• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр:
Форма: Новелла

В РУССКОЙ ГЛУБИНКЕ

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Некоторые новеллы из цикла "Фуфаечные братья" были опубликованы в журнале "Даугава"
                 Новелла вторая


Тёток у меня по матери и по отцу было несколько, но предприимчивой оказалось только одна тетя Тамара с Крайнего Севера. Всю жизнь она проработала администратором в ресторане, была невежественно-высокомерной, но девственный ум не оказался препятствием для карьеры в постсоветскую эпоху. Ухватистая тетя с практической жилкой быстро сориентировалась и встала на контрабандную тропу.
В начале девяностых годов, когда россияне еще получали твердую зарплату и не насытили своих потребительских желаний, пионеры мелкого бизнеса, называемые челноками, сумели неплохо заработать. Тетя начала с золота: возила из Турции золотые украшения, укрывая их от таможни примитивно-оригинальным способом. Сбыт, благодаря старым торговым связям, у нее наладился превосходно. Позже тетя перешла на кожу, объездила полмира, купила дом а Подмосковье.
Когда золотой ручеек засушили более крупные конкуренты, тетя открыла магазин «Оптику», который приносил ей хороший доход. Наконец, к изумлению родни, отпраздновав семидесятилетие, тетя увлеклась нудизмом. Она даже позволила себе прогуляться по дому голой в присутствии сестер-старушек. Те оторопели. Вопрос о возможном сумасшествии, впрочем, не ставился. Сестры высказались здраво:
- С жиру бесится!
Так вот, именно тете я был обязан своей материальной независимостью. Она и прежде останавливалась у нас в Москве, направляясь на отдых в Крым или на Кавказ. Теперь ее визиты участились. Вскоре тете понадобился помощник. Меня бездетная тетя смолоду любила как сына. К челночной деятельности она привлекла меня очень кстати. Я как раз оставил место в газете и с год разрисовывал матрешки. Но эта работа съедала слишком много времени и не обещала ничего великого. Из раздумий на предмет моего неясного будущего и вырвала меня тетя. За четыре года совместного с ней сотрудничества мне удалось собрать значительную сумму и выгодно вложить ее. Теперь я мог жить на проценты.
Нужда между тем выталкивала русских из России. Они растекались по миру торговать сувенирами в Манхеттене, пылесосить гостиницы во Флориде или выдавать лыжи в горной Швейцарии. Я был избавлен от такого унижения. Меня всегда тянул к себе Русский Север, сюда я уехал заново учиться жить. Как Гоголь некогда оставил литературное поприще, чтобы совершить прежде свое внутреннее воспитание, так и я чувствовал острую в этом необходимость. Правда, великий писатель предпочел голубое небо Италии, которое меня совершенно не привлекало.
Челночная деятельность близко свела меня с челноками, которые пали жертвой чванства, пьянства и обжорства. Сам я хоть и не имел порочных наклонностей, но для верности к внутреннему своему воспитанию присоединил воспитание трудом. Это возвышало меня над мелкобуржуазным сословием, к которому я отчасти теперь принадлежал. Звание буржуа – что унизительней для русского имени? Последний русский император был большой любитель порубить дрова. Русский Север все еще отапливался дровами, находилось здесь и мне дело.
Исколесив несколько маленьких северных городков, я осел в одном из них. Главной достопримечательностью здесь был огромный монастырь. Несмотря на сильный религиозный подъем последних лет, монахов в нем не было. В монастыре главенствовал музей, куда я устроился для начала поработать дворником.
Патриархальность здешних мест ласкала взор. Главным средством передвижения до первого глубокого снега в городке были велосипеды. Печные трубы неказистых домиков дымили так розово, та сине, так мирно. Мне нравилось забывать здесь о том, что на дворе конец двадцатого века и мир усердно подбирается к своей последней черте.
