• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр:
Форма: Новелла

В ГОСТЯХ

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Новелла седьмая

Вернувшись домой вечером, я затопил печь и с полчаса листал книгу, греясь у открытой дверцы, как у камина. На плитке медленно закипал обгоревший дочерна чайник. Теплая волна воздуха расходилась от печки по остывшей за день келье.
Только я пересел за стол, как в дверь постучали. Предвидя очередного невнятного просителя на бутылку, с неудовольствием я отправился открывать.
За дверью, в мрачной огромности заброшенного заиндевевшего коридора Печенег зябко куталась в новенькую фуфайку. Бледненькое личико застенчиво и дерзко выглядывало из чёрного каре. У неё были эффектные волосы.
- Здрасьте. Я помешала? Вы чем-то заняты?
Из-под тяжёлой чёлки смущённо блеснули не серые, не голубые, не зелёные, - необыкновенно светлые глаза.
- Занят. Ужинаю с баронессой Мурой Закревской-Бенкендорф-Будберг в ресторане «Эйфелева башня».
Печенег заинтересованно замерла на пороге.
- А с баронессой... это надолго? А то мы с Натальей хотели пригласить вас на чай.
- Странная манера – приглашать на чай первого встречного, - помолчав, назидательно заметил я девушке.
Она даже задохнулась от негодования.
- Какие глупости! Здесь все друг друга знают! Вас...
Неожиданный грохот в комнате не дал ей договорить. Она испуганно вздрогнула. Я обернулся. Огромный кусок штукатурки, сорвавшись с потолка, накрыл стол, за которым я только что сидел. Не выдержав сильного удара, стол оказался придавленным к полу вместе с разбитой печатной машинкой, коллекцией гильз, настольной лампой и другими, плохо опознаваемыми теперь предметами.
Переведя на меня взгляд с известкового облачка над руинами Печенег ещё больше побледнела.
- Ого, вы ранены... Можно посидеть у вас немного?
Облокотившись на стену, она начала сползать по ней на ледяной пол. Я посмотрел на свитер, запачканный кровью, нащупал где-то ниже затылка за ухом липкую рану, подхватил девушку и водворил её в угол на кровать.
Оставив девушку приходить в чувство, я сорвал с гвоздя полотенце и только замотал голову, как в комнату вбежал наспех одетый Артур. Из наброшенной на плечи куртки торчала голая грудь новобрачного. Задрав голову, Артур ошеломлённо замер, изучая потолок.
- Что ты хочешь? – помолчав, констатировал он. – Постоянная сырость. Лет сорок здесь живут только наездами.
Он опустил глаза, чтобы оценить последствия келейной катастрофы, зацокал и вдруг неожиданно для себя обнаружил Печенега на моей кровати, которую сгоряча не заметил.
Через очень продолжительную паузу Артур обратил на меня немой, полный вопросительного укора взор.
- А мне показалось, тебе нравится другая, - помолчав, вздохнул он. – Это же Печенег. От неё бегает весь музей. Что это ты голову полотенцем закрутил?
Снайперские глаза сварливо впились в полотенце, обеспокоенно сверкнули.
- Так и тебя задело?! Давай посмотрю.
Развязав полотенце, Артур недружелюбно скосил взгляд на разметавшиеся по подушке волосы Печенега.
- У тебя нет чистого платка?
- Под кроватью, в бандероли на чемодане.
Он пошуршал бумагой, читая написанный адрес.
- Ты что, отсылаешь бельё стирать в Москву?
- Да. Мама сдаёт в прачечную. Здесь их нет.
Артур обмыл рану теплой водой из чайника и перевязал свежим полотенцем из бандероли.
- Ничего страшного. Теперь прижми пальцы к ране и подержи немного. Кровь остановится.
Печенег в углу слабо застонала. Я, наконец, опомнился от происшествия.
- Артур, знаешь, а ведь если бы она не пришла, меня, быть может, не было в живых.
Бывший лесничий глубокомысленно замолчал и подозрительно задумался.
- Это мистика, это неспроста... Быть может, это даже чудо.
Он подошёл и показал металлическую изуродованную пуговицу на своей куртке.
- Ты видишь это? Когда в меня стреляли, пуля скользнула вот здесь.
