• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
-

Красный Крест.Ирбит.год 1919

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
ЧАСТЬ 2
Ирбит

Сиротский приют.
До революции в Петрограде в Тарасовском переулке находился Сиротский приют. Говоря современным языком, детский дом. Существовал он на добровольные пожертвования меценатов, то есть на благотворительность. С началом революции в феврале 1917 года эта благотворительность резко пошла на убыль. Руководители приюта решили переехать в места с более дешёвыми продуктами. Да и подальше от революционных беспорядков Петрограда.
Выбор пал на провинциальный городок Екатеринбуржской губернии - Ирбит. Там арендовали дом купчихи Денисовой на Александровской улице.
Сиротский приют насчитывал пятьдесят шесть человек, включая воспитателей, которые имели среди воспитанников сестёр и братьев. Так что, приют был небольшим, почти семейным коллективом.
Поскольку денег на приют из Петрограда поступало всё меньше, воспитатели решили организовать свою пошивочную мастерскую, а при ней училище швейников, куда стали принимать и местных девочек из Ирбита. Их мастерская получила заказ шить ватные куртки для фронта. По окончании училища девочки приобретали профессию швеи и звание “мастерица”. Так дом купчихи Денисовой со скрипучими лестницами стал известным в городе швейным училищем. Все хоть сколько-нибудь состоятельные мещанки заказывали здесь свои наряды. Как же, портнихи из самого Петербурга!
В феврале 1918 года из Петрограда стали доходить самые неприятные слухи, поступление денег сократилось ещё больше, а в июне прекратилось совсем, как и сама связь с Петроградом.
Оставшиеся без денег сироты стали зарабатывать сами. Наиболее музыкальные дети ходили петь в церкви. Они устраивали и у себя в купеческом доме концерты самодеятельности, и каждый концерт был большим событием в этом сонном заштатном городке. Как же, артисты из самого Петербурга! Так вот и жили, не очень сытно, не очень богато, но жили.
В сентябре 1918 года в Ирбит приехала петроградская колония из Курьи. Сразу сто сорок человек. И уж если материально они ничем сиротам помочь не могли, то духовное объединение произошло сразу же. Как же, свои питерские!
Колонию разместили в двухэтажном каменном доме купца Шело­менцева на площади напротив церкви. Вместе с воспитателями колонистов в Ирбите оказалось сто сорок человек.
Каменный дом - большая редкость в этом провинциальном городке. Окна дома выходили на большую площадь, где прежде по праздникам устраивались шумные и многолюдные ярмарки. Но сейчас время было смутное и неторговое. Площадь почти всё время пустовала, местные жители привыкли к домоседству, по улицам ходили редко.
На первом этаже дома расположилась столовая, лазарет и гостиная. На втором этаже устроили спальни.

Дружба с первого взгляда.
Дружба с приютскими началась с первого дня, как только вновь прибывшие узнали, что в Ирбите существует детский приют из Петрограда. На первый же приютский концерт самодеятельности отправились несколько колонистов во главе с начальницей ирбитской колонии Лидией Михайловной Соколовой. Она выбрала несколько девочек, которые могли петь, ну и Витю с его скрипкой, чтобы быть не только пассивными слушателями, а показать приютским и собственную самодеятельность.
Перед началом концерта гостей по русскому обычаю угостили хорошим обедом. И ещё сидя за длинным столом в приютской столовой, Витя увидел худощавого узкоплечего мальчика с красивым светлым кудрявым чубом.
Трудно сказать, почему нам подсознательно нравится один человек и не нравится другой. Видимо, люди, сами того не подозревая, тоже делятся на породы, как собаки или другие животные. Когда встречаются собаки разных пород, они обязательно злобно облают друг друга, а если встречаются собаки одной породы, они, радостно повизгивая, начинают друг друга обнюхивать.
Почему-то вдруг, встретившись глазами с этим мальчиком, Вите захотелось быть с ним друзьями. Мальчик выглядел лет на пятнадцать. Обязательно на концерте сяду с ним рядом, подумал Витя.
Но когда начался концерт, этот мальчик куда-то исчез. Витя разыскивал его глазами в большой гостиной среди всех приютских и гостей, но так и не нашёл.
Концерт неожиданно оказался очень хорошо и профессионально подготовленным, просто отличным. В том, как приютские девочки читали стихи, сразу чувствовался питерский дух, тот неуловимый диалект, вернее, отсутствие всякого диалекта в правильной питерской речи приютских ребятишек. И от этого таким родным, таким домом повеяло на Витю и других гостей-колонистов, прибывших из Курьи.
Конферансье - девочка лет пятнадцати, видимо, уже привыкшая к таким концертам, хорошо поставленным голосом объявила:
- Мелодии на мандолине. Исполняет Евгений Заработкин.
Гостиная наполнилась аплодисментами. Это был, видимо, коронный номер концерта. И вдруг Витя с удивлением увидел в этом Евгении Заработкине выбранного им за столом мальчика.
Евгений сам объявлял, что он собирается играть. И Витя слушал этого незнакомого мальчика с радостной улыбкой, как будто они давным-давно уже были друзьями, как будто сейчас он переживал за друга, впервые вышедшего на сцену.
Но Евгений чувствовал себя явно не новичком на сцене. Мандолина безукоризненно слушалась его и, казалось, сама находила место на его коленях, сама опускалась к его ноге, когда он вставал и кланялся на аплодисменты, а потом снова занимала привычное место на коленях. Заработкин заиграл “на сопках Манчжурии”, и все слушатели в гостиной приюта замерли, боясь пошевельнуться, боясь неосторожным лишним звуком нарушить очарование этой трагической мелодии. Витя своим музыкальным чутьём понял, что это не просто хорошо выученная вещь, а вещь любимая.
Когда Витя вышел на цену со скрипкой, Женя Заработкин сидел уже среди слушателей. Витя сразу нашёл глазами его глаза и ожидающе ободряющую улыбку. И играл только для него. Закончив “Серенаду” Шуберта и опустив скрипку, он первым делом посмотрел туда, где сидел Заработкин, и увидел улыбку и обе руки, поднятые вверх в приветствии. Между ними ещё до знакомства устанавливалась удивительная душевная близость.
Небольшое расстояние от приюта, дома Денисовой, до колонии, дома Шеломенцева, мальчики прошли в тот вечер несколько раз, провожая друг друга от одного дома до другого весь вечер. И ни вечерние сумерки, ни холодный сентябрьский ветер не были помехой.
- Женя, а тебе сколько лет? - поинтересовался Витя.
- Мне, брат, много уже. Восемнадцать. Ты не смотри, что я маленького роста. Так говорят, что маленькая собачка и до старости щенок. Вот это про меня. Если бы в Питере, то я бы уже давно ушёл из приюта. А здесь куда уйдёшь? В Питере я со своей мандолиной нашёл бы и работу, и кусок хлеба, и пристанище. А здесь приходится в церковном хоре петь... Кто знает, когда мы теперь в Питер снова попадём...
- У нас в колонии тоже все соскучились по дому. Говорят, весной Колчак пойдёт на Петроград. Тогда снова будут ходить поезда, и мы поедем в Питер.
Женя усмехнулся.
- Вот когда поедем, тогда можно будет говорить. А у тебя кто дома? Родители?
- Да. Мама и папа. И ещё маленький братик Женечка остался.
- Богатый ты, брат. А у меня вот никого нет. Не помню я своих родителей...
- А ещё здесь в колонии у меня две сестры. Нина и Лида. Лида у нас вместо мамы. Она уже большая, ей пятнадцать лет, а Нине тринадцать, а мне одиннадцать.
- Познакомишь меня?
- С кем, с Лидой? Конечно! Вот когда у нас в колонии будет концерт, придёшь к нам, я тебя и познакомлю. И мандолину захвати с собой, сыграешь что-нибудь! Я за тобой прибегу, ладно?