Когда весной неожиданно вернулся, не досидев срока, хозяин одинокого невзрачного домика, который я снимал у его жены, мне пришлось искать себе новое жилище. К этому времени я оставил надежды музейного дворника на свободный досуг, который съедал осенью бесконечный сбор листьев. Зимой же монастырский двор был по пояс завален уже наскучившим мне снегом. Я перебрался в келью и назывался теперь музейным сотрудником.
Выручила меня с квартирой старейшая сотрудница музея Ангелина Ивановна. Я с теплотой всегда о ней вспоминаю. Без ее дружелюбия и редкой в здешних широтах открытости была бы безотрадней картина этого неприветливого северного края.
Городок был окружен чахлым и редким от вырубок лесом, но где-то за ним стояла сплошной стеной непроглядная синяя глушь. И я, оглядываясь отсюда порой на обустроенный дотла и задыхающийся от плотских желаний Запад, утешал себя странной мыслью, что не должно быть еще ни конца света, ни страшного суда, пока стоит где-то такой нерастраченной дремучая, непроходимая, бескорыстная Россия.
Городок был заселен уроженцами окрестных брошенных деревень. Из настоящих, старых горожан единственной в городе оставалась семья Боголюбовых, жившая в большом двухэтажном доме на пригорке. Когда-то он был куплен у бездетного купца преподавателем Духовного училища Боголюбовым. В трехэтажном облупившемся здании училища находилась теперь больница. Летом возле нее гуляли в серых пижамах высушенные солнцем мужики с печатью неизлечимых болезней на лицах. Проходя часто мимо, я думал, что не может быть ничего печальней, чем умирать здесь и видеть из больничных окон новый городской морг и облепившие помойные ящики вороньи стаи.
В доме жили две очень старые дочери Боголюбова, вдовы Ирина Павловна и Мария Павловна, сын Марии Павловны Павел Николаевич, выездной фотограф на пенсии с лицом интеллигента девятнадцатого века, его жена Валентина Петровна, бывшая учительница, и мать Валентины Петровны Нина Григорьевна, которую в городе звали генеральшей из-за отца, генерала царской армии. Позднее, проходя по коридорам старого дома, я ощущал достоверность доживающей в нем прежней России, так буднично бывшей его прошлым.
Интеллигентная и образованная семья Боголюбовых была такой большой, что избегла неизбежной в двадцатые годы участи уплотнения. Она сама себя уплотнила, сохранив за собой все комнаты дома. Сыновья Боголюбовых женились, дочери вышли замуж, и все вместе, разъезжаясь лишь для учебы, в тесноте они жили до войны в большом деревянном двухэтажном доме на Ферапонтовской улице. Под разными предлогами заглядывающая сюда смерть с тех пор сильно уменьшила ее ряды, не восполняемые молодежью, - все дети Боголюбовых жили недолго. Чтобы развеять нерадостную тишину, Боголюбовы сдавали иногда пустующие комнаты студенткам культпросветучилища, расположенного в одном из монастырских зданий. Когда-то давно Ангелина Ивановна училась в нем у Валентины Петровны русскому языку и литературе и замолвила теперь за меня словечко.
Все названные пять имен-отчеств были мне продиктованы, и я немедленно запутался в них, выделив жирной чертой имя моей будущей хозяйки Ирины Павловны. Она согласилась сдать мне одну из четырех своих комнат, хотя мужчинам вообще из-за сильной в здешних краях склонности к спиртному Боголюбовы комнат не сдавали.
Узнав с утра, что буду исключением из правил, я в тот же день собрался переехать и ждал обеденного перерыва. Его немного опередило письмо из Англии, куда на время перебрался из неспокойной Москвы мой двоюродный брат Николай. Он сетовал на то, как трудно получить английское гражданство и собирался вместе с семьей переехать на экзотические острова, где уже обосновалась его, вторая по счету, теща. Зевнув, я сунул письмо в карман. Что там вообще делать, в этом Лондоне? О жизненной скуке, царящей в Европе, давно и с большим разочарованием поведал еще Герцен.
