• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр:
Форма: Новелла

Фуфаечные братья

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
                                                                                                   Новелла шестая

Вынюхивая запахи жилого, приходили осипшие монастырские коты. Звенели пружиной и тишиною, сотрясая двери. В трепет одеяла на разбитом окне прятались чужие шаги по полуразобранному полу.
О, опустошённость, выкрашенная синей краской коридоров! Башня монастырской стены, пропитанная чернотой ночи, напротив окна моей кельи. Ветхие ступени у меня под ногами. В зияющей черноте окон – эхо моих шагов. И это меня стирают булыжники, которыми выложен монастырский двор.
Поздними вечерами я несу замирание сердца мимо единственного негаснущего ночами окна сторожки, наполовину завешенного тулупом. Чайки, ворчливые жирные гости лета и помойных ям, уже покинули остров до следующего лета, и только вороны гнусаво каркают на крышах своими столетними голосами.
Стекающая из водосточной трубы в бочку вода звенит вечностью. Несколько труб над келейными корпусами ещё теплеют дымом. И запах свежего хлеба выплывает в пустоту двора из-за арочки, из старой монастырской пекарни.
Ощупью в темноте мне надо миновать заброшенность старых монастырских коридоров, ведущих к оббитой войлоком двери, к железной кровати, над которой приколоты к отсыревшим обоям несколько поразивших моё воображение деепричастных оборотов. Рядом на столе высятся груды книг. За долгую зиму они поменяются десятки раз и маленькая сербская печатная машинка прохромает вечерами по чистым листам бумаги, превращая усталость от тяжёлой сосредоточенности в ясные и короткие фразы.
Тревожа свой сумрак, я буду покидать заплесневевшие стены, чтобы сметать снег с могильных монастырских плит и разгребать ведущую к музею тропинку.
Я топлю три большие печи первого этажа Святительского корпуса, в котором и помещается, собственно, почти весь музей. Здесь, в конце коридора, отставной лесничий Артур, жертва былого маминого увлечения «Оводом», стережёт место музейного фотографа в келье с надписью «Фотограф». Он с нетерпением выглядывает из двери на шум ссыпаемых на пол дров.
Совсем недавно Артур приехал с другого острова, где долгие годы после окончания университета охранял заповедные леса от браконьеров, среди которых прославился неподкупностью и снайперским талантом. Переходная эпоха его ничуть не изменила. В конце концов из-за кустов ему всадили пулю в живот, с которой благополучно разделались в больнице.
Истосковавшись по людям в безлюдных местах, Артур рад нашему знакомству. Он слишком долго молчал и теперь много разговаривает. Мы живём по соседству, в кельях Новобратского корпуса.