Ирбит.
Жили ребята в колонии неплохо, хотя давалось это воспитателям всё труднее и труднее. Каждый день ребят кормили завтраком, обедом и ужином - уже хорошо.
Так было не во всех шести колониях. В Уйской станице, расположенной дальше всех, в Курганской губернии, наступило такое время, когда воспитатели просто не могли обеспечить детям даже питание. Тогда руководитель Уйской колонии, Георгий Иванович Симонов, в один прекрасный день построил ребят во дворе и честно объявил перед строем, что денег в колонии нет, кормить детей нечем. Он предложил старшим мальчикам пройти по окрестным станицам и попытаться устроиться батраками в богатые казачьи дома, чтобы и самим быть в сытости и ещё и колонии помочь. Казаки в окружающих станицах жили очень богато. По воспоминаниям Паши А., одного из этих новоявленных батраков, их взял к себе на работу самый бедный казак, но даже он имел пять лошадей и четыре коровы. Работал Паша с лошадьми в конюшне и в поле. Вместе со взрослыми молотил хлеб на току. Опять же на лошадях.
Принимали на работу по русскому обычаю, первым делом проверяя, как парень ест за столом. Когда Паша быстро управился с шаньгами и молоком, хозяин сказал: “молодец, не пропадёшь” и взял его на работу.
В Ирбите пока детей кормили, но доставалось это воспитателям нелегко. Наступило время такого безденежья, что воспитатели Надежда Гавриловна и Тамара Михайловна вынужденно ходили на рынок и обменивали свои часы, браслеты и брошки на продукты. Многие воспитатели взяли с собой в колонию своих детей, племянников, сёстёр, так что колонию они воспринимали не только как работу, а как место, где они собирались сообща как-то выжить.
А что же Американский Красный Крест? Разбросав детей в сентябре 1918 года по шести разным городам, он что, потерял интерес к петроградским детям? Почему дети остались брошенными на произвол судьбы? В этой истории много вопросов, на которые мы уже никогда ответа не получим. Но на этот вопрос ответ есть. В октябре 1918 года США отозвали своих представителей из Москвы, в том числе и Красный Крест, демонстрируя полный разрыв дипломатических отношений с Россией. То, что в ноябре того же года Американский экспедиционный корпус и Американский Красный Крест снова появились в Архангельске и во Владивостоке, можно назвать только интервенцией.
В ноябре во Владивостоке появился новый человек - майор (а впоследствии полковник) Райли Аллен. Его назначили главой миссии по спасению петроградских детей. Только к Новому году он добрался из Владивостока до Самары и Саратова и сумел разобраться в делах.
...Дом Шеломенцева отапливался хорошо, каждый вечер в гостиной на первом этаже устраивались концерты самодеятельности и танцы. На всех концертах огромной популярностью пользовался Миша Бутошников, мальчик с врождёнными способностями к цирковому искусству. Он своим гибким телом выделывал на сцене такие трюки, что заслуживал долгие аплодисменты и симпатии зрителей, особенно девочек. Начальница колонии понимала, что, конечно, мальчику надо учиться, но циркового училища в Ирбите не было.
Вот одна из прощальных записей Нининых подружек.

“Вспоминай, Нина, меня и жизнь, проведённую
вместе в колонии, а также нашу общую симпатию
М.Б. в Ирбите! Зоя Шиканова”.

Кто это М.Б.? Кто теперь может сказать? Может быть, акробат Миша Бутошников? ...
На первом же концерте в ирбитской колонии появился Женя Заработкин. Витя буквально за руку потащил его на второй этаж первым делом знакомить с Лидой, раз уж обещал, а потом знакомить со своими друзьями, уже известными нам Серёжей Лопухиным, Гошей Орловым, Лёшей Корнеевым.
Когда кто-то крикнул: “Лида, братик пришёл!”, Лида вышла в коридор и увидела Витю с незнакомым мальчиком.
- Вот, познакомьтесь. Это Лида, моя сестра. А это Женя Заработкин. Он играет на мандолине. Так здорово играет!
Лида слегка присела в реверансе.
- Очень приятно. Вы нам что-нибудь сыграете на концерте?
- Да.
По тому, как Лида привычно присела и наклонила голову набок, Женя понял, что перед ним девушка совсем другого круга, из тех, кого называют барышнями. Приютских девочек тоже учили хорошим манерам, но они никогда не применяли их в общении друг с другом в приюте. А для этой девушки хорошие манеры, видимо, естественны, обыденны, как сама жизнь.
И Женя смутился. Он даже не мог сказать сам себе, понравилась ли ему Лида, он только почувствовал, что хотел бы смотреть на неё и находиться рядом с нею.
После концерта Витя потянул его знакомить со старшими мальчиками-гитаристами, играющими вместе с ним танцевальные мелодии.
- Женя, ты умеешь краковяк или падеспань?
Но Женя отрицательно замотал головой.
- Я же у вас гость. Я лучше пойду танцевать.
- Ну, Же-еня! Давай лучше с нами играть!
Но Женя был неумолим. Он нашёл глазами Лиду и направился к ней. Танцевать...
Фигуры краковяка позволяли разговаривать только несколько мгновений, потом танцоры расходились в стороны.
- Лида, вы очень хорошо танцуете.
- Вы тоже.
Расхождение.
- Женя, а мне понравилось, как вы играете на мандолине.
- Я рад.
Конец танца. В следующем танце:
- Женя, бывайте у нас почаще на концертах.
- Если вы приглашаете...
И только кивок издали....
А к Нине вдруг подошла маленькая Клава Макаревич.
- Нина, можно тебя пригласить на танец?
Клава едва доставала Нине до плеча. Но в глазах девочки было такое сильное желание потанцевать именно с ней, что Нина удивилась и согласилась. Во время танца девочка заговорила:
- Княжна Джаваха, я тебя обожаю!
- За что? - удивилась Нина.
- За всё! Ты самая красивая, самая хорошая!
В тринадцать лет трудно устоять против такой лести. Нине ещё никто никогда не говорил таких слов. И хоть каким-то задним умом она понимала, что это неправда, что совсем она не самая-самая, но ей было очень приятно.
В колонии складывалась среди детей мода на обожание.
Весь обслуживающий персонал поезда, те самые санитары, привлечённые Союзом Городов, как-то быстро и незаметно ретировались из колонии, как только поняли, что здесь не будет не только зарплаты, но и нормальных харчей.
И вот, в условиях, когда воспитатели занимались, в основном, обеспечением быта, доставанием продуктов и топлива, дети, истосковавшиеся по родителям, занялись самовоспитанием. Каждая младшая девочка выбирала себе свою персональную “маму”, то есть старшую девочку, которая ей больше всего нравилась. Называлось это “обожанием”. За что обожали? Конечно, выбор этот зависел от случайностей и нелепостей. Иногда просто за красивые толстые косы. Но зато обеспечивалось абсолютное послушание, близкий душевный контакт, иногда самое настоящее обожание. Так Люба Золотинкина опекала двух младших Таню и Катю Поликарповых. У некоторых таких “мам”, самих остро нуждавшихся в мамах, было по семнадцать воспитанников. Эта система сложилась в подражание воспитанникам Смольного института, жизнь которых так ярко описана в модной тогда книжке “Княжна Джаваха”.
Лида со дня отъезда из Петрограда ощущала себя мамой для Нины и Вити. А вот сама Нина почувствовала это только тут, в Ирбите, когда оказалось, что её выбрали “мамой” целых десять младших девочек. Кто знает, за что? Может быть, за красивые чёрные глаза? Может, за подвижность и жизнерадостный темперамент? Одно из прозвищ Нины среди девочек было “княжна Джаваха”. И она принялась с воодушевлением за новое дело - воспитание маленьких. Она учила их заплетать косички, ругала за неряшливость и хвалила за опрятность. Она даже не замечала, что воспитание это взаимное. Ведь присутствие воспитанниц заставляло и саму её аккуратнее заплетать косы. И девочки платили ей настоящим обожанием.

