• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр:
Форма: Новелла

Книжный вердикт

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
     Новелла третья

Вернувшись вечером из музея в Боголюбовский дом, в просторную комнату, от которой в обед отдала мне ключ моя хозяйка Ирина Павловна, я сел в дубовое кресло и принялся читать черновик, который позабыла сжечь девушка с косами, жившая здесь прежде.
«В четырнадцать лет, на чердаке бани у бабушки, в небольшом сибирском городе на краю земли, я нашла множество запылившихся книг, попавших в наводнение много лет тому назад, и провела свои каникулы на крыше.
Находка эта пришлась на конец мая. Отцветающие палисадники с небольшими деревцами ранеток и высокими раскидистыми черёмухами распаляли мое воображение, заставляя литературных героев стекаться к бабушкиному чердаку - месту моего первого свидания с миром, устроенному разбушевавшейся сибирской рекой.
Рекомендации книжного шкафа, заполненного советской прозой по дедушкиному вкусу, не представлялись мне такими значительными. Меня притягивало прошлое:  классическая литература, найденная на чердаке. В ней слышался отголосок чего-то великого и неземного, когда-то оставившего свой след на земле. Чьим-то могущественным мановением приведённый в движение неподвижный воздух советской эпохи также был подтверждением этой незримой, действующей в мире силы. Чтение должно было мне помочь поскорее добраться до первоисточника.
Книги покупались когда-то бабушкиной дочери, моей тёте. Она давно жила в Москве, куда уехала учиться, вышла замуж и потому там осталась. Уезжая, тётя аккуратно сложила книги на чердаке. Если последовательность томов в каком-либо собрании сочинений нарушалось, это означало, что недостающие книги стали добычей великой сибирской реки и уже не восполненными позже пробелами моего чердачного образования.
В то лето русские писатели не волновали меня, и кухонный нож поспешно очищал от песка склеившиеся страницы, неумолимым талантом повествования уводящие в мир Золя, Мопассана или Цвейга. Двумя годами позже ничто не заставило бы меня читать подряд все пьесы Шекспира и Лопе де Вега. Но в то время единственная страсть, - быстрее заполнить память культурным достоянием всех эпох, - владела мною, оставляя тяжёлый стук в висках от переутомления.
Никто не мешал моему пленительному и постылому уединенью. Лишь бабушка вносила паузы в эти переговоры с миром, ворча снизу о бледном личике, о развале книжных батальонов и остывающем обеде, встречу с которым оттягивал господин Драйзер.
Драйзер так пристально рассматривал пуговицы на перчатках у Керри, так тщательно входил в подробности её туалетов. Он так медленно возносил её к театральной славе, уводя из унылого дома сестры на Ван-Бьюрен-Стрит в Чикаго, или отнимая у коммивояжера в крахмальной сорочке с жетоном тайного ордена Лосей на золотой цепочке.
С досадой неохотно откладывая книгу из-за головокруженья, я отдыхала взглядом на безукоризненных грядках расстилающегося внизу огорода. Очень далеко от Чикаго запах берёзовых веников, подвешенных к чердачной перекладине, и пыльных книг обволакивал меня, и снисходительно я вспоминала, с каким благоговением рассматривает Драйзер краны с горячей водой в гостиничном номере у Керри.
Это глубочайшее уважением перед устроенным бытом делило на два противоположенных лагеря Чикаго и нашу глухую сибирскую окраину. Хотя мы давно уже постоянно жили в удобной квартире в Риге, первой и вечной любовью моей оставались выбеленные сибирские домики с высокими заваленками и синими ставнями на окнах, с насосами в кухне вместо водопроводных кранов, с маленькими баньками в огородах.
Мои прадеды, сдвинутые с места столыпинской земельной реформой, были выходцами из Калужской и Нижегородской губерний. Бабушка вышла замуж за раскулаченного, высланного в Сибирь уроженца Малороссии, отрядившего мне свои красивые, чёрные брови. В их изгибе скрывалась тайна преемственности поколений и непростых человеческих судеб на изломе эпох.
Из детства почему-то особенно врезалось мне в память раскладывание сдобного теста в разной величины кастрюльки к празднику, который не праздновали. Куличи ставили подходить на высокую русскую печь. Бабушка чисто выметала из печи гусиным крылышком золу, собираясь стряпать.
Приезжая к бабушке на каникулы летом, возвращаясь по субботам из бани, я замирала посреди огорода, окружённого высоким забором, и усыпанная звёздами черная громада неба поражала меня загадкой мирозданья. Какая-то тайна открывалась мне, да так и не открылась той порою.
Утомительная погоня за этой тайной, везде и всюду щедро разлитой в природе, оставившей свой след в книгах прошедших эпох, и всё-таки неуловимой, закончилась обмороком, когда я спустилась с чердака, почувствовав себя плохо, оставив Мартина Идена закладывать свой велосипед и доедать оставшиеся у него полмешка сушёных абрикосов в книге американского писателя Джека Лондона.
В книге этой рассказывалось о том, как по воле случая, в смутных поисках высоких жизненных идеалов, матрос-голодранец Мартин Иден, человек высокого, но неосознанного душевного настроя, и больших природных, но совершенно неразвитых дарований, могучего здоровья, хороший собой, пламенно влюбился в образованную одухотворённую девушку не своего круга из буржуазной семьи.
Разбуженный книгами беспокойный, пытливый ум Мартина, возрастая, обнаружил, что девушка неглубока и посредственна, а среда разбогатевших мелких клерков, воспитавшая её, - скучна и ничтожна.
После обморока меня уложили в постель со странным диагнозом – упадок сил. Три дня я пролежала в ней, медленно одолевая «Мартина» и сокрушаясь по поводу горькой его судьбы.