Он с уважением потрогал пуговицу, срезанную когда-то с одной из маминых кофт.
- Тебя же ранили в живот.
- Но стреляли-то дважды.
- Ты ничего не говорил о второй пуле... Да и вообще, лесничему разве не полагается формы?
- Наверное, удобней стрелять в лесничего без формы и «ТТ» - в его выходной, - разозлился непониманию таких простых вещей Артур.
В его голосе зазвучали привычные ядовитые интонации, которые вернули меня к действительности. Я взмолился.
- Артур, ради Бога, только не ты! Никаких чудес! Ты же материалист!
Когда-то не без интереса я посещал собрания иеговистов, евангелистов, штундистов, буддистов, пятидесятников, кришнаитов и наших родных православных христиан. Воздух вокруг них был густо напоён ожиданием чудес, а также и самими чудесами.

Доконал меня один пылкий катехизатор. Господу Богу он отвёл роль оракула и запросто запрашивал у неба характеристики о благонадёжности тех или иных лиц. Небесная агентура часто его подводила. С тех пор я сторонюсь катехизаторов и с осторожностью отношусь к чудесам.
Остывший от возбуждения Артур запахнул свою легендарную куртку.
- Ты всё же с ней поосторожней. Очень прилипчивая особа. Молодому учёному даже пришлось её с лестницы спустить. Месяц ходила в гипсе.
Собравшись уходить, он заметил на полу напечатанную страницу и поднял её, стряхнув пыль от штукатурки.
- На чём ты остановился?
- На комплексе ответственности... Артур, помоги мне.
С усилием мы отодвинули в сторону кусок отштукатуренного потолка. Артур глубокомысленно вздохнул.
- Шансов у тебя, действительно, было немного. Но не стоит преувеличивать. На людей и не такое падает, а они остаются живы.
После его ухода я потрогал крепко повязанное полотенце, под которым тревожно пульсировал знак судьбы на моей голове, начал собирать рассыпавшиеся листки и так увлёкся, что забыл о Печенеге. Она тихо застонала.
- Грязный сплетник...
Голос Печенега прозвучал зло и бессильно. Также бессильно под ней скрипнула кровать.
- Никто меня с лестницы не спускал. Я оступилась и упала сама. Здесь везде не ступени, а рухлядь.
Повернувшись, я увидел, что девушка пытается встать, но это ей не удаётся. Девушка виновато улыбнулась. Ёё сочуственный взгляд остановился на полотенце, повязанном Артуром.
- Ну, как вы?
- Пустяки. Бывает хуже. А вот сестры млосердия из вас не выйдет.
Девушка оживилась. Её крепнущий голос прозвучал победоносно:
- Я вам, между прочим, жизнь спасла!
Её светлые глаза загорелись восторгом.
- Второй по счёту, - вспомнил я ещё одну свою развилку со смертью. – Но той, другой, не повезло. Она погибла.
Печенег заинтересованно поднялась на локте и не выдержала:
- А расскажите поподробней, - по-приятельски попросила она.
Подкупившая было меня беспомощность Печенега немедленно улетучилась, как только ей стало легче.
- Прошу соблюдать субординацию!
Резкий тон заставил девушку отшатнуться. Она опешила.
- Как это?
- Вы не чувствуете возрастной дистанции.
- А разве она есть?
- Сколько вам лет?
- Девятнадцать.
- В ваши годы должна быть.
Печенег с досадой умолкла. С усилием она села, облокотившись на спинку кровати, и не без ядовитости начала разглядывать рассыпавшиеся повсюду листы бумаги.
- Вы тоже пишите детектив? Как Яша? Впрочем, здесь все что-то пишут.
Яша был журналистом, недавно поступившим на работу в музей. Его выдавили из газеты и пригнали на остров семейные обстоятельства. Здесь он начал писать детектив. В музее все были польщены прибытием детектевиста. Чтение первой главы в узком кругу имело успех, но дело застопорилось. Жена привезла на остров и вручила Яше дочь, шуструю девочку лет пяти.
- А вы вообще кто? Только не говорите, что дворник. Понятно ведь, что нет.
Помолчав, Печенег решила на меня не обижаться.