“Княжна Джаваха, я никогда не забуду твоего яркого образа. Желаю тебе в жизни больше красивых светлых моментов. Будь счастлива!
Твоя О. Кондратьева”.
(Из альбома Нины).

Музыкальная студия.
Дом купца Шеломенцева был достаточно просторным. Но всё-таки этот дом строился на одну семью. Когда в нём поселились сто сорок человек, в доме стало тесно. Особенно это заметно стало с наступлением холодов.
С Витей в комнате спали одиннадцать мальчиков. Какое-то время Витя после обеда разучивал в спальне новые мелодии. Но вскоре ребятам это надоело. Сначала он только почувствовал их молчаливое недовольство. Потом один мальчик высказался:
- Витька, ты бы уж или играл, или... а то пиликаешь непонятно что.
- И правда, всю душу вынул своим пиликаньем, - поддержал другой.
- Так ребята, - пытался Витя оправдываться, - чтобы играть вечером, я же должен разучить сначала...
Но понимания он не добился. Однажды Витя после школы пошёл в приют к другу Жене. Тот жил в такой же большой спальне. Правда, там ребята молчали. Женю Заработкина в приюте уважали. Его игра на мандолине стала коронным номером на всех концертах самодеятельности. Когда Женя с Витей стали репетировать в спальне вдвоём, Витя кожей почувствовал, что и здесь молчание долго не продлится. Они разучивали “на сопках Манчжурии”. Женя требовал повторять за ним на слух одну музыкальную фразу за другой. Сам он всегда играл без всяких нот, полагаясь исключительно на слух и на виртуозное владение инструментом. Витя повторял. Но присутствие незнакомых мальчиков сковывало его, и он часто ошибался.
Им требовалось помещение для репетиций, где никто не мешал бы музыкантам, и они не мешали бы никому. Воспитатель Борис Генрихович, к которому Витя обратился, только руками развёл.
- Ох, Витя, не до жиру, быть бы живу. Уж очень тесно в доме. Где же найти тебе комнату для репетиций?
Витя сам стал искать в доме какой-нибудь укромный уголок, но в переполненном доме такого уголка не находилось. Поиски привели его однажды на чердачную лестницу. Возле двери на чердак под слуховым окошком он обнаружил довольно широкий подоконник. И устроился на нём со своей скрипкой.
Ирбит находится примерно на широте Пскова, осенний вечер наступает там рано. По вечерам лестницу окутывала кромешная темнота. Играть приходилось наощупь. Эти занятия ещё больше сроднили Витю с инструментом, со своей скрипкой. Он стал чувствовать её даже с закрытыми глазами. Однажды он пригласил в эту свою “музыкальную студию” Женю Заработкина. Жене подоконник понравился.
- А здесь за дверью что? - спросил он.
- Там чердак.
Дверь без ручки, видимо открывалась внутрь чердака. Сбоку Женя нащупал большущую замочную скважину, наверно, для большого ключа. Женя толкнул дверь, но она оказалась запертой. Мальчики в полной темноте славно прорепетировали на подоконнике все основные танцевальные мелодии, которые Витя собирался играть вечером в гостиной колонии. Женя обещал приходить почаще. В следующий раз Женя пришёл засветло. И снова попытался открыть чердачную дверь. Почему-то не давала она ему покоя. Дверь опять не открывалась. Тогда Женя вынул из кармана длинный гвоздь, вставил его в замочную скважину и потянул дверь на себя. И тут, к Витиному изумлению, дверь подалась и открылась. Мальчики вошли на чердак, от дымовых труб на них пахнуло тёплым запахом накалённых кирпичей. Они ступили на пыльный пол и, пока ещё какой-то свет проникал через открытую дверь, осмотрелись. Они не увидели на чердаке ничего, кроме печных труб и вороха рогожи между ними. Мальчики поняли, что нашли идеальное место для репетиций. Женя закрыл дверь и в полной темноте преподавательским голосом сказал:
- Итак, приступим.