Надо же было ему было так стараться, потратить столько сил, вытерпеть столько лишений, недоедать, недосыпать, в два года одолеть то, что другие одолевают в двадцать, добиться литературного успеха, в который не верил никто, разбогатеть, - и всё для того только, чтобы увидеть, что мир, населённый его пылким воображением, - пустыня, где властвуют ничтожные ценности буржуазного сословия, и разбиться об эту пустоту, покончив счёты с жизнью, где всё измеряется деньгами, не имеющими власти над душой!
Через два лета, умерив пыл ради предательской, не поспевающей за духом плоти, я принялась, наконец, и за русскую литературу. Бессильные герои Тургенева, усталые герои Чехова, унылые героя Гаршина – прекраснодушная русская интеллигенция с особенным каким-то надрывом, с непреходящей тоской по другой совсем жизни, чем та, в которой задыхались они и страстно мечтали изменить, обступили меня на чердаке бабушкиной бани, с надеждой вглядываясь в грядущее, дожидаясь той весны, когда всё оживёт, чтоб вскоре об неё разбиться.
С уходом старой интеллигенции закончилась одна эпоха и началась другая, новая эра. Ещё более застойная, выдыхаясь, она умирала теперь у меня на глазах, но тот давний свежий ветер заблуждений успели увековечить в книгах пламенные романтики революции, стоявшие у её истоков. Так и не достигшие той академической славы, которая растолкала бы их по школьным портфелям, они явились передо мною и перевернули всю мою жизнь.
Поздним вечером первой четверти двадцатого века, на изломе веков, в маленьком кафе у моря, старый, никому неизвестный композитор, обрусевший немец Оскар, пил со своими учениками дрянное кислое вино и обрывки его монолога, проносясь над вечностью, звучали на глухой сибирской окраине с пыльными рядами улиц.
- Не пристраивайтесь к жизни, скитайтесь. Будьте бродягами, любите женщин, пишите стихи. Но обходите за два квартала солидных людей!
- К чёрту ваших жён в ситцевых капотах! Задушите канареек и уезжайте в Вену!..
Бедные маленькие канарейки! Они стали символом пошлости и застойного воздуха мелкобуржуазной среды. Эти посаженные в клетку птички выражали омертвелость души, способной любоваться тем, что не заслуживало ничего, кроме сожаленья. Кажется, вся ненависть русской интеллигенции к неподвижному воздуху уходящей эпохи, к упокоённостью им, звучала в словах старого композитора Оскара, полагающего, что на земле можно убежать от земного.
Но разве не было жён и канареек в Вене?.. Куда в самом деле, в какие неземные дали рвалась из земных пределов душа старого композитора Оскара, не пережившего и трёх листов романа Константина Паустовского со склеенными песком страницами?
«Зачем вечными замыслами ты томил слишком слабую душу?» - не эпитафией ли всей прекраснодушной, бессильной интеллигенции прошлого была надпись, сделанная учителю учениками на кресте его могилы? О чём спрашивала, чем томила она меня в семнадцать лет в небольшом сибирском городе с синими ставнями на окнах?
Потом был университет. Застывающая Москва. Знобящие огни московских бульваров. Случайная встреча. Он. Всегда изысканно одетый, всегда немного нетрезвый: прожигатель жизни, повеса, картёжник, эстет. Затянувшийся разговор. Фонари в волшебном кружении снега. Семь шутливых непоцелуев – лёгких призрачных прикосновений к холодным щекам в тишине у подъезда.
Проводил, понял, что пленил. И забыл. Так меня еще не забывали. До весны, до цветущих черёмух, распалённых жарою московских асфальтов, майской ночи, смятения, переполоха.
…- Ты ведь с тётей живёшь? Это она мне открыла в халате?
- Да. Вы её разбудили.
-Твоя тётя не кажется строгой. Ну, а ты почему ещё не ложилась? А-а, ты в плену у зачётов до ранней зари. Ты меня не пригласишь? Я не стану отказываться от чая, если ты так просишь об этом.
- Но…я не прошу.
- Разве? Ты всегда так трогательно краснеешь?.. Подожди, не уходи.
Посмотрел изучающе, пристально, сел на лестницу, закурил сигарету.
- Ну вот, я почти у твоих ног. Ты ведь знаешь, почему я приехал… Нынче ночью на дворе такой май. Мне исполнилось тридцать. Я поздно вернулся. У двери увядший букет, как на могиле, и чьё-то письмо… Это ты его написала?.. Нет, я не забывал тебя. Ты тронула меня. Я тебя помнил. Омертвевшей душе, мне так мало было сказать тебе. Но сегодня ты задела мне сердце. Как давно мне его не задевали… Нынче ночью так пьянит май. Ты ведь сейчас поедешь ко мне?
- Нет, не поеду.
- Тогда позвонишь завтра?
- Не позвоню.
-А когда-нибудь?
- Никогда.
- Ну вот, ты и обиделась, Даша… Я так тебя понимаю. Тебе ещё только восемнадцать. Ты думаешь лишь о высоком. А я? Что я могу предложить тебе?.. Я никогда бы на тебе не женился. Я не из тех, кто женится. Ты никогда не вышла бы за меня замуж: ты девушка благоразумная. Я мог бы соблазнить тебя…
- Нет, не смогли бы.
- Ну, это я теперь с тобой честен, пока ты заслуживаешь это. Я без труда совратил бы, сломал тебя… Зачем? Что хуже отравленного утра? Красивый роман?.. Красивых романов не бывает. Во всяком предательство. А самый красивый… Какой он, по-твоему, Даша?
- Которого… никогда не было.
- Ну вот, зачем только ты так сразу всё угадала? Послушай-ка меня: на мне ты только споткнулась. Не верь обаянию порока. Хмельная нежность не доживает до рассвета. Не трать на меня своё сердце. Зачем завоёвывать руины?.. Одно утешение усталой душе: есть в нас какое-то сродство. Есть в нас тоска по высоте. В этом нерадостном надоедливом сне, называемом жизнью, одна она только и вечна. И ты, конечно, права. Никогда не звони мне. И не мани меня призрачным маем. А лучше всего – уезжай. Это сегодня душа властвует над нами, а завтра?
Поднявшись, он отечески обнял, отстранился, усмехнулся.
- Вот так, на вершине, не сдаваясь в плен, и расстаются поэты. Зачем настигать мечту?.. Неспетая песня, мой лучший роман – хмельная майская ночь в пыльном подъезде – пусть только она одна и роднит нас. Послушайся, уезжай. Не забирай у меня последнего, томящего душу мая…

