• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
-

Побег.Давние времена.год 1901

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Побег
Давние времена. Июль 1901 года.

От деревни Шпаньково до города двадцать вёрст. Но разве это рас­стояние для молодых четырнадцатилетних ног? Если выйти спозаранку, можно попасть в город, когда там жители ещё только-только встают с постели. Дорога, выло­женная серо-розовым булыжником, возвышалась к середине и понижалась к обочинам. Канавы для стока дождевой воды, прорытые с обеих сторон дороги, давно заросли лебедой и мокрицей.
Маша шла посредине дороги, наступая босы­ми ногами на тёплый ка­мень, уже нагретый утренним июльским солнцем. На ней был новень­кий цветастый сатиновый сарафан. А поясом служили связанные за шнурки башмаки – самое большое Машино богатство. Башмаки следо­вало поберечь, поэтому и шла Маша босиком, а баш­маки болтались у неё на поясе. На ничем не по­крытой голове курчавились шапкой волосы ог­ненно-рыжего цвета. А рядом с дорогой при пол­ном безветрии спели жёлтые хлеба, справа овёс, слева рожь. Маша больше всего любила запах поспевающей ржи. Что может с ним сравниться?! Разве что аро­мат конопляного масла! Свеженадавленного, из нового урожая…
Возле дороги во ржи синели васильки. Маша по деревенской при­вычке отмечала про себя, что непорядок это, сорняки они, эти васильки, хоть и красивы. Но тут же спохватывалась, что ей-то это всё должно быть безразлично, потому что совсем скоро она пере­станет быть деревенской девочкой и станет го­родской. А из головы никак не хотели уходить картины оставленного деревенского дома, где она про­жила четырнадцать лет.
…Огород с морковкой, огурцами, тыквой, много лет полотый-пере­полотый её руками.
…Ближний лес и маслята в высокой траве ле­том, а по осени грузди среди опавших листьев. Лес с черникой, малиной, земляникой и брусни­кой. Туда они с подругой Иришкой бегали то по грибы, то по ягоды.
…Дом, наполненный ароматами парного моло­ка после вечерней дой­ки или свежесваренного ма­линового варенья, или свежеиспечённого ржано­го хлеба да с конопляным маслом.…Озеро, где мама учила её пла­вать, да так и не научила. Захо­дили они с Ириньей по пояс в воду и плескались, и брызгались друг в друга, и визжали …
…Зимние посиделки в чьей-нибудь избе, где в углу горела лучина, а девушки работали: вязали, пряли, горшки да миски разукрашивали. Ах, как весело было петь песни и работать! Хотя что это за работа! Настоя­щая работа только летом, когда хлеб жнут – отец всегда шёл впереди с косой, а за ним шли двое других, Маша с Иванкой или с мамой, и вязали снопы. И всё внаклонку! Вечером не согнуться и не разогнуть­ся, всё тело ломило от усталости – вот это работа так работа!.. Ещё труднее на покосе – отец с Иванкой косили, а Маша с мамой ворошили граблями бы­стро подсыхающее на солнце сено…
Или лён теребили…
А зимнюю работу и за работу-то никто не счи­тал – так, баловство одно. Только для радости да веселья собраться всем вместе, песни по­петь! А кто на выданье, девушки, так те с парнями переглядывались, да женихов себе выбирали…
Мысли Маши легко перескакивали с одного воспоминания на другое, а ноги сами несли её всё ближе и ближе к городу. Но к каждому Машино­му воспоминанию непременно примешивался го­лос брата Мишки:
- Подкидыш! – кричал он со злостью, как будто ударял плёткой.
Когда они были совсем маленькими, Мишка любил кидаться в Машу камнями. Когда подрос­ли, он заметил, что больнее всего ранят Машу не камни, а слова, именно это слово:
- Подкидыш!