Валерий Львович Альбрехт
В Петрограде все родители, конечно, сильно волновались о своих детях. Но правительство Колчака отказывалось вернуть детей в Петро­град. И тогда родители решили послать кого-нибудь од­ного на Урал узнать, что с детьми. Хотя бы узнать! Выбор пал на Валерия Львовича Альбрех­та, служащего Русского музея в Петрограде. Для поездки за Урал Валерий Львович запасся двумя удостоверения­ми: первое от Комитета ра­боче-крестьянского правительства при Рус­ском музее, а второе от ликвидированного уже Союза Городов. Очень интересна надпись на удостовере­нии от рабоче-крестьянского прави­тельства: “на предмет представления, куда следует”. А в Москве Альбрехт раздобыл, кроме докумен­тов от советских вла­стей, письма от представи­тельств Датского и Шведского Красного Кре­ста, в которых предлагалось "...придти на помощь деле­гатам всеми воз­можными средствами для облег­чения выполнения их задачи".
Через линию фронта, где пешком, где на попут­ной подводе добрались они со шведским пасто­ром Сарвэ до Самары, где в миссии Американског­о Красного Креста (АКК) узнали, что дети находятся в шести разных колониях. И получили схему размещения этих колоний. Почув­ствовав внимание и неподдельную особую заинтересованность АКК в петроградских детях, они обрели и надежду на улучшение положения детей, и на скорое возвращение их в Петроград. Однако у американцев, знавших, чтО это были за дети, появились свои виды на них...
Знали ли американцы, чьи это были дети? По­чему всё-таки книга о них называлась “Дикие дети Сибири”? Я утверждаю, что знали. Отку­да у меня такая уверенность? Всё из тех же детских воспоминаний....
Однажды, когда младшие девочки разучивали песни в гостиной дома Шеломенцева, прибежала нянечка из кухни и запыхавшимся взволнованным голосом закричала:
- Настя, иди-ка быстрей в прихожую, там к тебе гости приехали.
- Кто? - удивилась Настя Альбрехт, спокойная десятилетняя синегла­зая девочка.
Она вышла в прихожую из гостиной и не пове­рила своим глазам. Перед ней стоял её отец, а ря­дом с ним ещё какой-то человек.
- Папа! - закричала Настя и бросилась на шею отцу.
Приезд Альбрехта обрадовал и взбудоражил всю колонию. Начались долгие расспросы и рассказы о том, как гостям удалось добраться до Ирбита, как узнать, где находятся их дети. Вале­рий Львович привёз много писем детям и ново­стей. А главное, он привёз надежду на скорое воз­вращение домой. Ещё долго после его отъезда ве­лись разговоры на тему писем из дома, на тему писем из Курьи, которые они аккуратно писали родителям, но которые, оказывается, так и не до­шли до адресатов...
Уезжая из Ирбита дальше, по другим колониям, Альбрехт говорил им:
- Скоро, скоро всё у вас изменится к лучшему. И, даст Бог, вернётесь домой.
Настя никак не хотела расставаться с отцом. Она плакала и хныкала:
- Папа, возьми меня с собой!
Но он не мог. Ему предстояло ещё проехать по всем шести другим ко­лониям и вместе с пастором Сарвэ выполнить много поручений. Путь их был труден и опасен, он не мог пускаться в этот путь с ребёнком. И он оставил Настю в колонии, о чём потом горько сожалел. Их история породила в колонии свою поговор­ку, свой колонистский фольклор: “Человек пред­полагает, а судьба располагает”, “Судьба игра­ет человеком”. Таких поговорок слагалось потом множество. Уезжая из колонии, Альбрехт увозил с собой кипу писем колонистов своим родным. И в каж­дом письме было расписано, как хорошо они отдыхают и как хорошо их здесь кормят. И ни слова о перестрелках в Курьи, о недоедании и простудах. Вот такие это были дети.

Сибирская зима.
Руководительница колонии Лидия Михайловна Соколова договори­лась в местной ирбитской гим­назии о приёме колонистов на обучение. Старших девочек в этой гимназии обучали шить. Но когда ударили морозы, хождение в гимназию стало затруднитель­ным. Зима 1918-1919 года на­ступила суровая. Иногда мороз доходил до сорока градусов. Ни у кого не было тёплой одежды. Де­вочки не взяли с собой даже чулок, все приехали на каникулы в летних платьицах. И все страшно мёрзли. Сёстры ходили в школу по очереди, со­брав для такого похода все тёплые вещи всей се­мьи. Лида с Ниной бегали в гимназию вместе. По морозу. В платьишках, в кофточках и... в босо­ножках. Чтобы не замёрзнуть, они бежали от одно­го дома до другого, забегая в подъезд, чтобы погреться, оттереть друг другу замёрзшие щёки и уши. Отогревшись, бежали дальше. До следую­щего подъезда. Удивительное дело - сухой сибир­ский мороз! В Питере после одной такой пробеж­ки они обе уже были бы больны. Учились они, конечно, “через пень колоду”, по собственному их вы­сказыванию. Какая учёба мог­ла быть в таких условиях на грани выжи­вания?
Однажды Витя с Женей репетировали на черда­ке в полной темноте и, забыв об осторожности, стали играть и разговаривать громко, в полный го­лос. И вдруг услышали, что по лестнице кто-то поднимается. Через замочную скважину они ви­дели, как трепещет огонь свечи в чьих-то ру­ках.
- Тихо, - прошептал Женя, - прячемся за трубу.
Едва мальчики успели спрятаться, за дверью послышались голоса.
- Боря, да это коты тут мяукают. Видишь, нико­го нет. А эта дверь на чердак всегда закрыта.
Чья-то рука толкнула дверь внутрь чердака, точ­но так же, как когда-то толкали её Витя с Женей.
- Это воспитатели, - прошептал Витя, - Борис Генрихович и Тамара Михайловна.
- Тихо. Молчи, - ответил Женя.
За дверью тоже молчали. Потом послышался громкий шёпот: “Томоч­ка”. Потом снова молча­ние.
- Чего они там стоят так долго? - зашептал сно­ва Витя.
- Тихо. Я тебе потом объясню.
Молчание продолжалось ещё какое-то время. Потом свет свечи двинулся, но не вниз по лестни­це, а в сторону окошка.
- Уселись на наш подоконник, - шёпотом возму­тился Женя, - ну, это на­долго.
- Ой, Боря, какая тоска, - донёсся до мальчиков го­лос Тамары Ми­хайловны. - Как домой хочется, в Гатчину! Я не знаю, сколько я ещё выдержу здесь.
- Томочка, если бы не дети! Я бы с тобой вдвоём через все преграды хоть пешком добрался бы до Питера! Но ребятишек-то нельзя бросить! Они же без нас разбегутся и пропадут, с голоду помрут! Мы должны их вернуть домой... или по­гибнуть вместе с ними.
- Ты допускаешь и такой исход?... Чего ты бо­ишься?
- Тифа! Сыпняка!
И на лестнице снова наступило молчание.
Когда воспитатели, наконец, спустились по лестнице, Витя сел на ро­гожку около трубы и об­хватил голову руками. Он больше не мог играть. Воспоминания о Гатчине, о доме, о маме нахлы­нули на него и затопили душу тяжёлой тоской. Слишком разительным был контраст между тем, что осталось дома, и этим пыльным чердаком и рогожкой возле дымохо­да.
А ночью ему снилась Гатчина. Снилось, что он в ясный солнечный день беспечно гуляет по Цар­скому парку мимо озера Кувшинка. Снилась сиреневая поляна возле Царского дворца, запах цветущей сире­ни, мраморная скамеечка и скульп­туры возле неё, снилось, как он гла­дит мрамор­ную девушку по руке и по ноге, а камень, нагре­тый солнцем, под рукой гладкий и тёплый...
Проснувшись, он снова увидел себя в перепол­ненном доме Шеломен­цева в Ирбите.
Но в этом доме было хотя бы тепло и сытно. И в гостиной первого эта­жа каждый вечер устраива­лись концерты и танцы. Мальчики особенно тан­цы не жаловали, так что танцевали часто “шероч­ка с машерочкой”, то есть девочки друг с другом. Музыканты играли вальсы, польки, кра­ковяк, чар­даш, падеспань, падекатр - то, что разучивали ещё в гимназии или дома в Петрограде.
Женя Заработкин стал завсегдатаем вечеров в колонии. Однажды он решился пригласить Лиду на концерт в приют. Но она отказалась. Он стал выяснять причины через Витю. С Витей у него установились отно­шения более чем приятельские, даже более чем братские, удивительно близкие душевные отношения.
- Витя, я хочу пригласить вас с Лидой на кон­церт в приют. Правда, у нас платные концерты, к нам приходят всякие городские дамы, но вас двоих я проведу. Я Лиду пригласил, но она по­чему-то отказалась, гово­рит, простужена. Может, ты её уговоришь?
- Жень, а я ведь знаю, почему она отказалась. Ей же нечего надеть. Мороз же на улице, а у нас ни у кого нет пальто. Я хожу в школу в курт­ке воспита­теля. А Нина с Лидой в одних платьях бе­гают. И вообще-то, она, и правда, простуженная.
Перед Рождеством прошёл слух, что Петроград взят союзниками, что с Урала отправляют целыми эшелонами мясо в Петроград. В результате этих слухов только повысились цены на мясо на рын­ке. Жизнь колони­стов осложнялась ещё больше.
В гимназии Лида познакомилась с местной шестнадцатилетней девоч­кой Шурой Лашмано­вой, талантливой, художественно одарённой де­вочкой. Она красиво рисовала, вышивала, хорошо пела. Однажды она пригласила свою новую подругу с сестрой в гости в свой дом. Двухэтажный дом Лашмановых на каждом шагу вызывал их удивле­ние. Первый этаж занимал отец - хозяин дома. Вся женская часть семьи с детьми обитала на вто­ром этаже и входить в комнаты первого этажа не имела права.
В гостиной второго этажа разговор сразу зашёл о литературе. Шура и два её младших брата чита­ли Лермонтова, Тургенева. Именно о пове­стях Тургенева и начался разговор.
- Но Тургенев - сказала Лида тоном старшей, на кого все будут рав­няться, - это же такой прошлый век. Это уже история литературы.
Нине тоже захотелось вставить своё слово, и она заговорила, не об­ращая внимания на реакцию окружающих:
- А у нас в гимназии в Гатчине все читали стихи Блока, а мне больше нравятся стихи Ахматовой. А вы любите Блока? - обратилась она к од­ному из братьев Шуры.
Возникло некоторое замешательство. Позже вы­яснилось, что ни о Блоке, ни об Ахматовой здесь в провинции ещё не знали ничего. Нелов­кость рассеяла Шура:
- Он очень любит Лермонтова. Почитай нам “Мцыри”, Коля.
При появлении отца в комнате, где сидели го­сти, все замолчали. Гово­рил с гостями он один. Никто больше не смел и рта открыть, пока отец не удалился. Нине стало так неловко от напряже­ния, стоящего в воздухе этой гостиной и в целом доме, что захотелось быстрее уйти. Лида с Ниной после этого похода в гости долго обсуждали быт и нра­вы города, куда их закинула судьба. Нравы эти очень напомнили девоч­кам из­вестные пьесы Островского “Гроза”, “Лес”, “Бед­ность не порок”. Вот так выглядела тогда россий­ская глубинка при взгляде изнутри, жила она ещё по обычаям и правилам XVIII-XIX века. Хотя се­мья Лашмано­вых считалась как раз наиболее про­свещённой в городе.

