• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Медленный вальс

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Леденцова Юлия. Медленный вальс

МЕДЛЕННЫЙ ВАЛЬС

У Серёжи серые глаза, и желтоватые, пшеничного цвета волосы, легко выгорающие на солнце. Мы знаем друг друга сто лет. Дружили и работали вместе наши отцы, а мы в параллельных классах учились. Я помню начало...
Азовское море, маленькая турбаза рядом с рыболовецким совхозом, в крохотном, тогда ещё никому не известном местечке. Жаркий ветер, и запах чабреца, который мы собирали по склонам холмов. Вечерами Серёжка ловил слетающихся на свет фонарей жуков, сажал их в спичечные коробочки, и приносил мне, уговаривая потрогать. Но я боялась. Днём я плавала на матрасе, и мечтала, как налетит вдруг ураган, унесёт матрас в открытое море, а Серёжа отвяжет рыбацкую лодку, кинется мне на выручку в бушующую стихию, и, конечно, спасёт. Урагана так и не состоялось, но мы всё равно сдружились. Ровно так, как могут дружить мальчик и девочка.
Ах, Серёжа! Сколько записей было сделано в альбоме только ради тебя! "Что сильнее — дружба, или любовь?" - на этот вопрос девичьей анкеты я до сих пор не знаю ответ.
Иногда он носил мой портфель, порой мы вместе гуляли. Среди одноклассниц ползло завистливое: "Ирка с Серёжкой ходит".
Потом мы расстались. Сергей перевёлся в лицей при Техническом университете, - готовился поступать куда-то в Москву. Прекратилась и наша дружба. Помнится, я жутко страдала, и даже плакала, переживая "измену".
Куда поступать, решительно не представляла. Идти по гуманитарной линии, в мед? Не подходит - химию я секла хорошо, но крови боялась панически. Податься в пед, стать учителем? Не с моим характером. Так, после недолгих раздумий, химфак универа стал желанной, хотя и случайной целью.
Мы столкнулись в дверях приёмной комиссии:
 — Серёжа?! Ты что здесь делаешь?
Он медлил, будто не узнавал, усмехнулся:
 — То же что и ты, наверное.
 — А как же Москва? Не поехал?
 — Да вот... не сложилось, короче — поморщился, и я поняла, что не хочет на эту тему он говорить. Но мне-то, мне-то какая разница! Главное, что...
 — Ты куда подаёшь?
 — На информационные технологии. А ты?
 — Химфак.
 — А-а-а... В монастырь собралась? - снисходительно улыбнулся. Я закивала как дурочка, будто была очень рада оказаться в "монастыре".
 — Ладно, пока! - и умчался.
А мир вокруг расцветал! Весело суетились абитуриенты, улыбались из-под очков пожилые преподаватели. Предстоящие экзамены, волнение, подготовка — всё, буквально всё выглядело сплошным праздником! Я почему-то знала — наверняка поступлю! А потом... потом мы опять будем вместе...
И мы были. Встречались по утрам на остановке. После занятий, если расписания совпадали, ждали друг друга, ехали вместе домой. А на большой перемене, между третьей и четвёртой "парой", ходили в "Лакомку" — меню студенческой столовки нас не устраивало.
В то время все носили "варёные" джинсы. Мне всегда больше шли юбки, но я не могла устоять против повальной моды. Изделие турецкой фирмы Mavi, приобретённое на "толкучке", имело бледно-голубой, почти белый цвет, и сидело будто влитое. В мамином взгляде сквозило неприятие, но она только скептически поинтересовалась:
 — И ты будешь в этом ходить?
Я покрутилась перед зеркальной створкой шкафа — джинсы облегали фигуру неимоверно плотно. Моя и без того немаленькая попа казалась в них ещё больше. В другой раз я бы, наверное, одумалась, но сейчас что-то подзуживало изнутри: "Покажи себя! Сколько можно?!" И я ответила не терпящим возражений тоном:
 — Да! Буду!
Таскала я эти штаны, как говорится, "в каждый след" - в университет постоянно, ну и так, куда придётся. Надела я их и в тот злополучный день.
В "Лакомке" всегда толпы народу — студенты и случайные прохожие, забежавшие перекусить, или купить чего-нибудь вкусненького в кулинарии. Серёжа взял нам по безейному эклеру и стакану какао. Все сидячие места были заняты, я ждала его у стойки, расположенной вдоль окна. Перехватила поднос, рассчитывая помочь, но тут кто-то толкнул меня под руку. Стакан упал, какао выплеснулось, обрызгав худую высокую девушку с чёрными мелированными волосами. Она отпрянула резко, смерила меня коротким злым взглядом, процедила сквозь зубы:
 — Смотреть надо! Кор-р-ова толстая!
Я опешила. Слова извинения застряли в горле. В поисках защиты бросила взгляд на Серёжу, а он... быстро отвёл глаза... Всего краткий миг, но мне было достаточно!
По белым джинсам растекалась коричневая клякса. Сергей выхватил из кармана платок, кинулся затирать, будто платком можно стереть происшедшее. Я стояла в оцепенении, и больше всего хотела провалиться сквозь землю, вот прямо на этом самом месте. На лекцию не пошла, помчалась домой, а там сорвала с себя ставшие ненавистными штаны, забросила на самую дальнюю полку, и больше уже не надела.