Отбегав молодые годы с фотоаппаратом за птицами и с карабином за браконьерами, теперь Артур чрезвычайно интересуется женщинами. Все до единой, даже некрасивые, они кажутся ему красавицами. Хоть птиц всё равно любит он больше, хоть сердце его навеки отдано безмолвной девушке Офелии, ни одну островитянку не минует его пристальное внимание. Даже десятилетние девочки заставляют сверкать радужки его снайперских глаз.
Артур бережлив и никогда не позволяет себе взбираться в горку на велосипеде – ведёт его рядом, пока я до упора выжимаю педали, встречая насмешливо-снисходительный взгляд. Он человек другого поколения и всегда при деньгах. У него фотографируется весь остров, где тоже иногда случаются желающие увековечить себя свадьбы. Он ремонтирует всё: утюги, старые магнитофоны, дорогие фотоаппараты. Этому он нигде не учился, - самородок. Наконец, он носит куртку с разными пуговицами, играет на фортепиано и единственный из всех музейщиков безбородый.
Но, несмотря на прошлую доблесть, его безбородое старшинство, признанная скаредностью бережливость, и разные пуговицы на куртке, каждая из которых – трогательное воспоминание о прошлом, делают его изгоем среди музейной молодёжи, которая с трудом переносит его язвительность с высоты лет.
Лишь мне он доверяет как ровне. Живо перессказывая все музейные новости, Артур показывает плавающие в воде новые фотографии птиц, закатов и рассветов, которые повсюду настигает он на велосипеде, не выпуская при этом из поля зрения залитого солнцем монастырского двора.
С мокрой фотографией я подошёл к окну, ближе к свету, и увидел через окно две выправленные на фуфайку русые косы.
Фуфайки носит весь остров. Даже маленьким детям покупают их в островном универмаге. Даже музейщики вносят новое звучание в этот старый символ суровых зим, исправительных лагерей и ударных строек.
Девушка с косами нагнулась, подняла тяжёлое ведро и ушла, провожаемая снайперским взглядом Артура, заключившего, наконец, после затянувшейся паузы у окна:
- А это что ещё за бриллиант без оправы?
На острове я третий месяц, Артур – чуть больше. До сих пор я не встречал здесь девушки из боголюбовского дома и никого не расспрашивал о ней, решив, что слишком долго собирался. Мечта уехала.
- Что-то ты задумался, Алёша.
Артур за моей спиной крутит перламутровую пуговицу на куртке с давно сгинувшего маминого жакета. Мама давно умерла. Домик под Москвой достался её старшему брату.
С дядькой Артур не дружит. Небольшой походный чемодан – его отеческий дом. Место семейных портретов в его альбомах занимаю фотографии птиц. Старая перламутровая пуговица только и связывает его с прошлым.
Стук каблучков приближается к нашему окну. Маленькая брюнетка с тяжёлой чёлкой здоровается с Артуром через окно. Поутру она бежит к музею последней, с любопытством глядя как я перекалываю толстые березовые поленья. На обед она уходит вместе с красивой девушкой: золотистые локоны, пунцовый румянец щёк.
О девушках Артур знает всё. Красивая девушка – дочь генерала. Слухи, впрочем, понижают этот ранг до полковника. Артур считает девушку лгуньей, но то, что она сбежала со второго курса университета, подтверждает зачётная книжка со стройными рядами «отлично».
Маленькую петербургскую брюнетку за опустошительные набеги на соседей зовут Печенегом. Она бережёт дрова и деньги: обедает и спит у знакомых.