Первые потери.
В Ирбитский местный госпиталь Союз Городов направлял в своё вре­мя раненых с фронта. Стар­шие девочки-колонистки ходили в госпиталь ухаживать за больными. Такое поведение счита­лось тогда очень почётным и уважалось окружаю­щими. Ходили и Лида с Ниной Михайловы, и Ира с Валей Венерт, и Лена Макаренко, и Люба Золотинкина. Многие раненые поправлялись тут на усилен­ном питании, но не все. Больше всего боялись и местные врачи, и все жители города сыпного тифа. И тиф пришёл в город. Поздней осенью 1918 года в госпитале пришлось выделить отдель­ный барак для тифозных больных. Из госпиталя тиф принесли и в колонию. Лена Макаренко и Ира Ве­нерт подхватили сыпной тиф и попали в этот заразный тифозный барак. Прекрасные вьющиеся чёрные волосы и красивая толстая коса Иры Ве­нерт всегда вызывали у дево­чек симпатию и зависть. Из тифозного ба­рака она вернулась обритой наголо. И очень радовалась, что хотя бы вернулась, потому что там на её гла­зах каждый день из палаты уносили покойников.
Ира Венерт - юная поэтесса, склонная к фило­софским обобщениям. Вот её записи, сделанные в альбом Нины:

“Красивые души встречаются гораздо реже, чем красивые лица.
Мы любим часто не человека, а только то, что нам нравится в нём.
Никогда не думай, что жизнь - сказка, где всегда побеждает добро,
В жизни часто бывает наобо­рот”.
И ещё:
“Можно всё заветное покинуть,
Можно всё бесследно разлюбить,
Но нельзя к минувшему остынуть,
И нельзя о прошлом позабыть!...
Вспоминай иногда Иру Венерт...”

Можно ли поверить, что это писала девочка тринадцати-четырнадцати лет?
А внизу кокетливая приписка наискось:

“Можешь не помнить, нисколько не нуждаюсь! Ирка.”