Когд а Маше становилось совсем горько, она уходила к подруге Ири­ше, чтобы выплакаться и успокоиться. Зимой в Иришиной горнице, а летом просто в саду, она выливала на подружку свои слёзы и слушала каждый раз одни и те же объяс­нения и утешения:
- Что делать, Машень­ка, ты же им, и правда, неродная. А Мишка - свой, родной. Все же зна­ют, что тебя в корзинке подкинули.
- Ириша, да я-то что, виноватая?! Ви­новатая, ска­жи, да?!
…Всё это: и хорошее, и плохое – скоро станет толь­ко воспоминанием. В городе её ждёт другая, новая жизнь.
…Как хорошо, что сегодня с самого раннего утра все ушли на покос: и мама, и папа, и братья. Машу оставили одну дома, дали задание обобрать вишни с кустов да наварить вишнёвого варенья к обеду. То-то мама удивится, придя вечером с по­коса – ни Маши, ни варенья! И хит­рая улыбка расцвечивала её веснушчатое лицо от этих мыс­лей, и ярче блестели синие, как те васильки, глаза. Ах, как долго она ждала такого удобного случая!
Как только все ушли, живо собрала себе в до­рогу узелочек с едой, достала из сундука новый, ни разу не надёванный сарафан, а главное – баш­маки. Как можно в городе без башмаков?! Го­родские, чай, босиком не ходят!
Перекрестилась… и в дорогу!
Подругу Иришку уж давно обо всём предупреди­ла. Закадычная подружка. Тяжело будет Маше без неё в городе. А уж как Иринье-то туго придётся без Маши! Ведь они во всей деревне только двое одногод­ки. Остальные или большие совсем, или мелкие. И поговорить-то Ири­нье не с кем будет!
Всё бы хорошо, да маму жалко! Мама испугает­ся. Правда, ненадолго – подруга Иришка прибе­жит и расскажет… Как Маша велела, так и расскажет. Вы, мол, не горюйте, Маша и в городе не пропадёт. И в оби­ду себя не даст.
А потом Маша стала представлять себя важной городской барыней, в красивом городском платье… Вот ужо, она придёт в деревню в гости. Всем принесёт подарки: маме красивую шаль, папе, Иришке… даже Мишке привезёт ка­кой-нибудь подарок. И уж непременно городских пря-ников!
- Угощайтесь на здоровье!
И все будут ахать и говорить:
- Ай да Маша! Никого не забыла!
…Вот уже скоро и переезд. Издали виден шлаг­баум, перекрывающий дорогу перед тем, как проехать поезду. А за переездом видны и первые городские дома. Маша зашла в заросли ржи, усе­лась прямо среди коло­сьев, развязала свой узелок. Надо поесть. Дальше будет негде. В городе, ведь, кто знает, когда и где удастся положить что-нибудь в рот. В узелке у неё лежали половина ка­равая хлеба, три вкрутую сваренных яичка, огурцы, сорванные с грядки в последний момент, луковка да несколько летних яблок с розовой мя­котью.
В глиняных лукошках, перевязанных чистой по­лотняной повязкой, Маша несла подарки дяде Егору, маминому брату, к которому она и направ­лялась. Там были сметана, малиновое варенье и чёрная смороди­на – самая любимая ягода дяди Егора.
Маша поела, снова завязала узелок. И долго ещё сидела просто так, вдыхая запах ржи, разми­ная в пальцах колосья, как будто чувствовала, что вот в этот самый миг под ярко-синим небом по­среди жёлтой аромат­ной ржи под звон жужжащих пчёл решается её судьба. Она переходит жизнен­ную межу с одного луга, знакомого, скошенного и исхоженного, на другой, нетронутый и неизвест­ный.
У каждого человека бывают в жизни моменты, когда неожиданно об­остряются все чувства и ощущения, краски дня становят ся яркими, зву­ки особенно чёткими, а запахи острыми и запомина ющимися. В такой момент вдруг увидишь себя как бы со стороны, вдруг поймёшь что-то такое в жизни, что раньше ускользало за повседневными делами. Вот эти моменты только и есть жизнь! А остальное всё – суета.