- Я подпольный профессор истории, тоже подпольной.
- А серьёзно? Что вы пишите? Роман?
Репутации романиста мне только не хватало.
- Это глобальный труд по демифологизации. Одни создают мифы, другие и х разрушают. Впрочем, вам это неинтересно хотя бы по молодости лет... Кстати, почему вы называете Якова Петровича Яшей? Он вдвое старше вас.
От возмущения образец непосредственности на моей кровати даже подпрыгнул
- Да он сам просил называть его просто по имени!
Довольно бодро девушка вскочила с кровати и решительно обратилась ко мне, уперев руки в бока:
- Я спасла вам жизнь?
- Вы вовремя постучали. Одни называют это судьбой, другие удачей, третьи промыслом Божьим. В любом случае не грех опрокинуть за это стопочку. У меня есть водка, но случая распить её как-то всё не находилось.
Печенег отрицательно покачала головой.
- Ой, только не водка, только не сегодня. Я еле на ногах держусь и голова кружится. Пойдёмте лучше чай пить!
Я оглядел своё неуютное жилище. Оно и прежде не радовало глаз, теперь стало отвратительным.
Сняв с гвоздя ветровку, я оглянулся в поисках замка. Печенег не без ехидства наблюдала за тем, как тщательно я закрываю дверь. Уходя ненадолго, двери на острове обычно не закрывали.
- Боитесь воров?
- Скорее, котов. Не хотелось бы, чтобы они ко мне прорвались.
- Так сильно не любите котов?
- Я равнодушен к котам.
Помолчав в громадной тишине заиндевевшего коридора, Печенег заметила:
- К людям, похоже, тоже равнодушны.
- А вы любите людей? Гости до утра? Двери нараспашку?
Печенег немного замялась.
- О, я совсем другое дело. Я редко живу у себя. То есть, редко ночую дома.
- Что так?
- Дрова очень дорогие.
- Где же вы ночуете?
- У всех друзей по очереди.
Мы остановились у свежевыкрашенной двери. Сохранение печного тепла на острове доходило почти до маниакальности, заставляя жителей оббивать входные двери тряпьём или войлоком. Всё это быстро ветшало и имело неприглядный вид. Дочь генерала пренебрегла традицией.
Музейные временные жилища в монастырских корпусах совершенно не походили на обжитые дома укоренившихся жителей с сортирно-борщовым запахом. Шагнув за Печенегом в келью дочери генерала, я был приятно поражён уютом этого небольшого художественного салона. За короткое время, проведённое на острове, хозяйке удалось превосходно обустроить заброшенное помещение.
Чисто выбеленную комнату девушки пересекала деревянная перекладина. Она имела естественный цвет потемневшего от времени дерева, как и вся другая мебель, сделанная здешними плотниками на водочно-литровых условиях. На перекладине висела связанная с большим вкусом одежда хозяйки.
Очень широкий подоконник кельи был заставлен хорошенькими пустыми баночками от варенья и заложен книгами, которые венчала Библия с закладкой – акварелькой, написанной самой хозяйкой. Рядом лежал дорогой фотоаппарат. Уходя, дочь генерала редко запирала своё жилище, но его так и не украли.
В центре стоял добротный новый стол под мягким светом самодельного абажура. В музее была мода на такие абажуры, да и на всякое рукоделие.
На ослепительной вышитой салфетке красовалась вазочка для конфет и приготовленные для чаепития чистейшие чашки, а не заваренные до черноты железные кружки, какими пользовалось мужская часть жителей монастырских корпусов.
За столом сидела на скамейке девочка лет пяти в расстёгнутой шубке и валенках, Яшина дочка, и бесстрастно складывала в стопочку фантики от съеденных конфет.
С негодованием выхватив вазочку с остатками конфет у девочки, Печенег устало рухнула на скамейку и жалобно воскликнула:
- Ты не представляешь, что сейчас произошло!
На ослепительно-белом лице хозяйки не появилось и тени любопытства. Не интересуясь подробностями, она горделиво представилась:
- Наталья. Наталья Евгеньевна, если желаете.
- Желаю.
Печенег едва не поперхнулась развёрнутой конфетой.