Вот теперь ясно, что ей именно тринадцать лет.
Все в колонии ходили простуженными. Нача­лись болезни. Воспаление лёгких. После Рожде­ства сильно заболел Коля Корнеев. Решили по­звать врача. Недалеко жил военный врач, недавно вернувшийся из казачьего отряда. За ним послали девочку. Она вернулась ни с чем и передала свой разговор с врачом:
- Он спросил, сколько мы можем ему заплатить.
Тогда к этому врачу пошла сама Лидия Ми­хайловна Соколова, началь­ница ирбитской коло­нии. О чём они говорили, неизвестно, только врач к мальчику не пришёл - колонии нечем было ему заплатить. Коля Корнеев умер.
О нём тужили его друзья и плакали девочки. Никто не предполагал, что это только начало, что Коля Корнеев - первая жертва этого путеше­ствия на каникулы в хлебные места.
Нина со слезами на глазах и с девчоночьими подвываниями ворвалась в спальню к мальчикам:
- Витька, ребята... Коля-то... Коля Корнеев... умер!
Гоша Орлов вскочил, готовый, как всегда, куда-то бежать, кому-то передавать новости и этим движением рассеивать душевную травму от неожиданного известия. Но бежать было некуда - вся колония уже знала о смерти Коли Корнеева.
- Витька, бежим в приют! - позвал он приятеля.
Мальчики помчались в приют. Они бежали так быстро, словно от ско­рости их бега зависела Ко­лина судьба. Они ещё не понимали всей необра­тимости и безысходности слова “умер”.
Женя Заработкин выслушал новость молча. По­том глубокомысленно заявил:
- Да, брат, судьба играет человеком.
И снова надолго замолчал. Но мальчики не мог­ли молчать. Гоше каза­лось, что надо немедленно что-то делать, что-то предпринимать. А Женя молчал. Он сидел на стуле в приютской гостиной и молчал. Потом понял, что мальчики смотрят на него как на старшего и более опытно­го в жизни, и ждут его реакции на такое событие.
- Не суетитесь, ребята, - сказал он. - Смерть дело такое... не терпит суеты. Садитесь, расска­жите, от чего он умер.
- У него было воспаление лёгких.
- Точно воспаление? Не тиф? Не сыпняк?
- Толком никто не знает, врач к нему не пришёл. Мы хотели вызвать вра­ча, а он не пошёл, колонии же нечем ему заплатить. - Гоша нехотя вы­сказал эту устаревшую новость и снова с ожиданием по­смотрел на Женю.
- Лишь бы не сыпняк, - снова заговорил Женя, - а то все можем за ним следом отправиться...
Лида сильно кашляла по ночам. А днём у неё всё время болела голова. Она время от времени ходила к медсёстрам мерить температуру. Темпе­ратура была высокой. Медсестра отправляла её в постель, давала мали­нового варенья и поила чаем с травяным настоем, больше она помочь ничем не могла. Но после смерти Коли Корнеева Лида перестала ходить в лазарет. Ей стало казаться, что в лазарете витает дух умершего Коли Корнеева.
Больных в колонии становилось всё больше и больше. Под Новый Год Вера Струкова и восьми­летний Адя Коппель лежали в лазарете с воспален­ием лёгких.
Но разве что-нибудь может остановить детей, жаждущих развлечений? Девочки задумали га­дать на Новый Год. Самым пустым и поэтому са­мым удобным местом для гаданий был именно лазарет. Об­ставили гадание по всем правилам. Принесли стакан с водой, достали кольцо, “одолженное” у одной из нянечек, няни Саши, большой компа­нией расселись вокруг стола. Маруся Сорокина стала смотреть на коль­цо, а остальные - на неё. В лазарете надолго повисло напряжённое мол­чание. И вдруг Маруся закричала:
- Наполеона вижу! - вскочила со стула и выбе­жала в коридор.
Девочки за ней. Адя остался один с воображае­мым Наполеоном и с высокой температурой. Когда он тоже выскочил в коридор с криком: “не хочу с чертями оставаться!”, в историю уже вме­шались воспитатели и водворили его обратно в лазарет, решив, что он бредит от высокой темпер­атуры.
«Весёленькая» была, конечно, жизнь у тех вос­питателей!..
И всё-таки, очень повезло ребятам ирбитской колонии с воспитателя­ми. Всеми правдами и не­правдами они обеспечивали не только доста­точное питание детям и хорошее отопление дома Шеломенцева, но и само воспитание, в котором так нуждались ребятишки. Особенно запомнил­ись ребятам преподаватели: Вера Ивановна Тоту­балина, Михаил Александрович Правдин, его жена Надежда Гавриловна Правдина, Бо­рис Ген­рихович Ольдерогге. И начальница колонии - Ли­дия Михайлов­на Соколова. Замечательное напут­ствие она дала Нине при расставании.

“Не шумной беседой друзья познаются,
Они познаются бедой.
Как горе нагрянет и слёзы польются -
Тот друг, кто заплачет с тобой.”
И наискось через все напутствия:
«Люби всех - доверяй избранным».
От Л. М. Соколовой»

Справедливости ради следует всё же признать, что шалости в колонии случались нечасто. Все дети были на редкость воспитанными. Они строго соблюдали режим. Они сами, без напоминаний воспитателей чи­тали молитву на ночь перед сном. Кто знает, может быть, благодаря этой их воспи­танности с ними случилось не так уж много неприятностей, как можно было бы предполо­жить, если бы на их месте оказались современные дети.

Жизнь меняется к лучшему.
Перед самым Рождеством в колонии неожидан­но появился незнако­мый иностранец, не знающий по-русски ни гу-гу. Карл Иванович Кол­лес (или Чарлз Коллз), представитель Сибирского отделе­ния Амери­канского Красного Креста (АКК). Од­нако ознакомиться с жизнью коло­нии и с её проблемами он сумел. Знание языков тогда не было чем-то особенным в среде образованных русских людей. Борис Генрихович Ольдерогге знал три языка: немецкий, английский и французский. И многие другие преподаватели знали языки.
Приезд Коллеса резко изме­нил жизнь в колонии. Американцы появились одновременно во всех шести колониях, когда те уже дошли до послед­ней крайности, когда дети стали умирать от голод­а, холода и болезней.
Перед самым Новым Годом Лидия Михайловна Соколова съездила в Самару и привезла оттуда пальто, тулупы, шапки, тёплые платья, сапоги и даже украшения для ёлок. Новый Год 1919-й встречали как настоящий праздник! Были подар­ки (наряды для девочек), а главное, вкусный обед! После Нового Года есть стали сытно, а учиться ходили в тулупах.
Но главное, что получили колонисты от амери­канцев, - обещание вер­нуть их домой, в Петро­град, обещание содействовать всеми силами воз­вращению домой, как только будет возможность, как только закончится анархия на железной доро­ге и вокруг неё. Так иногда дети играют с котёнком, дёргая за верёвочку, на конце ко­торой привязан кусочек колбасы.
Зеркал в колонии не было. Лида, получив белый некрашеный овчин­ный тулуп, долго смотрелась вечером в оконное стекло, разглядывая взрослую незнакомую красивую девушку в тулупе и в такой же овчин­ной шапке со спущенными ушами. Она выпустила косы на белый ворот­ник тулупа и осталась собой довольна.
На Рождество их с Витей снова нелегально при­гласили в приют на концерт. Женя встретил их ещё в прихожей, помог Лиде снять тулуп и был, казалось, очень рад их приходу. А в гостиной спросил у Вити:
- А скрипка где? Я думал, ты нам тоже что-то сыграешь?
Витя обиделся. Пригласил, называется, в гости. Выходит, без скрипки я для него ничего не значу. Только одна Лида. Ну и оставайся со своей Ли­дой. Когда Женя ушёл на сцену, он сказал Лиде:
- Я сейчас приду.
А сам направился назад в колонию. И всю доро­гу лепил снежки и со злостью кидал их в стены домов. Эх, Жека-Жека! А я-то думал! На­строение сделалось тоскливым и хотелось плакать, как ма­ленькому...
А в приюте шёл концерт. И голос ведущей гром­ко объявлял:
- Однозвучно гремит колокольчик. Поёт Алек­сандра Лашманова. Ак­компанирует Евгений Зара­боткин.
И зазвенел голос шестнадцатилетней Шуры Лашмановой.

...Столько грусти в той песне унылой,
Столько чувства в напеве родно-ом...