В обеденный перерыв мы вышли с Ангелиной Ивановной из музея и отправили к Боголюбовскому дому, который находился неподалеку от ее жилища, ведя привычный и как бы сватовской разговор. Сама Ангелина Ивановна была уже бабушкой и желала хоть как-то послужить и чужому семейному счастью. Бесхитростно и прямолинейно она начала наступать на меня за святыми воротами. Я вдруг увидел, что старая березовая аллея зазеленела. От ласкового весеннего солнца замерло сердце.
- Что вы все не женитесь, Олексей Олександрович?
С какой неприязнью я относился вначале к здешнему резкому вологодскому оканью. Теперь оно казалось мне милым и трогательным в устах моей дружелюбной, застенчиво улыбающейся провожатой. И чувствуя неловкость, я отводил взгляд от ее некрашеных губ, мысленно упрекая себя в том, что никак не могу не вспомнить при виде скверного искусства здешнего зубопротезиста однажды запомнившуюся мне шутку: «Сэр, неужели была необходимость делать все это самому?»
- Ангелина Ивановна, вы льстите мне своими подозрениями, будто почетное звание жениха находится в какой-то связи с моей будничной персоной.
- А тьфу ты вас, Олексей Олександрович!.. Ну вот, Наталья Владимировна, неужели совсем не нравится вам?
В музее работают образованные девушки, но искусствоведам на выданье трудно найти себе ровню среди простоватых здешних женихов.
- Ангелина Ивановна, неужели вы хотите женить меня на женщине с прошлым?
Моя спутница испуганно замирает.
- Какое же у нее прошлое?
- От женщины с таким цветом помады можно ожидать любого прошлого, Ангелина Ивановна.
Ангелина Ивановна ошарашенно останавливается.
- А тьфу ты вас, Олексей Олександрович, да ведь она совсем не красит губ! Это Таня ярко губы красит, но она замужем.
- А кто это, Наталья Владимировна?
Абсолютное незнание предмета обнаруживается. Моя спутница как девчонка весело смеется, закрывая маленькой ладошкой модернистские наклонности здешнего зубного техника.
- А тьфу ты вас, Олексей Олексанрович! Ну, а Женю вы хотя бы знаете?
- А кто это, Женя?
Мы начинаем устанавливать личность Жени и обнаруживаем ее в реставрационной мастерской. Оказывается, это ее я окрестил мысленной европейским политиком за усердное чтение газет и глубокомысленные выводы о прочитанном.
- Женя за меня не пойдет, для Жени я стар.
Ангелина Ивановна с радостью обнаруживает это кокетство.
- В тридцать-то лет?! Да ненамного вы и старше Жени… А вы сбрейте бороду, Олексей Олександрович. Зачем вам эта борода?
- Нет, не сбрею. Даже ради Жени.
В бороде я прячу свою почти сусальную внешность: слишком белокур, слишком розовощек, чересчур голубоглаз, с ямочками на щеках впридачу.
Ангелина Ивановна замолкает, подозревая во мне меркантильные интересы и московское чванство, и все же не может удержаться.
- Ладно, наши девушки вам не подходят. А Дарья Андреевна? Она из Риги. Неужто и ее не заметили? Толстые косы в бюро путешествий. Уж ни за что не поверю, что не запали вам в душу!
- Не заметил, хоть что-то и припоминаю.
Я нащупал в кармане конверт, ловя себя на мысли, что в последние годы лишь люди-карикатуры прочно вторгаются в мою память, в которой мелькнула когда-то и исчезла бесследно девушка из бюро путешествий, каким-то образом связанная с этим письмом.
Осенью, перед своим отъездом в Англию, автор сегодняшнего письма приезжал в монастырь повидаться со мной. Оставив машину с шофером за монастырскими воротами, он прошелся по опавшей березовой аллее и ехидно покосился на грабли в моих руках.
- Все оригинальничаешь?.. Отдохни. Пойдем, посидим где-нибудь немного. Вот, уезжаю. Приехал пощелкать.
Фотография была старой любовью Николая. В последнее время, осваивая вторгающуюся в жизнь компьютерную технику, он увлекся выпуском перекидных авторских календарей с красочными русскими пейзажами.