* * * * *

Oколоточный надзиратель Короков с семьёй снимал второй этаж двухэтажного дома. В квар­тире было девять комнат, не считая кухни, люд­ской, прихожей и кладовой. Околоток – это уча­сток, околоточный надзиратель – это участковый милиционер, по-современному. Читатель два­дцать первого века не поймёт и не поверит, что околоточный надзи­ратель мог снимать девяти-комнатную квартиру и содержать семью из пятнадцати человек. Но так было. И работал в этой семье только он сам. Служил, а не работал, работали тогда только рабочие на заводах да на фабриках, а государственные чиновники служи-ли. Служили Отечеству!
Короков встретил просителей, Машу и дядю Егора, в просторной прихожей. Маша испугалась и задрожала от одного только его вида. Он был в полной форме: в фуражке, в кителе, в сапогах и при шашке на боку - как раз собирался на службу. Внимательно оглядев Машу, смор­щился и сказал:
- Маловата она ещё, Егор. Сколь годков-то?
- Да уж четырнадцать, – отвечал Егор. - Зато сыз­мальства к труду приучена, не сомневайтесь, справится.
- А в четырнадцать можно ли в услужение нани­мать? Хотя бы и в нянь­ки?
Короков долго и молча смотрел на Машу, как бы оценивая её способ­ности по внешнему виду. А потом спросил:
- Детей-то малых нянчила когда-нибудь?
Маша кивнула, поняла, что от неё сейчас тре­буется. Честно говоря, у неё своих младших бра­тьев и сестёр не было, были только у подруги Иришки. Но Маша была уверена, что сумеет быть хорошей нянькой для любого ребёнка.
- Ладно уж, - смилостивился надзиратель, - оста­вайся. Вот тут на сунду­ке в прихожей спать бу­дешь. Жалованье тебе положу три рубля в год. Бу­дет с тебя. На всём готовом-то. А сейчас, Егор, пойдите на кухню, ку­харка покормит вас там.
Весь день Маша знакомилась с новой семьёй, с новой обстановкой, в которую она попала, и с но­выми людьми: с кухаркой, горничной, гувер­нанткой Лидией.
Лидия показалась Маше красавицей, такого платья, как на ней, Маша никогда в жизни не ви­дела. Лидия окончила Бестужевские курсы и гото­вила к поступлению в гимназию трёх младших девочек-погодков, дочек Корокова. К Маше она сразу же почувствовала расположение.
- Тебя дома учили чему-нибудь? – спросила она при первом же знаком­стве.
- Это грамоте, что ли? – сообразила Маша, - не-ет, мы люди простые, за­чем нам грамота?
- А хочешь, я тебя научу?
Маша застеснялась, не зная, что ответить.
- Грамоте? А сумею я? – то ли спросила, то ли от­ветила Маша.
А про себя подумала, что уж суметь-то она бы сумела, да ведь как на это посмотрит хо­зяйка-барыня…
Барыня была главной в доме. Это почувствова­лось с первого взгляда. По тому, как Лидия присе­ла в книксене и изменила голос. По тому, как ку­харка поджала губы, замолчала и начала суетить­ся возле плиты при появлении барыни. Ясно, что барыню тут побаивались, тут же уяснила себе Маша. Да и как иначе?
Человека, который так гордо держит голову, так смотрит на всех свы­сока и говорит таким строгим, уверенным в себе голосом, само собой, надо уважать и побаиваться.
Но больше всего в барыне поразила Машу причёска – прямые тём­ные волосы, взбитые и уложенные на макушке в очень высокую замыс­ловатую башню.
- Кто тут новая нянька? – испугал Машу грозный голос барыни. – Идём со мной в детскую…
…Вечером околоточный принёс Маше целую кучу всяких платьев и большую чистошерстяную шаль.
- Вот, примеряй, что тебе подойдёт.