- Ну, нет. Никаких отчеств! Нам не по пятьдесят лет
Скинув фуфайку в натопленной комнате, она оказалась в длинной тельняшке с одетой поверх потертой кожаной безрукавкой. Мода в музее была своеобразная.
- Меня зовите просто Марцилиной!
Невольно заглядевшись на безрукавку, я взял девушку за плечи и подвинул ближе к свету. Старая твёрдая кожа, безусловно, принадлежала истории.
В тишине слышно стало, как из блестящего рукомойника через верх полилась вода. Предоставленная самой себе, девочка наливала в него ковшиком воду. С негодованием он был отнят у неё хозяйкой.
- Девочка, я тебя уже несколько раз просила: не надо здесь ничего трогать.
- Я помогаю.
- Помогай папе.
Тесня ребёнка к выходу, дочь генерала закрыла за ним дверь. Проводив девочку взглядом, я вернулся к Печенегу.
- Так вы Марцилина? Редкое имя.
Хозяйка, сдвинув кипящий чайник на край плиты, вопросительно на меня посмотрела. Первый раз в жизни я вспомнил об этикете:
- Меня зовите просто Алексей Александрович.
Но Печенег, оказавшаяся в странном полуобъятии, с этим не согласилась.
- А можно Алёшей и на «ты»?
Она победно сверкнула на хозяйку из-под чёрного каре.
- Так быстро?.. Можно. Но ты теряешь все свои очки, а их и так было немного.
Я повертел девушку, рассматривая одетый на неё музейный экземпляр и , кажется, крепче, чем следует, сжал хрупкие плечи.
Печенег заинтересованно покосилась на мои руки.
- Это дедовский. В этой штуке он защищал Сталинград. Командовал зенитной батареей, был в самом пекле.
Сталинград!.. Я держал её за плечи и от причастности потёртой старой кожи к Сталинградскому сражению во мне стыла кровь.
Я представлял себе вытянувшийся вдоль Волги горящий, разрушенный город. Удушливый запах гари. Сухое громыхание перегоревшего кровельного железа. Истекающие кровью батальоны. Трупы, заносимые первым снегом.
Вой бомбардировщиков, визг десятков тысяч бомб. Лопающиеся от страшной вибрации воздуха стаканы. Небо в зенитных разрывах. Развешенные немцами над Волгой сильные ракеты на парашютах, делающие почти невозможным подход свежих сил.
Два месяца уличных боёв! За каждую пядь земли, каждый подъезд, за развалины сражающегося завода, на котором непрерывным потоком сходили в уцелевших цехах с конвейера танки. Т-34 уводили в бой на соседнюю улицу их создатели, ставшие ополченцами.
Весь мир, затаив дыхание, следил за этим отчаянным сопротивлением, смертельной агонией, бесполезным мужеством, прекрасным безумием обречённых. Уже на месте огромного костра, в который был превращён Сталинград, лежали руины. Уже не стало ни стен, ни домов. Но люди держались, окопавшись в землянках и блиндажах.
И в этом пекле никто не сомневался в том, что уже очень скоро, сквозь горбатую от могил степь, над которой занималось победное солнце сорок третьего года, устремятся вперёд, на Берлин, быстроходные и выносливые «тридцатьчетвёрки», оставляя позади многотысячные колонны пленных с сосульками на давно небритых подбородках. Они вернутся домой, чтобы никогда не забывать ураганного огня русского контрнаступления.
Четыре месяца эпической борьбы!.. Во мне стыла кровь. Я почувствовал как под свитером становятся дыбом волоски на руках. Но Печенег абсолютно неправильно истолковала замеченное ею волнение и передразнила меня:
- Так быстро? Полегче, пожалуйста. А то у меня останутся синяки.
Забывшись, я, кажется, действительно впился ей в плечи. Хозяйка, в величественной позе наблюдавшая за нами, озадаченно опустила глаза. Я , наконец, выпустил из рук старую, пахнущую порохом кожу и рассмеялся:
- Ах, Марцилина, Марцилина! Если уж я и обнимаю здесь кого-то, то только не тебя. Я обнимаю боевую славу.
Девушки переглянулись. Хозяйка довольно усмехнулась. Печенег с досадой опустилась на скамеку, проворчав:
- Подумайте, как поэтично.