- Так уж надоела Москва?
- А страшновато нынче в Москве жить становится, Алеша.
Николай озабоченно вздохнул. У него были сияющие глаза авантюриста. И как все деятельные авантюристы переходной эпохи, он как-то неожиданно для всех разбогател. Недавно его квартиру пытались ограбить двое в масках среди бела дня. Грабители, к счастью, оказались не кровожадными и не причинили вреда няне с младенцем на руках.
- Ну, а детей куда?
- Младших с собой. Старшая вышла замуж во Франции, остальные здесь с теткой остаются, не хотят уезжать. Да, ты младшего-то моего видел?
Николай, многодетный отец, достал маленький фотоальбом и с гордостью показал младенца огромных размеров в фартучке и с куриной ножкой в руках. В глазах родителя американизированного дитя блеснула гордость.
- Год и четыре. За раз курицу съедает.
Я пролистал альбом детских фотографий и подавил в себе невольный вздох.
- Я тебе и раньше завидовал, когда трое было. Теперь и подавно.
- Вот и женись, - вставая со скамейки, посоветовал Николай, пряча альбом. – Что еще делать в этой глуши? Где у вас тут попить можно? Ни магазина, ни киоска – вот глушь так глушь, - подивился он, оглядываясь вокруг.
- В бюро путешествий, тут рядом, вон дверь. Нальют ковшик, если попросишь.
Николай исчез за дверью, оставив меня одного. Неподалеку, в пустынном осеннем дворе, тихонько сидел на скамеечке древний старичок с седой острой бородкой. В задубелом от вековой пыли пальто и таких же задубелых валенках, он был единственной живой реликвией монастырского двора. Немногочисленным паломникам, сгоряча приезжающим в недействующий монастырь, мечтающим обнаружить здесь прозорливого старца, приходилось, за неимением настоящего, довольствоваться этим старичком, которого так и называли – старец Александр. Старца опекали, давали денег на дрова и даже пытались советоваться. Но еще смолоду, после участия в подавлении Кронштадтского мятежа, он был сильно глуховат. Раз я приходил к лжестарцу расспросить о прошлом, да так ничего и не узнал, отсидев с полчаса в его лжекелье с нестерпимым запахом немытого жилища. Старец был болезненно скуп. Об этом рассказала мне Ангелина Ивановна. Раз девочкой зайдя в гости к дочке старца, она заметила как он считает куски сахара, съеденные за чаепитием. Всю жизнь он копил деньги, не давая ничего ни детям, ни жене. Они ушли от него. После смерти в его сундуке найдут много обесцененных хрущевских денег и обесцененных денег эпохи торжества победившей демократии.
В чуть приоткрытую форточку из бюро путешествий плеснуло смехом. Николай пробовал на здешних барышнях свои чары ловеласа. Я поежился. С этим бюро путешествий меня связывали неприятные воспоминания. Посылаемый сюда курьером с бумагами в бытость мою дворником, я всегда сталкивался здесь с одной беременной тетенькой без шеи, свирепо выглядывающей из пушистого воротника накинутого на плечи пальто. Тетенька что-то быстро считала на счетах, позоря не работающий от холода калькулятор. Не давая перешагнуть порога, она пронзительным голосом приказывала немедленно закрывать двери, и даже как бы не за собой, а желая вам оставаться за нею. Эта нелюбезность распространялась на всех, не считая водителей автобусов, привозящих группы туристов, с которыми тетенька любезничала. Однажды от ярости в ответ на ее «закрывайте» я так хлопнул дверью, что с нее посыпался иней, и никогда больше не заходил сюда.
Попивший водички, повеселевший Николай между тем показался на пороге и, увлекая меня в сторону, сообщил:
- Симпатичные девчонки здесь работают! Все хороши, все. Но одна, с косами, особенно приглянулась.
Николай был дважды женат, но охотно бросался в любовные приключения. Рассердившись, я отрезал отъезжающему родственнику:
- Следующая девушка твоей мечты живет в Лондоне!