И уже то ли для Лидии, то ли сам для себя стал объяснять:
- Как вора поймаем, всё сворованное в контору несём, а за этим барах­лом никто и не приходит, никто и не истребует. Вон сколько всякого шмотья скопилось! Носи – не хочу!
Но главное, что принёс околоточный для Маши, спустя несколько дней, это документ.
- Вот, выправил метрику тебе, – строго сказал он Маше. - Теперь ты го­родская барышня, - и усмех­нулся, - учись говорить, ходить, всё по-городско­му.
По метрике Маша значилась Михайловой Ма­рией Михайловной. И из этого документа следо­вало, что Маше уже не четырнадцать лет, а все семнадцать. Россия! Во все времена всё одно и то же!

* * * * *

Двухлетний мальчик Мишенька, девятый ребёнок Корокова, оказался строптивым и капризным малышом. Чуть что не по нему – ки­дался на пол и начинал орать во весь голос. Маша на первых порах терялась от такого крика. Тем более, что хозяйка-барыня очень уж не любила, когда ребёнок кричал. Живо упрекнёт:
- Не умеешь, что ли, управляться с дитём? Что он у тебя орёт, как оглашённый?!
Легче всего с ним было гулять в парке, куда он очень любил ходить. Маша быстро заметила это и смекнула, как с малышом обращаться.
- Хватит орать-то, - увещевала она мальчишку, - а в парк хочешь пойти гулять? Тогда давай одевать­ся, а не орать. Как я тебя одевать буду, коли ты орёшь благим матом?! Мальчик замолкал. Позво­лял себя одеть и увести на прогулку.
Парк, старинный, с вековыми дубами, озёрами и травяными поляна­ми, начинался сразу за доро­гой. Там каждый день гуляли няньки со своими подопечными.
Пока дети играли в траве, няньки сидели на скамеечке и сплетничали о своих господах. Маша быстро освоилась в этой компании – почти все няньки были такими же, как она, деревенскими девчонками. Кто с со­гласия родителей, а кто так­же тайком, все они пришли в город за самостоят­ельностью, за собственным заработком.
- Маша, а ты что же шаль-то надела, тепло же на улице, лето ведь! – по­интересовалась одна.
- Да барчук больно тяжёлый у меня. Чем его на руках носить, я его в шаль заверну, привяжу через плечо, да и несу, как куль с добром.
Няньки засмеялись. Добродушно засмеялись. Улыбнулась и Маша. Ей стало легко в компании нянек, здесь были все свои.
- Тяжело, небось, в няньках-то служить. Тебе самой-то сколько годков?
- А кто ж его знает? – схитрила Маша. – Кто мои годки считал? Что я, богатая, что ли? Это ж толь­ко богатые празднуют день рождения… И совсем не тяжело! Вот в деревне работать тяжело, сейчас как раз хлеб убирать начинают. А тут что за работа – сиди да сиди на скамеечке.
Няньки опять засмеялись.
- Эй, ты чего в рот-то тянешь?! - бросилась одна нянька к своему подо­печному, - это же волчья яго­да, а ну плюнь сейчас же, плюнь, тебе гово­рят! Фу! Кака!
Она перенесла ребёнка на другую поляну и, отдышавшись, пожалова­лась подругам:
- Ну чего понасадили в парке?! Волчьи ягоды! Как не уследишь, так и отравится ребёнок! Он же всё в рот тянет попробовать.
Девушки долго обсуждали, можно ли насмерть отравиться волчьей яго­дой. И для Маши эти про­гулки в парк стали не меньшей радостью, чем для её подопечного Мишеньки. Она внимательно при­слушивалась к тому, что рассказывали няньки о своих господах.
- А уж как наш барин тяжёл на руку! – Рассказы­вала нянька Наталья. - Чуть что, и побьёт, недоро­го возьмёт. А куда денешься? И терпишь. Он не только прислугу, он и матушку-барыню побить может, такая уж нату­ра…
- А у нас барин ни во что не суётся, всем барыня сама заправляет. А уж как затрещину даст, так не хуже мужика, тоже рука тяжёлая. – Вторила дру­гая нянька.