Артур ставит чайник, он презирает «кафеюшки», и позволяет мне попечатать. Этого он не позволяет никому, считая, что у большей части человечества слишком неделикатные пальцы, отпечатки которых они оставляют в немыслимых местах: к линзам он относится почти так же нежно, как к птицам.
Артур кормит меня кашей. Кроме безмолвной девушки Офелии из островного лесничества, он не кормит кашей никого. Он с беспокойством вспоминает, что я еще не купил лука. Лук привозят на остров последней баржей и продают только три дня. Поживший на островах Артур запаслив. Не слушая моих отговорок, он находит и вручает мне мешок из рыболовецкой сети и провожает до порога. Я медлю и спрашиваю, оборачиваясь:
- Артур, а как она приехала? Самолёты ещё не летают, навигация закончилась.
-Кто, бриллиант без оправы? Не знаю. Наверное, катером из Кеми. Или на барже с луком.
Его снайперские, ядовитые глаза отчего-то нежно мерцают мне вслед из дверного проёма, в котором маячит он в своей куртке с разными пуговицами, каждая из которых – трогательное воспоминание о прошлом.
У магазина столкнулись старуха и собака. Обогнув собаку, старуха повезла по первому снегу на санках сетку с луком. В магазине потрескивала печка. В очереди громко шептались о смерти.
Кто-то умер с первым снегом. Через минуту я знаю: весёлый забулдыга Гарри – крутые скулы, ямочка на подбородке, - по-домашнему, по-свойски зарезанный из ревности во сне своей подругой.
Он больше не придёт в музей, где коротал дни в должности рабочего по текущему ремонту. Ему уже не надо сокращать путь, протискивая грязную фуфайку в узкую монастырскую бойницу подошвенного боя. Летом он покорил теплоходную барменшу, расплатившись за пиво единственной золотой коронкой, которую выдернул из белозубой улыбки прямо перед её ошеломлённым взором. Неделю назад мы вместе рубили дрова у пекарни. Третьего дня он одолжил у меня кружку.
Снег стает на его могиле, и от неё, чёрной, свежей, вздрогнет сердце. Луна проплывёт над нею впервые. И покосившийся флюгер на монастырской башне хмуро скрипнет вслед бесшабашной, нескладно растраченной жизни.
Отговорив о смерти, очередь вспоминает о зарплате: привезёт ли её на остров завтрашний самолёт, если застынет размытое осенним ненастьем лётное поле, и отчего не продают больше в бане вкусный лимонад, выпускаемый здешним лимонадным соком.
В этот будничный шёпот врывается вдруг резкий, высокий старик, запорошенный снегом, со шкиперской бородкой, в морской фуражке с «крабом» и в бушлате, из-под которого торчит морской засаленый китель.
Зорко оглядев очередь, состоящую из работниц агарового заводика, заметив мою ветровку, он безошибочно угадывает зрителя, которого ждал долгие годы. Уже от двери протягивая руку, он театрально представляется, скандально врываясь в магазинный шёот:
- Комендант скита Савватьево. Изобретатель афоризмов. Хм-гм-хе... Или Кап-три, отставной капитан третьего ранга!
У Кап-три в сетке – стопа книг, взятых в островной библиотеке. В жёсткости его глаз скрывается тайна, которая мучает его. Которую он никогда никому не откроет.
Зимой Кап-три охраняет заброшенный старый монашеский скит, а летом – озёрный причал, заодно мастеря вёсла для лодок.Он предлагает выйти, переждать очередь за дверью.
Мы выходим, и он обрушивает в мир нерастраченный пыл своих одиноких лет. Запутанные подробности его жизни, - правды-неправды, перемешанные со страницами прочитанных книг, кончаются на пороге 43-го года, на котором он, запнувшись, спотыкается однажды. И всю эту придуманную вместо несложившейся жизни пьесу Кап-три разыгрывает передо мною.