Нащупав теперь в кармане его письмо, я повторил Ангелине Ивановне:
- Не замечал, хотя что-то и припоминаю.
Так разговаривая, мы дошли до купеческого дома, окруженного цветущей сиренью, и здесь, возле давно заколоченной парадной двери, расстались.
Открыв калитку, ведущую во двор, я обернулся с пригорка на Ферапонтовскую улицу и понял, что означало для города быть заштатным. Вот так улица! Не улица, а переулок: припертые палками двери изб без палисадников, спрятавшиеся в крапиве.
Почти у самой калитки в открытом настежь погребе под домом, прохладно дышавшем сырою землею, кто-то ходил в глубине, звеня ведрами. Не зная, какое из пяти имен-отчеств кричать в погреб, я отправился дальше.
Единственный на весь город сад окружал дом. Посреди него торчала из кустов малины маленькая черная банька. Возле баньки развевались на ветру мужские кальсоны телесного цвета. За банькой у забора, - я не поверил своим глазам, - зацветали настоящие вишни, пробравшиеся как-то в эти северные земли.
Вплотную к забору примыкал новехонький городской морг, загадочный деревянный домик без окон с большой вытяжной трубою. Морг был выстроен на участке земли, отрезанном от Боголюбовского сада.
Рядом с крыльцом зацветала на грядках клубника. На нее жадно глазели с высоких деревьев вороны как только она созревала, вынуждая старушек к охране. Она заключалась в утомительном обмахивании грядок большими белыми платками.
У серого сарая по соседству с клубникой выстроились на грядке отцветающие тюльпаны. Рядом ветер стукал друг о друга головками нерасцветших пионов. По дороге я нигде больше не заметил цветов. Усвоив крестьянский, северный взгляд на цветы, которых не съешь, не украшала себя палисадниками усталая здешняя сторона, не отдавая цветам и глубин своих огородов, занятых огурцами. Лишь старый купеческий дом на пригорке, не втянутый в унылую борьбу за осушение земель, подмоченных Волго-Балтом, мог позволить себе подобную роскошь.
Скорябав о скобу, вбитую у крыльца, весеннюю грязь с ботинок, я уставился на железное ржавое корыто с водой, не догадался, что теперь их надо в нем вымыть, и зашел по ступеням вверх.
Почтовым ящиком Боголюбовым служила полка под навесом. На калитке хоть и висел настоящий почтовый ящик, но им не пользовались. Обитатели дома любили письма. Недавно принесенных конвертов и открыток на полке стояло несколько. Рядом с ними сидел рыжий кот. Спрыгнув при моем появлении вниз, он смахнул хвостом почту вниз. Я поднял конверты и положил на место вместе с открыткой, изображающего хорунжего с саблей наголо, слегка запнувшись о такой, не совсем женский способ, напоминать о себе героями войны 1812 года, нечаянно прочитав в конце короткого поздравления: «… на острове ветрено. Всего доброго, Дарья Андреевна».
Дарья Андреевна, косы, синий велосипед… остров. Я отмахнул от неясных мыслей, вгляделся внимательней в открытку и узнал иллюстрацию из прочитанной в детстве книги. Выскочив из-под кисти известного художника, русские канониры, гренадеры и кавалергарды, прославившиеся в боях под Вязьмой и Тарутиным, заставившие отступающих французов есть ворон на Старой Смоленской дороге, настигли меня на Смоленщине во время летних каникул, которые я проводил у бабушки в деревне.
Бабушка моя любила меня как младшего больше остальных голубоглазых своих внуков, хотя я был озорником. Соседи часто приводили меня домой жаловаться на растоптанную клумбу или измазанную ваксой шубу девочки-соседки. Мама виновато выслушивала упреки, бабушка и здесь была на моей стороне. Для вида она грозила пальцем, но быстро расплывалась в улыбке:
- Ах, чертенок! Как улыбнешься, как покажешь свои ямочки, где уж ставить тебя в угол!