- Не-е-е, наша барыня не дерётся, - говорила Маша. – Она только взгля­нет, сразу убежать хо­чется. Да и как такая барыня драться будет? Она такая вся из себя! Ходит вот так… - Маша встала и попробовала прой­тись перед няньками, как ба­рыня, гордо подняв голову и выставляя вперёд то одно плечо, то другое.
Няньки смеялись. Маша незаметно для себя стала всеобщей любими­цей в этом новом для неё обществе, хоть и была среди нянек самой млад­шей…
Наблюдая за манерами, за речью, походкой и поведением своей ба­рыни, Маша старалась пере­нять эти манеры. Чтобы уж никто никогда больше не принимал её за деревенскую, а только за го­родскую девушку. Но ей не приходило в голову, что такое поведение нельзя перенять, оно выраба­тывается воспитанием с самого детства, от долго­го общения с прислугой, с людьми разных классов, разного уровня, от самого статуса ба­рыни-хозяйки. А все Машины потуги выглядели просто смешно. И не раз она слышала от кухарки:
- Ой, Маша-то, гляньте, как пошла! Ну, чисто ба­рыня какая! Да будет тебе выставляться-то! Ты же нянька! Вот и ходи, как нянька, а не как ба­рыня.
…Три года спустя всё в той же компании нянек Маша случайно услышала, что директор гимна­зии ищет горничную. Маша поделилась новостью с гувернанткой Лидией.
- Машенька, да ведь там трудно! – ахнула Лидия. – Там своя семья большая, да ещё гимназистов из деревни на постой берут. Там для гор­ничной столько работы!...
- Ну и пусть, - отвечала Маша, - я работы не бо­юсь, сроду не боялась. А вот хочу средь грамот­ных людей находиться, а не только с Мишуткой нянчиться. Вот и хорошо, что гимназисты, гля­дишь, ума-разума подна­берусь…
Лидия улыбнулась. Поняла.
- Тогда я тебе помогу принарядиться в выходной день. Приходи ко мне перед тем, как на смотрины пойдёшь.
И никому, ни Лидии, ни даже Иришке, своей де­ревенской подруге, никогда бы не поведала Маша свою самую глубокую тайну, что пришла-то она в город не просто так, а с умыслом, что очень уж хотелось ей найти своих настоящих родителей. Ведь не издалека же принесли её, новорожден­ную, в корзинке к крайнему дому деревни Шпань­ково, уж наверно, из ближайшего города. Здесь-то и собиралась найти Маша свою родную маму или отца. Ведь в кого-то уродилась же она такая медно-рыжая. Или в папу, или в маму. Вот по этой примете Маша и найдёт своих родителей.
Лидия нарядила Машу в своё платье, причесала ей волосы гребеш­ком, предварительно натерев его углем, чтобы рыжина Машиных куд­рей не была такой ослепляюще яркой, и, наконец, тем же самым углем подвела Машины белёсые брови. Другой косметики у них тогда не было.
Маша внимательно наблюдала за этими дей­ствиями и впитывала зна­ния и умения своей учё­ной покровительницы. Поглядев на себя в ма­ленькое зеркальце, она вдруг выпалила:
- Углем брови подвела, чтоб красивая была!...
И она поступила в дом директора гимназии гор­ничной. Уже за шесть рублей в год.
И чувствовала она себя при этом очень гордо.
Так чувствует себя абитуриент, ценой огром­ного напряжения сил до­бившийся звания студен­та. Или младший лейтенант, которого неожи­данно повысили сразу до старшего. Так сильное генети­чески растение, пробив почкой земную корку, вдруг неожиданно разворачивает крупный сочный тёмно-зелёный лист.

иллюстрации: http://www.litsovet.ru/images/galleries/7593/21617/705a5558.jpg
Cвидетельство о публикации 476724 © Ксения Косур 20.03.15 18:36