После всеобщего непродолжительного молчания хозяйка королевским жестом указала на стол:
- Прошу.
Усаживаясь, я посмотрел на остриженую голову Натальи. Ещё вчера её украшали белокурые локоны.
- Что с вами, Наталья Евгеньевна?
Дочь генерала не сразу поняла вопроса.
- Ах, это? Марцилина меня постригла.
Печенег быстро и не без злорадства опустила глаза. Уловив это движение, дочь генерала надменно усмехнулась, давая понять, что никаким козням парикмахера-любителя не под силу расправиться с её красотой.
Попив чаю, Печенег впала в задумчивость, забарабанила пальцами по пустому столу, встрепенулась.
- Пора сворачиваться. Наталья, я тебя покидаю. Сегодня у Виноградовых треска в маринаде. Виноградиха великолепно её готовит.
Дочь генерала холодно кивнула:
- Волка ноги кормят. Смотри, не опоздай.
- Наш пострел везде поспел. Не опоздаю. Они поздно ложатся. Слушай, а что, и сигарет уже нет? Людка вчера вот здесь на столе оставляла.
- Я не курю, - хозяйка кельи оскорбленно отвернулась, не желая участвовать в разговоре.
Печенег налила напоследок себе ещё чаю, тут в дверь постучали и на пороге предстала усталая молодая женщина в наспех накинутом на плечи пальто. Отрешенно она обратилась к дочери генерала, как будто никого больше не замечая:
- Наташа, вы, конечно, всё знаете... Вы скажите мне правду.
Печенег втянула голову в плечи и опустила глаза. Пришедшая была близка к состоянию аффекта. Она устремилась вдаль невидимыми глазами, голос стал глухим от гнева:
- Он изменял мне, когда я жила в Москве? У них был роман?
Печенег ещё ниже опустила голову. Похоже, гастрономические походы со спальным мешком завели девушку слишком далеко.
- Я зарублю её топором!
Эту угрозу молодая женщина произнесла неожиданно страстно. Однако, внимательно оглядев незнакомку, я не заметил при ней никакого топора.
После неловкого молчания хозяйка комнаты опомнилась, гордо подняла свою стриженую головку:
- Марина, неужели вы думаете, что я слежу за вашим мужем?
Это заявление подействовало отрезвляюще. Молодая женщина сникла. Длинная каштановая прядь печально упала на бледное лицо. Постояв ошарашенной, обманутая жена отправилась прочь. Печенег распрямилась и перевела дух.
- Фу!.. Многовато для одного вечера. Никак от Марины такого не ожидала... А я ведь ещё не ужинала. После таких потрясений усиленное питание необходимо.
Свернув свой спальный мешок и накинув фуфайку, она вопросительно оглядела присутствующих:
- Вы провожаете меня?
Девушка всё-таки была героем дня. Я взялся за свою ветровку и посмотрел на хозяйку:
- А вы не хотите пройтись перед сном?
Она утвердительно кивнула, оделась и безмолвно вышла первой, возглавив нашу процессию через коридор по лестнице вниз.

Скрипели по снегу каблучки Печенега. Небо над островом было усеяно звёздами. Лунный свет освещал монастырские задворки. Мы упёрлись в сушило. Отсюда начинался короткий путь в заозёрную часть посёлка через низкую бойницу подошвенного боя.
- Кто-нибудь мне посветит? У меня в фонарике батарейки сели, - обиженно прижимая к себе спальный мешок, спросила девушка.
В сушиле и прилегающей к нему башне монастырской стены царила абсолютная, непроглядная тьма. Я достал фонарик, фонарный лучик скользнул по вмерзшему в лёд строительному мусору. Осторожно перебирая по нему каблучками, Печенег вдруг доверительно ко мне обернулась:
- Ты знаешь, Алёша, все здесь жалуются на дороговизну продуктов, нехватку денег. А я трачу на еду всего ничего, а на сэкономленные деньги летаю в Питер на выходные.
В темноте сердито хрустнула тонкая рейка. Я протолкнул вслед за Печенегом спальный мешок в бойницу.
- А ты не боишься, что тебе устроят «тёмную»? Великодушных людей на свете немного.