Ямочки на щеках были у нас фамильными и время от времени проскальзывали в ком-то из родни. В этой связи я не раз слышал рассказ тети Тамары, уехавшей в конце войны из смоленской деревни к родственникам в Сибирь. Там она как-то сбежала из ФЗО, где делала снаряды для фронта. Мастер, встретив на пороге после самовольной отлучки юную тетю, грозно и ласково крикнул, заметив на пороге ее застенчивую улыбку:
- Ну, Тамара, сидеть бы тебе в лагерях, если б не твои ямочки!
Русская из русских, юная голубоглазая тетка моя была хороша собой: белолица и розовощека, с белокурыми волосами, но без белесости бровей и ресниц, с легкой горбинкой как бы нордического носа. Молодой немецкий солдат, живший в глухой смоленской деревне во время наступления немцев на Москву, не раз доставал из нагрудного кармана фотографию своей белокурой фрау и с радостным изумлением показывал ее тете. Фрау была точь-в-точь тетя, только постарше. Он даже пробовал жестами приглашать ее прогуляться вдоль речки. Бабушка тоже жестами объясняла, что та еще мала для прогулок с мужчиной, и, отойдя в сторону, ворчала себе под нос:
- Да еще с тобой, немчурою.
Потом расстреляли ушедшего в партизаны деда, человека доброго и сильного: в одиночку он таскал бревна из леса. Расстрел был показательным, в назидание всей округе. После казни деревенские бабы никак не могли поднять его тело. Одна из них в сердцах воскликнула:
- Эх, Никифор, был ты добрым человеком, помоги нам и теперь!
После этого тело стало таким легким, что без труда было унесено с места казни. Вскоре колесо победы развернулось в обратную сторону, на Запад, и отступающим немецким солдатам стало недосуг искать в русских девушках дорогие, знакомые черты.
Бабушка Зоя была настоящей крестьянкой, бережливой до юродства. Она нарочно любила рассердить деревенских старух в магазине, приходя со мною за покупками:
- А купить ти, Лёшенька, конфет?
- Без конфет цел буду.
Бабушка очень гордилась этим постоянным категорическим отказом. Конфет я никогда не любил. Замечая теперь на улицах городских старух, жадно поедающих мороженное, я вспоминаю бабушкино аскетическое презрение к излишествам, взявшим в полон все следующие поколения. И мне кажется, - русская Зоечкина могила вдалеке усмехается этому плену.
Оторванный от книг, я иногда с неохотой сопровождал бабушку в чернику. Исходив лес, однажды мы остановились с ней у цели. Бабушка расстроенно заохала. Прежде изобильные черничные кусты оказались пустыми. Я неожиданно заметил, что черничник врос в старую заброшенную дорогу. Мне до сих пор холодит душу испытанный тогда сердечный трепет. Как рядом, как неподалеку все в тебе, Родина: донесшийся издалека звон русских боевых клинков и нынешняя будничная тишина на Старой Смоленской дороге. Отечество, и пяди земли не пройти по тебе, не споткнувшись о твою славу.
Еще один рыжий кот сиганул с крыльца. Схватив птичку, он исчез, оставив на зеленой траве капли крови. Я наконец-то вошел в дом, озадачивший меня большим количеством дверей и дверец от чуланов и кладовых. В большом сумеречном коридоре, заваленном старыми вещами, шорох за высокой дверью, припертой поленом, привлек мое внимание. Я постучался, подождал немного, убрал полено и распахнул дверь.
Большая комната в зеркалах с огромным окном, почтительно именуемым итальянским, была перегорожена тяжелым буфетом. За ней скрывалась, отражаясь в зеркалах, старинная расстеленная кровать. Посредине стояла древняя старуха в мужском исподнем белье телесного цвета, которая могла быть только генеральшей. Она быстро доставала из буфета карамель и громко грызла ее совершенно целыми, хоть вполовину стертыми зубами. Заметив меня, старуха перестала жевать и на минуту замерла неподвижно. Украдкой я быстро огляделся.