И мягкий голос Шуры изливал в зал столько чувства, сколько не все­гда услышишь и на кон­цертах знаменитостей. И Женя играл в тот день как-то особенно. И между куплетами вставлял та­кие проигрыши, каких Лида никогда прежде и не слышала. Ей всё нравилось. Она изо всех сил ста­ралась удерживаться и не кашлять во время ис­полнения песен.
После концерта Женя подошёл к ней.
- Как вам понравился наш концерт? А где Витя?
- Концерт замечательный. А Витя куда-то ушёл. Сейчас придёт.
Но Витя всё не возвращался. Из гостиной все уже разошлись. Оста­лись одни свои приютские.
- Да где же Витя, наконец?
- Может быть, он ушёл один? Лида, не беспо­койтесь, я вас провожу.
На улице холодный воздух опять заставил Лиду закашляться. Но она справилась с кашлем и заго­ворила.
- Женя, вы сегодня чудно играли, просто изуми­тельно, я давно уже не слышала такой вдохновен­ной игры. А что это за проигрыши были в “колок­ольчике”, когда пела Шура Лашманова? Кажется, я таких никогда не слышала.
- Да это я так просто. От себя, - смутился Женя.
- Женя, но это же было великолепно! Женя, да вы настоящий музы­кант!
Лида снова закашлялась.
- Нет-нет, это не просто комплимент. Я знаю, что говорю. Я из музы­кальной семьи. Мой папа - солист Императорского оркестра... То есть, быв­шего оркестра, сейчас он распущен...
Женю часто хвалили за игру. Но никогда ещё похвала не была ему так приятна. Он глотнул что-то, подступившее к горлу.
- Лида, завяжите шапку, а то простудитесь, мороз же.
- Ничего, я и так уже давно простужена, ещё из Курьи. Мы туда поеха­ли на лето, а в августе вдруг наступила зима.
И этот факт почему-то показался им обоим та­ким смешным, что они долго смеялись. Лида ещё что-то объясняла. А Женя вдруг перестал поним­ать, что она говорит. Остался один голос, звеня­щий, как колоколь­чик. И тембр этого голоса на­долго запал ему в душу. У подъезда дома Шело­менцева они расстались. Лида подала руку:
- До встречи, Женя.
Женя осторожно взял её руку и поцеловал тыль­ную сторону ладони. Всю обратную дорогу он не шёл, а летел. На крыльях счастья. Вернув­шись в приют, он взял мандолину и долго разговаривал с ней, пытался воспроизвести Лидин голос.
“Однозвучно гремит колокольчик.... А мой папа солист Императорско­го оркестра... и дорога пы­лится слегка-а... Женя, вы настоящий музы­кант... разливается песнь ямщика-а... до встречи, Женя... до встречи, Женя...”
- Жека, что это ты такое играешь? - вывел его из задумчивости голос соседа по койке.
А Лида тем временем отчитывала Витю.
- Ты поступил очень нехорошо. Порядочные люди так не поступают! Ну посуди сам, ты вы­растешь взрослым, привезёшь какую-нибудь жен­щину в театр в Петрограде и бросишь её там? Да? Это непорядочно! Мужчина должен быть основа­тельным и надёжным, чтобы рядом с то­бой жен­щина чувствовала твою надёжность. Мне папа поручил смот­реть за тобой и за Ниной, чтобы ты вырос порядочным человеком. По­жалуйста, сде­лай милость, больше так не поступай!

Американцы.
После Нового года в колонию стали приезжать представители самых разных заинтересованных организаций: шведский пастор, представи­тель Американского Красного Креста, представитель английской христианской организации ИМКА и даже представитель французского оккупационно­го правительства из Саратова.
Было, оказывается, и такое!
Наконец, прибыли американцы, знающие рус­ский язык, хоть не очень хорошо, но вполне до­статочно для бытового общения. Они привезли с собой продовольствие, одежду и много штук фланели и бязи для само­стоятельного пошива белья.
Все девочки в колонии с удовольствием заня­лись шитьём, заменяя свою изношенную одежду, взятую с собой для летнего отдыха. Вскоре вся колония, как в униформе, ходила в синих юбках, серых кофточках, а мальчики в серых рубашках.
Американцы стали фактически распоряжаться в колонии. С воспитате­лями не советовались. От них точно так же, как от детей, требовали беспрек­ословного подчинения. Кто пытался воз­ражать, того сразу увольня­ли. Уволили и Надежду Гавриловну Правдину, которая в самое трудное для колонии время выменяла на продукты все свои драгоценности. Но сейчас она не сумела подчиниться новым хозяевам, их диктаторским нравам.
Справедливости ради, надо сказать, что некото­рых воспитателей и следовало уволить. Так на­чальницу Петропавловской колонии Вознесенс­кую Христину Фёдоровну отстранили с такой формулировкой: “за присвоение общественных денег и продуктов”. Христина Фёдоровна приеха­ла в детскую колонию с мужем и двумя взрослы­ми сыновьями: старший Владимир был мичманом царского флота, а младший Алексей студентом медицинского отделения Петроградского Универ­ситета. Ни­чего себе, деточки!
Справедливости ради... Это очень трудно - пи­сать о каждом челове­ке, обо всех его поступках, придерживаясь только справедливости. Очень многие герои моей повести, долго проявлявшие прекрасные каче­ства своего характера, выдерж­ку, самоотверженность, любовь к де­тям, вдруг срывались на поступки, достойные осуждения. Все мы люди, всего лишь люди…
Подчиняться американцам приходилось и в слу­чае их правоты, и не­правоты. Что делать - таков закон жизни: кто платит, тот и заказывает музыку. Свои деньги у колонии давно уже кончились. Единственную возможность выжить воспитатели нашли в том, чтобы подчиниться дик­тату амери­канцев, оказаться под их властью и полностью на их обес­печении.
Воспитатели, люди русские и интеллигентные, не привыкшие в Рос­сии к такому жёсткому давле­нию, просто стушевались. И превратились факти­чески в рядовых воспитанников колонии.
Порядок американцы установили жёсткий. Ввели систему самообслу­живания и дежурств. Первое, что сделали новые хозяева колонии, - про­вели в доме Шеломенцева тщательную дезинфекцию. Эпидемию тифа удалось предотвратить. Всех за­ставили вымыться в бане с керосином.
Карл Иванович Коллес, как-то быстро освоив­ший русский язык, провёл в колонии общее со­брание детей. Он пристыдил всех за плохую учё­бу, за плохо убранные помещения. И по­чему-то после этого собрания всем стало стыдно. Если до собрания почти никто не следил за чистотой и порядком в спальнях, полагаясь по русской при­вычке на нянечек, то перед посторонним челове­ком, американцем, всем стало стыдно.
- До какой возраст няня убирать твой постел? Какой болшой стыд! В Америка нет няня. Я сам есть свой няня! - говорил Карл Иванович с большой экспрессией, размахивая руками и путая окончания существи­тельных, времена глаголов и числа.
Уж если говорить, положа руку на сердце, то Чарльз Коллз очень гре­шил против истины. Аме­рика, всего полвека назад отменившая раб­ство, с трудом привыкала к самообслуживанию. Первое время после отмены рабства негры, получившие свободу, долго не знали, что с нею делать, и оставались на попечении своих бывших хозяев, продолжая служить им верой и правдой. А бе­лые, признав официально за неграми равные пра­ва, на деле без зазрения совести продолжали пользоваться их бесплатным трудом. Но время шло, к началу двадцатого века в Аме­рике выросло новое по­коление свободолюбивых людей, желающих истинного равноправия, раз уж оно провозглашено. Все эти праздники: день равноправия женщин (восьмое марта), день со­лидарности трудящихся (первое мая) - ведь это всё американские изобретения, результат борьбы именно амери­канцев за равноправие. В Америке стало невозможно найти бесплат­ную прислугу, не за­ражённую идеями равнопра­вия. Старшее поколение белых и богатых амери­канцев с трудом воспринимало прислугу плат­ную, а вовсе без при­слуги обходиться ещё не при­выкло. Единственное, что может оправдать Чарльза Коллза, - то, что он был англичанином и всего лишь работал в АКК.
Но дети усовестились и всерьёз взялись за самообслуживание. А глав­ное, за учёбу. Каким-то образом Чарльз Коллз сумел внушить всем, что учиться надо в любых условиях, и учиться надо хорошо. Этот настрой на учёбу потом удивлял даже самих американцев. Руководители АКК пи­сали в своих донесениях в Вашингтон: “Русские дети очень любят учиться, не прекращают учёбы ни при каких обстоятельствах”.
Когда с воспитателями разговор не получался, американцы отдавали распоряжения напрямую дежурным. Дежурили только старшие мальчики, и они-то фактически и превратились в воспита­телей. Дисциплина в колонии резко улучшилась.
К весне особую активность стали проявлять ир­битские клопы. Их тра­вили керосином, выставля­ли вещи на мороз - ничего не помогало. Но­чью они не давали детям спать. При свете свечи вид­ны были целые про­цессии, целые демонстра­ции клопов, направлявшихся к своим жертвам. Девочки залезали с ногами на подоконник и смот­рели, как клопы, не об­наружив их на привычном месте, поворачивали и толпой ползли к подоконн­ику.
Это кажется преувеличением сейчас, но так на­писано во многих воспоминаниях и именно таки­ми словами. Вот такой была российская глубинка в начале двадцатого века, вот такой была “Россия, которую мы потеряли”.