Он замолкает. В ставшей слышной тишине монастырского закоулка , отданного под магазины, в самой близкой от нас тени чудится движение затаившегося человека, разминающего замёрзшие ноги. Кап-тр позволяет выражению неудовольствия лечь на своё лицо. От магазинной тени отделяется большая женская фигура в ватнике, распространяя вокруг запах свежего навоза из коровника островной воинской части. Не забывая актёрских интонаций, Кап-три представляет её:
- Моя подруга Алямофо. Гм-хм-хе.
Подруга улыбается нашему знакомству замерзшими узкими синими губами и я вдруг вспоминаю, как заблудился в лесу, едва приехав на остров, собирая морошку. Присев на сухой кочке лунной ночью, я был ошарашен громким топотом, разнёсшимся по лесу. Совершенно раздетая подруга Кап-три с седыми распущенными волосами, ломая ветки, тяжело дыша, промчалась куда-то мимо, заставив меня вздрогнуть в ночной прохладе среди бескрайнего морошечного поля.
Выдержав недолгий антракт, Кап-три оглядывается, замечает в проёме арочке, ведущей к келейным корпусам, одинокую женскую фигуру и безошибочно угадывает её нездешность. Приметив девушку, две хорошенькие замужние малярши, любительницы скабрезных шуток, выскочившие на крыльцо с огромными сумками, по-деревенски орут в вечерней тишине:
- Дашка, ты что лук не покупаешь?
«Дарье Андреевне» - значилось на открытках со странным обратным адресом «кремль», приносимых почтальоном на Ферапонтовскую улицу прошлой зимою. Из взрослых девушек больше никто на острове не носит косы. Это её черновик я нашёл в печи купеческого дома из прошлого.
Приосанившись, Кап-три, жаждующий новых зрителей, ждёт, когда девушка подойдёт ближе, и рявкает в тишину монастырского двора:
- Разрешите представиться, - лоцман ледовой проводки, автор третьего тома преступного мира, отставной капитан третьего ранга, комендант крепости Савватьево! А вы?..
Уже наклонившаяся к ящикам, сваленным у магазина, девушка с недоумением выпрямляется и скользит взглядом по лиловым щекам Алямофо и бравому, но поношенному облику капитана под светом тусклой магазинной лампы.
- Я возрождаю Россию...
Кап-три настораживается. Он знает – есть вещи, которыми не шутят, и слова, которых не произносят.
Девушка спохватывается, хмурится. Кап-три укоризненно уходит. Вслед за ним исчезает в магазинной двери ватная спина Алямофо. Мы остаёмся вдвоём. Девушка достаёт молоток из кармана фуфайки и пытается разбить им ящики. Воспитание трудом на острове проходят все.
Не справившись с заданием, девушка кладёт молоток обратно, дарит мне надменнный взгляд. Взяв два больших ящика, она тащит их за собой по первому снегу к келейным заброшенным корпусам в темноту арки.
И я, занятый богословием, отставной газетный репортёр, насмешник, придумавший немало прозвищ, растерянно смотрю ей вслед. Да тот ли это в самом деле неповторимый женский идеал, который я придумал себе прошедшей, бесконечно длинной зимою?
В громадной тишине монастырского двора раздавался голос фортепиано. Наши шаги эхом отозвались в дальнем конце. Музыка и скрежет ящиков по камням, - какая единственная зима.
В музее горело несколько окон первого этажа. Это Артур, выпросив у сторожа ключ, музицировал на редком в здешних краях инструменте в сопровождении гитары. И слушая слова старинного русского романса, я удивлялся, что у безмолвной тихой девушки Офелии такое сильное, проникновенное контральто.
Сторожка смотрела во двор своим наполовину занавешенным глазом окна. На крыльце звенела ключами маленькая смуглая девушка-сторож с широконьким носиком, делающем немного неандертальской её смуглую миловидность.
Мелькание моей метлы под окнами сторожки иногда скрашивает её рассветы. Поэтому, наверное, доверчиво и хвастливо она прошептала, дотянувшись до моего уха:
-Мне сегодня не страшно!
В окне сторожки мелькнула бескозырка.
Прервался скрежет ящиков по камням. Я обернулся. Русые косы вместе с фуфайкой проглотила чернота двери. Девушка-сторож зевнула, проследив за моим взглядом:
- Дашка вернулась.
На третьем этаже зажглось зелёное зашторенное окно. Погасли окна первого. Артур с Офелией вышли на крыльцо. Торжественно обернувшись, Артур победно сверкнул глазами и понёс куда-то за Офелией гитару. Девушка-сторож замкнула за ним монастырские ворота и вернулась, пылаяя от негодования:
- Он старше её на девятнадцать лет!
Все юные островные невесты идут замуж только за моряков. Другие мужчины в разряд женихов не попадают. Здешним парням пришлось бы туго, если бы из Архангельска на практику в местную столовую не пребывали бы девушки-поварихи.
Девушка-сторож ушла, я остался один, глядя как голубой трактор заметает снегом под заунывное карканье ворона.
Каждый вечер я слушаю монастырь – скрип покосившихся флюгеров на башне, звон ещё не замёрзшей капели из старых водосточных труб монастырского двора, где горит среди немногих незашторенных холостяцких окон плотников зелёное зашторенное окно маленькой кельи с тюремным глазком времён ГУЛАГа, замазанным краской.
У двери кельи стоит одинокий молодой плотник, держит вместо цветов завёрнутую в газету банку с вареньем и смущённо кашляет, поперхнувшись дымком сигареты.
По коридору разносится пьяный гомон сезонных ловцов водорослей, опоздавших к последнему теплоходу, ожидающих, когда застынет размытый осенним ненастьем маленький островной аэродром.
В маленькой келье трещит печка, мгновенно пожирая тонкие доски от разбитых ящиков, взятых у магазина. Девушка с косами, тревожно вслушиваясь в пьяный гомон, ждёт, пока остынут три свареные картошки, неслышно подходит к двери и с неудовольствием обнаруживает вздохи неженатого плотника, не попадающего в разряд женихов по причине присутствия на острове бербазы северного флота.
Помявшись ещё немного у негостеприимной двери, плотник отходит к окну в коридоре. Вздохнув, наконец, свободно дым сигареты, он смотрит как ночь смывает над морем цветное воздушное покрывало горизонта, теряются очертания берегов, ложатся на воду отблески редких фонарей набережной и вдалеке зажигаются зелёные и красные огоньки маячков. В кромешной черноте гавани они будут мерцать неправдоподобно.
Cвидетельство о публикации 453916 © Посояр 04.05.14 15:27

Комментарии к произведению 1 (0)

Хочется читать дальше...