Ничто не броско было в этой комнате, в этом доме. Все тускло, все не ново, все охрово. Коричневые переплеты книг с поблекшим золотом букв, столетний медный таз под рукомойником, поблекшие китайские драконы на коричневой ширме, коричневая мебель, коричневые одеяла, желтые обои и рыжие коты. И если ведра с питьевой водою из озера неподалеку и смели быть зелеными под слабым светом лампы в коридоре, то лишь как в чаще леса – приглушенно, матово, дремуче.
Бледные розовые пены сиреней, обволакивающие дом, не нарушали привычных блеклых красок. Лишь праздничные бутоны нерасцветших пионов да алые тюльпаны вторгались весной в охровую тишину русской глубинки. И как протестантская лазурь на современных иконах, предательский румянец моих щек, с которым еще не справились годы, некстати отразился в столетних зеркалах, вырвав из груди генеральши изумленный возглас:
- Ой, дядька красивый какой!
После этого восклицания с удвоенной быстротой она снова бросилась грызть карамель. Не надеясь ничего выспросить у древней старухи, я вышел из комнаты и припер дверь поленом, раз уж ей полагалось для общего спокойствия быть пленницей в своем доме.
Не найдя внизу никого, кроме генеральши, я поднялся по лесенке на второй этаж и обнаружил залитую солнцем гостиную. Едва не половину ее занимал тяжелый овальный стол, за которым едала когда-то семья уж не в три человека.
На стенах гостиной было развешено несколько пейзажей, выполненных в пятидесятые годы мужем Марии Павловны, офицером Белой армии, а после и Красной. Старый художник преподавал в культпросветучилище какую-то отвлеченную дисциплину. Он был большим платоническим поклонником женской красоты и засмотрел до дыр хорошенький живой портрет, бывший однокурсницей Ангелины Ивановны. Девушка проливала слезы досадного отчаянья от пристального внимания старого художника. В конце концов, не закончив курса, портрет сбежал восвояси. Обожатель сбежавшей красоты был огорчен, но скоро нашел другой хорошенький портрет, не сгибаемый от восхищения, благополучно получивший диплом библиотекаря.
Из пустынной гостиной вела куда-то еще одна дверь. Я осторожно открыл ее. В крошечной комнатке с высоким потолком на кровати под одеялом мучилась от лихорадки седая старушка со стрижкой Марии Цветаевой. На этажерке рядом лежал томик Чехова с закладкой в нем. Старушка с трудом открыла глаза и на мой вопрос об Ирине Павловне безмолвно указала глазами вниз. Спустившись, я наконец столкнулся со своей хозяйкой, могучей старухой гренадерского роста с приветливым, благородным лицом.
Все Боголюбовы назавтра по очереди справились о моем имени, но вместо Алексея подчеркнуто строго стали величать меня Алексеем Александровичем. Здесь уважали традиции. Я был удивлен следующей весной, получив гостинец на Пасху: маленький кулич, крашеное яйцо и кусочек розовой пасхи, хотя все Боголюбовы были атеистами. После этого я долго мысленно спрашивал себя, - а так ли уж непоправимо разорвана, да и разорвана ли вообще историческая преемственность поколений? И в старом Боголюбовском доме мне начинало казаться, что всякое русское сердце с верностью хранит где-то под спудом первую свою любовь и вечную свою тайну.
Ирина Павловна отдала мне ключ от отдельной комнаты по соседству со своими и извинилась за то, что в ней не мыто.
- Пыли, наверное, набралось. Дарья Андреевна вот уже две недели как уехала, а мытьем полов у нас занимаются сами квартиранты.
Комната оказалась просторной, пустынной, высокой и дышала весенним теплом. От назойливого жужжания мух колыхался выцветший ситец занавесок на итальянском окне. В комнате стояла железная кровать, стол и жесткое буковое кресло со старой торговой маркой, на которой два силача безуспешно пытались разорвать буковый стул пополам.