Ответ Печенег выслушала уже по ту сторону стены и гневно отозвалась оттуда:
- Вот так всегда – все меня учат, учат!
Схватив сердито свой мешок, она бойко зашагала по натоптанной тропинке вниз, стараясь не оступаться и не проваливаться в снег.
Мы остались в башне с дочерью генерала. У выхода из сушила , забыв про осторожность, я подскользнулся и упал, сбив с ног свою спутницу. Помолчав, она величественно, но без гнева сообщила:
- Вы меня чуть не раздавили.
- Такую девушку и раздавить приятно.
Эта грубоватая шутка, кажется, имела успех. Снаружи девушка вопросительно на меня посмотрела, как будто ожидая продолжения.
Мы повернули в монастырский двор. Не дождавшись от меня разговора, девушка нарушила молчание первой:
- Вы верите в переселение душ?
Переселения душ мне только не хватало.
- А вы?
Вдалеке, от колонки с водой возле заметённого снегом трактора под светом прожектора отделилась одинокая фигура с вёдрами и медленно пошла по тропинке к подъезду, возле которого мы остановились. Дочь генерала зябко поёжилась в своём берете.
- Ну, это так заманчиво. А вдруг в одной из прошлых жизней я была Жанной Дарк.
-А если гиеной или шакалом? Они тоже задействованы в круге рождений. Бедняжка Жанна, никак не думала, что её приберут к рукам теософы и бросят в винегрет реинкарнации. Она всё же по сути христианка – твёрдо знала, что человек только раз рождается и только раз умирает.
Звякнули поставленные в снег вёдра. Душа залилась жаркой волной. Когда-то давно, в детстве, такое уже было со мной. Я вспомнил девочку на карусели по пути из школы в соседнем дворе.
На уроках она смущенно отгораживалась учебником от моего пристального взгляда с последней парты. И, кажется, тоже была влюблена. Не смела сказать при мне ни слова, не смела поднять глаз.
В четвёртом классе я пригласил её на день рожденья. Она пришла и весь вечер простояла за шторой, боясь быть испепелённой. Я не мог оторвать от неё глаз.
На этой вершине всё и оборвалось.
Она могла бы вырасти в глупую тётку, перестала бы молчать, заговорила бы глупости, оказалась бы чопорной, чванливой или развязной, или хуже того – осталась бы олицетворением мечты. Что бы я тогда с ней тогда делал?
Но она уехала и долго мне снилась, иногда снится и теперь. Мне до сих пор страшно и весело проходить мимо скамейки, на которой она когда-то сидела, вызывая в сердце волну подступающего несказанного счастья.
Мне иногда кажется с тех пор, что утро первой любви, не чувственное и не вожделенное, и есть прообраз вечного блаженства, обещанного там, за гробовой чертой, и тем из нас, кто прожил жизнь на земле согласно Христовым заповедям, выдавливая из себя раба страстей.
- Это вы, Наталья?
Тревожно вглядываясь в тень от дома, которая нас укрывала, девушка с косами ещё сомневалась в правильности своего предположения. Его подтвердило приветствие моей спутницы:
- Добрый вечер, Даша.
Стараясь не плеснуть воды на крыльцо, девушка пронесла вёдра мимо, равнодушно скользнув по мне взглядом, и исчезла в темноте подъезда.
Мы отправились к Новобратскому корпусу. Звёзды, мерцая в тишине, не давали покоя моей спутнице.
- Алексей Александрович, если бы вы открыли звезду, то как бы её назвали?
- Звезду? Назвал бы её Т-34.
- Как танк?
- Как лучший танк Великой Отечественной войны.
Я открыл дверь в подъезд, пропустил вперёд дочь генерала, последний раз оглянулся на двор. При свете луны величественный Преображенский собор, изуродованный перестройками, казался огромной и странной декорацией к жизни.
Дома меня ждала разруха и ужин экипажа «тридцатьчетвёрки» времён наступательных боёв: сложенные на ледяном полу возле окна промёрзшие мясные консервы.
Cвидетельство о публикации 457238 © Посояр 28.06.14 14:12

Комментарии к произведению 1 (0)

Обволакивает...