Так что же обещали мне когда-то звёзды захолустья, такие же, как над Москвой и Чикаго, в ночной тишине на крылечке, обвитом хмелем?
Признаюсь себе в крушении. Прежде я твёрдо знала, могла вслед за лермонтовским Печориным повторить, что было мне в этом мире, да только не было, а есть, назначение высокое, потому что чувствую я в своей душе силы необъятные. Я раньше шла, и облака становились словами. Теперь они остаются облаками…
Старый купеческий дом на пригорке, разве ты – венец моих помыслов и надежд на этом коротком пути, называемом жизнью? Единственное надёжное пристанище, детство, почему так часто и с такой тоской ты вспоминаешься мне у итальянского окна?
Соберусь в прошлое – в плен постылого мая. За ограду стылого придорожного леса. Из высокого плена старого дома – с места не двинусь».

Я положил на стол найденные листы, включил чайник и подошёл к итальянскому окну взглянуть на будничный май. Вот, оказывается, какой разочарованный пламень с косами, не замеченный мною, ездил каждый день мимо на велосипеде. От раздумий оторвал меня вежливый стук в двери.
- Алексей Александрович, - представ на пороге, деликатно начала моя хозяйка Ирина Павловна, - пробки… Я забыла вас предупредить: в послеобеденное время ваша очередь пользоваться электрическими приборами после семи часов.
Дружелюбно улыбаясь, она закрыла за собой двери. О, Господи, бедный маленький русский городок! Я и забыл, что даже электричества здесь на всех не хватает.
Выключив чайник, я вернулся к окну, за которым расстилалась хорошо обозреваемая из старого дома неприглядная здешняя сторона. Кое-где пробивающаяся чахлая, скудная северная травка совершенно не намеревалась ложиться сплошным зелёным покровом на ухабы и грязь Ферапонтовской улицы. Редкие маленькие берёзки у чужих калиток зеленели так несмело, будто и не собирались хорошенько распускаться. Розовые пены сиреней вокруг купеческого дома были так блеклы, так бесцветны, так скучно заглядывали мне в окно.
За серыми заборами соседи копали огороды, звенели вёдрами с картошкой, и трудно было представить, что в мире где-то разбиваются сердца, и кто-то, возносясь над утратами юности, упрямо ищет в нём высокие жизненные идеалы, когда на дворе стоит такой серый май.
Cвидетельство о публикации 446280 © Посояр 28.01.14 16:53

Комментарии к произведению 2 (0)

В жизни ещё есть подобные, не совсем выдуманные герои, и они ещё наберут силу после больших потрясений. Спасибо за внимание! Рад.

Я раньше шла, и облака становились словами. Теперь они остаются облаками… - замечательно!

Диалог понравился. Даже не верится, что героям всего восемнадцать и тридцать лет.

А уже такие вердикты выносят! Да, таким языком уже редко кто говорит, а жаль.

Спасибо, прочла с огромным удовольствием. Удачи. Л.