панамского канала каждая лишняя миля на восток приближала их к дому, к Петрограду. У старших мальчиков, Вали Цауне и Лёни Дейбнера были географические карты. Они стали каждый вечер узна­вать у капитана, сколько миль прошёл Йомей Мару за день, а потом с линейкой в руках вымеряли по карте эти пройденные мили и под­считывали, сколько осталось до Петрограда.
В Карибском море судно снова попало в шторм.
Дети лежали в трюме и мучились морской бо­лезнью. Вот и все впе­чатления, какие они выне­сли от шторма.
После Кубы судно повернуло на север. Жара по­степенно спадала. Над Гольфстримом стоял плот­ный непроницаемый туман. Все суда в обязательном порядке включали сирену, оповещая о своём местонахождении. Очень долго шли при непрерывном гудении сирены.

Судьба играет человеком.
Пока дети развлекались и танцевали на корабле Йомей Мару, их участь решалась в Вашингтоне, в Париже, в Москве. Радио - новое средство связи - непрерывно передавало сообщения из одного кон­ца света в другой.
Москва настаивала по всем дипломатическим каналам: “Верните де­тей домой! Верните детей их родителям!”
Но не для того их вывозили в Америку, чтобы вернуть обратно.
В Вашингтоне знали, как много будет желаю­щих взять в свою семью русского ребёнка, как бы под защиту богатой семьи. Потому что через несколько лет этот ребёнок превращался в бес­платного слугу. Девочки, знающие языки, могли стать прекрасными гувернантками для младших детей, няньками, горничными - и всё это бесплат­но, под видом благодарности за своё спасение от большевиков. Мальчики могли стать садовникам­и, ковбоями на ранчо, шофёрами... да мало ли кем ещё, одним словом, бесплатной прислугой, испы­тывающей, к тому же, бесконечную преданность к своим хозяевам и благодарность за своё “спасе­ние”. Со­всем-совсем как когда-то негры. Только эти были бы белыми. И образо­ванными.
Позиция Америки по отношению к петроград­ским детям была непоко­лебима: раздать детей по американским семьям!
Но была ещё и третья сторона, участница этого спора. Франция! Там знали, чтО это за дети, и по­нимали, что если привезти их во Францию, то во Франции же осядут и их родители со своими капиталами, а это не какие-нибудь нищие русские поэты, которые наводнили тогда Францию.
Чья сторона победит, не знал пока никто.
“21 августа. Йомей Мару. Через три дня мы должны приехать в Нью Йорк. Недавно получили теле­грамму из Вашингтона, в которой уведомля­ют, что в Россию мы не поедем, а поедем во Францию”.
(из дневника Миши Холина).
СлОва “радиограмма” ещё не было в обраще­нии, поэтому Миша пи­сал: получили телеграмму. Обратите внимание: детей и русских воспитат­елей просто уведомляли о чьём-то решении. Их мнения даже не спрашивали, как будто решалась не их судьба. Их уже не считали за лю­дей. Они превратились в разменную монету в чьих-то межгосударственных спорах. В заложников!
Радиограмма об отправлении во Францию за­стала их около Кубы.
В воскресенье, 22 августа всем русским пасса­жирам на палубе зачита­ли радиограмму из Ва­шингтона от председателя центрального комитета Красного Креста:
“...Вследствие международной обстановки, а также угрожающего со­стояния с продовольствием в Петрограде, необходимо высадить коло­нию полностью во Франции, доставив на Родину от­туда поодиночке или группами, если возможно, причем Красный Крест должен прило­жить все возможные усилия, чтобы срочно доставить детей их родите­лям... Колонии гарантируется, что она остановится во Франции только для того, чтобы подготовиться к отправке домой “.
(из дневника Райли Аллена)
Какие доводы выдвинула французская сторона? В обмен на что она требовала себе этих детей? Ответ на этот вопрос мы уже никогда теперь не узнаем.
То, что писал Аллен в своём дневнике, что он думал сам, находясь на корабле рядом с детьми или в Нью-Йорке, совсем не означало, что во­прос уже решён и решён именно так, как об этом сооб­щили Аллену. Переговоры об этих детях шли всё время, пока дети находились на Йо­мей Мару. До последнего момента.
А в среде воспитателей, молча прослушавших сообщение на палубе, распространялись откро­венные высказывания:
- Из нас хотят сделать белых рабынь... - говори­ли воспитательницы.
- Французы отправят нас в африканские коло­нии надсмотрщиками над неграми... - говорили воспитатели.
- Конечно, Россия, выйдя из войны, нарушила союзнические обязательства по отношению к Франции, а не к Америке. Вот Франция и наказыв­ает Россию, требует за это себе наши души. Но почему американцы нас так легко отда­ют? - пытался логически рассуждать Георгий Иванович Симонов.
- А зачем Америке нищая Россия? Вот с Фран­цией у них дружба...
Но это были по русскому обычаю только перешёптывания в уголке трюма.
- Ребята, если нас во Францию поместят только временно, то давайте спросим, Йомей Мару будет нас ждать или уйдёт в Японию? Если уй­дёт, зна­чит нас просто отдают! - возмущались Валя Цау­не и Лёня Дейбнер. - И тогда грош цена всем их заверениям в бескорыстии и лю­бви к нам.
Барл Брэмхолл, которому задали этот вопрос, ответил:
- Вы разве не знаете, что каждый день фрахта Йомей Мару обходится Красному Кресту в пять тысяч долларов? Конечно, судно не будет вас ждать.
Финансисту Брэмхоллу его доводы казались ре­шающими и неоспори­мыми. Но дети были ещё в таком возрасте, когда трудно совместить чёр­ное и белое, плохое и хорошее в одном человеке. Они не могли понять, что Барл, несмотря на свой бух­галтерский характер и любовь к точно­сти во всём, очень любил их всех, как своих собственных де­тей. Он всю жизнь потом говорил, что у него во­семьсот детей, хотя своих детей у него никогда не было. Поймут они это только много лет спустя.
Итак, в споре за русских детей победила Фран­ция. Дети были в шоке. Их обманули в очередной раз.
11

иллюстрации: http://www.litsovet.ru/images/galleries/7593/21617/282395a2.jpg
http://www.litsovet.ru/images/galleries/7593/21617/ebd9804f.jpg
http://www.litsovet.ru/images/galleries/7593/21617/14162d6e.jpg

Cвидетельство о публикации 477496 © Ксения Косур 30.03.15 18:08