Выложенная старинным голубым кафелем печь рядом с очень высокой входной дверью привлекла мое внимание. Я присел рассмотреть выбитую звезду на печной дверце, уже советской, приоткрыл ее и увидел несколько смятых исписанных листков, напоминающих черновик, стряхнул с черновика золу. Из него выпала помятая открытка еще одного казака. Надпись на обороте гласила, что знаменитые бои под Миром и Тарутиным были выиграны почти исключительно казаками. Атаман Войска Донского Платов был самой популярной личностью в Европе. Действия донцов были так эффективны, что после войны 1812 года в Пруссии был сформирован гвардейский казачий эскадрон, а в Англии обсуждался проект создания полка британских казаков.
На свободном месте очень мелкими буквами от руки была сделана надпись, которая начиналась словами, кажется, Гёте: «Высокие цели, даже невыполненные, дороже нам низких целей, хотя бы достигнутых»… Москва, Москва, однажды я еще вернусь к тебе на рассвете. Другая Москва, я еще тебя завоюю!» Все это было в сердцах перечеркнуто и оставлено в печи для растопки. Бумаги для растопки зимой всегда не хватало. Я вдруг почувствовал, как во мне стынет кровь, сел в буковое кресло…
Как хорошо знакома и как недавно остыла во мне заносчивая юность, которой кажется под силу сложить весь мир у своих ног. Как будто еще вчера, успешно занимаясь бегом, я снисходительно позволял ветру обдувать свою грудь с высокомерным утверждением, намалеванным на футболке: «Я буду чемпионом мира!» Курсантом лётного училища, прикованный к кровати после неудачного полёта, униженный необходимостью кричать в коридор: «Няня, утку!» - я твердил, что верну себе свое отменное здоровье. После госпиталя я добился успехов в лыжном спорте, а летом так накачивал велосипедом ноги, что рвались швы на брюках. Студентом университета, примеряясь ко всем известным литературным идеалам, я не нашел ни одного. Никто не показался мне сродни. Я пренебрег дружбой преданных людей, которые мне были скучны. Я начал презирать женщин, узнав их близко, и больше они не волновали мне кровь. Последнее время в музее мне доставались старые фотографии, чужие прожитые жизни, выцветшие чернила посвящений. А она вчера здесь прошла, задев мое сердце несколькими брошенными предложениями, оставленными для растопки в нетопленной с зимы печке купеческого дома.
Откинувшись на спинку букового кресла, я попытался извлечь из памяти лицо этой Дарьи Андреевны, но вспомнил только две мелькнувшие русые косы и стройную загорелую ногу на педали синего велосипеда.
С улицы доносился веселый мальчишеский гомон. Посмотрев на часы, я отложил чужой смятый черновик, думая прочесть его вечером, и подошел к итальянскому окну. С зеленого пригорка, на котором стоял Боголюбовский дом, мальчишки постарше скатывали вниз на тележке, переделанной из детской коляски, маленького белобрысого мальчишку. Бесстрашно стоя в ней, он устремлялся вниз, в крапиву у дома напротив, успевая быстро присесть напоследок, чтобы не быть выброшенным от удара о стену.
Напоминая мне, что время обеда истекло, за окном мелькнула Ангелина Ивановна, направляющаяся в музей. Я вышел в коридор, пропитанный запахом валерьянки, и на крыльце снова задержал взгляд на открытке, еще не зная, что всю грядущую зиму будут сменять на почтовой полке друг друга русские кавалергарды, канониры и гренадеры. Девушка, жившая здесь до меня, будет присылать их к дню рождения Ирины Павловны, Марии Павловны, Валентины Петровны, к Новому году и 8 марта. И я, сметая метелкой с ботинок снег, глядя поверх закутанной в шаль генеральши, выведенной погулять на крыльцо, на морозе пристывающей к стулу, мысленно буду спрашивать себя - да уж не начал ли я мечтать? Не стараюсь ли услышать в тишине темных коридоров эхо женских лёгких шагов, и не придумываю ли себе призрачный, трогательный образ, - неповторимый женский идеал, которого мне никогда не встретить.






-
Cвидетельство о публикации 439286 © Посояр 01.11.13 00:57