Игры с огнём.
Среди местных жителей ходили то ли слухи, то ли легенды о поваль­ной эпидемии летаргии*. Рассказывали, что похоронили уже несколько че­ловек, заснувших странным длительным сном, а потом раскапывали через какое-то время их моги­лы и обнаруживали покойников живыми.

* - Летаргия - длительный болезненный сон, от нескольких дней до нескольких месяцев, и даже лет.

Страшные слухи и разговоры об этих смертях девочки перенесли и на свои игры. Однажды, уже по весне, они играли в покойниц. Украсили ветками черёмухи двух девочек: Любу Золотин­кину и Лёлю Бабушкину. Лица им разрисовали углём и мелом, положили девочек на стол и стали ходить вокруг них хороводом и отпевать, то есть завывать с причитания­ми, точно так, как они видели и слышали это недавно в церкви. Плакальщицы завывали по-детски очень старательно:
- Ах, ты моя хоро-ошая, на кого же ты нас поки-инула-а!...
- Девочки, Люба получилась не очень похожа на покойницу, а Лёля - прямо покойница на пять с плюсом!
- Ах так! - возмутилась Люба, - ну и не буду то­гда покойницей, не же­лаю умирать! - она слезла со стола и испортила всю игру.
На шум прибежали воспитательницы и прекра­тили это безобразие...
Ирбит весь расположен на берегу речки Ницы. Речка эта равнинная, неторопливая, берега низ­кие, глинистые, вязкие. Очень много стариц, при­токов, всяческих омутов и омуточков с ключами на дне. Ключи са­мые разнообразные, как выбра­сывающие воду в омут из-под земли, так и заса­сывающие воду из омута под землю. Ница впада­ет в речку Тавду, а Тавда в Тобол.
4 июня, когда на улице сильно потеплело, но вода в реке ещё не успе­ла прогреться, девочки по­бежали купаться. Очень уж не терпелось им по­сле холодной и болезненной зимы снова окунуть­ся в радостный летний отдых, каким запомнился им прошлогодний курорт Курьи. Ярко-зелёная первая майская трава на берегу реки Ницы, не тронутая ещё ни­чьими ногами, сама собой, одним своим видом и запахом поднимала на­строение.
Купались на широком месте, где в Ницу впадает другая маленькая ре­чушка. Большая компания: Вера Струкова, Лида Михайлова, Маруся Сороки­на, Настя Александрова - накупались и, доволь­ные, шли назад в колонию обедать. Встретили на тропинке тех самых бывших “покой­ниц”, Любу Золотинкину и Лёлю Бабушкину, которые ещё только соби­рались купаться. Девочки повернули всей компанией назад и пошли с ними снова на речку. Как хорошо, что пошли!
Люба Золотинкина хорошо плавала и поплыла далеко на середину реки. Лёля Бабушкина за ней. Девочки не разглядели, как попали в во­доворот. Их стало засасывать в воронку. Те, что сидели на берегу, услы­шали крик Лёли: “спасите!”.
Люба боролась молча, хотя её тоже засасывало к центру воронки. На­конец, ей удалось вырваться из омута, но теперь её относило течением к про­тивоположному берегу реки. По тому берегу шёл какой-то мальчик с удочкой. Он бросил верёвку с крючком Любе и вытащил её на берег. Люба рас­тянулась на земле и тут же потеряла сознание.
А Лёля продолжала барахтаться и кричать. Вера Струкова разделась и поплыла ей на помощь. Лида тоже хотела последовать за ней, но Вера остановила её одним жестом руки:
- Не надо, Лида, я лучше тебя плаваю.
Вытащить Лёлю не удавалось, Веру саму стало засасывать в водово­рот. Вера поплыла обратно, а Лёля уже совсем скрылась под водой. Тем временем, Лида, пробежав по берегу, нашла чью-то лодку. И де­вочки на лодке поплыли к ме­сту событий. Но Лёлю спасти не удалось. Её выловили только через несколько дней.
Любу с трудом перевезли с другого берега - она сопротивлялась и не хотела залезать в лодку, кри­чала: “не хочу, я утону!” Её привязали к лод­ке и привезли в колонию. Она бредила несколько дней после такого ку­пания. Но осталась жива. И про­жила очень долго, около девяноста лет.
Никто не мог поверить в такие совпадения, даже сами их участники: выжила именно Люба Золотинкина, которая во время той дурацкой игры в покойниц отказалась умирать. А погибла Лёля Бабушкина, кото­рая была “покойницей на пять с плюсом”.
Лёлю похоронили на местном кладбище под берёзками. Самодеятель­ная поэтесса Ира Венерт, которая сама только-только вырвалась из смер­тельно опасного тифозного барака, сочинила сти­хи.
Счёт погибших колонистов пополнялся. Летом в Ирбите умерли ещё двое детей, Таня и Коля По­ликарповы, от дизентерии - наелись незре­лой ря­бины в лесу.
Каждый из нас воспитывается на тех событиях, которые преподносит ему жизнь. Многие из этих детей после смерти Лёли Бабушкиной стали суеверными. Нам ли осуждать их за это?

иллюстрации:http://www.litsovet.ru/images/galleries/7593/21617/cb8a9a27.jpg
http://www.litsovet.ru/images/galleries/7593/21617/76a9a959.jpg
http://www.litsovet.ru/images/galleries/7593/21617/c37052c1.jpg
Cвидетельство о публикации 477247 © Ксения Косур 27.03.15 18:05

Комментарии к произведению 1 (0)

Каждый из нас воспитывается на тех событиях, которые преподносит ему жизнь.

Золотые слова, Ксения!

Но какие события выпали на долю этих детей! Как Судьба играла ими! Или кто-то другой играл их судьбами? - буду читать дальше. Спасибо!Л.