Потекли дни. Мы всё так же встречались на остановке, но что-то оборвалось... А может, ничего никогда и не было, кроме моих фантазий?
Не есть после шести — это закон. И я упразднила ужины. Не есть сладкого — это закон. И я отказалась от любимых своих шоколадок. Не мешать углеводы с белками — это тоже закон. И мамина стряпня перешла в категорию вредной пищи. Ничего не помогало.
Я села на яблочную диету. Но оказалось, что наесться свежими яблоками невозможно. Я запекала их в духовке. Трудней всего давалось ограничение жидкости. Меня, привыкшую гонять чаи по десять раз на дню, постоянно мучила жажда.
С Серёжей видеться избегала — делалось стыдно от мысли о прежней наивности, а в голове прокручивался один и тот же сценарий: как я иду, стройная, лёгким танцующим шагом, а он смотрит вслед, и раскаивается.
Но эффект от всех диетических изуверств оказался мизерным. Зато испортились отношения с мамой. Она, миниатюрная по природе, раздражалась от моих "закидонов". Говорила, что я унаследовала широкую кость от отца, и нужно выкинуть из головы всю эту блажь. Ну а Серёжа... что Серёжа? Подростковая влюблённость, которую я зачем-то тащу в новую жизнь. Как чемодан без ручки, набитый любимыми, но давно изношенными вещами. А может и не изношенными, просто детскими, из которых я безнадёжно выросла. И мне вспоминалось бирюзовое платьишко с вышитой балериной, которое я носила лет в шесть или семь. Оно очень мне нравилось. И как потом, будучи уже, наверное, классе в четвёртом, я обнаружила это платье среди тряпок на даче, и как жалко мне стало его, такое миленькое и забытое. Надеть его тогда ещё было можно, а носить — уже нет.
Но ведь люди — не вещи! А чувства — не платья! Они изменяются вместе с людьми, или... гаснут. Но моё чувство не хотело ни изменяться, ни гаснуть.
Папа к моим страданиям относился иронически. Он, как и все мужчины, вообще старался не лезть в наши "бабские дела". Его занимали другие, гораздо более важные проблемы. Уходил всегда рано, часто задерживался на работе. А я злилась, и думала, что вот папа полюбил хрупкую маму, а меня кто полюбит?
Окончательно разругалась с матерью, когда та сказала, что с широкими бёдрами мне, наоборот, повезло, и привела в пример отцовскую бабушку, благополучно родившую троих. Я живо представила себя в образе дебелой селянки, в длинной юбке, за подол которой цепляются трое малолеток. "Корова", корова и есть! Захотелось бросить всё, и сбежать из дома, но я только ушла в свою комнату, и захлопнула дверь. Больше мы не разговаривали.
А потом всё изменилось. Заболел папа, внезапно и тяжело. Бывает, недуг таится внутри, вершит злое дело, но человек не чувствует ничего. А когда почувствует, то оказывается, что уже слишком поздно. Сделали операцию, но это не помогло. Метастазы, как мелкие чёрные муравьи, расползались по организму. Врачи тронули скальпелем их гнездо, и вот они теперь искали приюта, в костях, в печени, в лёгких...
Кто-то из девчонок в группе дал почитать "Диагностику кармы". Там писали, что рак означает отказ от жизни и недостаток любви. Только какое отношение всё это имело к моему папе? Это он-то, без которого нигде ничего не двигалось и не вертелось, отказывался от жизни?! Но скоро у меня не осталось ни сил, ни времени, чтобы что-то читать. Мы с мамой дежурили посменно, дневали и ночевали в больнице. Я перестала посещать лекции, потому что маме надо было ходить на работу. Лечение требовало средств. А их нам всегда не хватало.
Инопланетянка смотрела на меня из зеркала по утрам — овал лица сократился до треугольника, кожа потемнела, глаза, огромные и слезящиеся от недосыпа, ввалились. Бордовое трикотажное платье "на каждый день", извлечённое из шкафа в преддверии холодов, висело на мне как на вешалке. Из-под подола торчали худые, обтянутые чёрными колготками ноги. Я больше не напоминала корову, скорее клячу, и теперь Серёжа вряд ли стал бы стыдиться меня... Но, Боже, как немыслимо далеко всё это осталось!
Папу выписали в декабре. Он лежал на кровати в спальне. Приходящая медсестра делала уколы. Говорят, мужчины плохо переносят боль. Но плакать от боли разрешено только женщинам. И я плакала. А папа молчал, улыбался. Когда становилось совсем тяжело он уходил внутрь, прикрывал глаза, и я каждый раз боялась, что папа уже не вернётся. Постепенно всё как-то стабилизировалось. То ли дало эффект лечение, замедлив развитие болезни, то ли папина воля к жизни делала своё дело.
К новому году, как обычно, поставили ёлку. Раньше ёлку всегда приносил папа. В этот раз мы с мамой привезли её вместе на санках. Запах хвои и праздника наполнил квартиру. Ёлочка была маленькая, но вместе с ней жизнь продолжалась.
Тридцатого декабря неожиданно потеплело. Снег таял. В новогоднюю ночь над городом повис туман, с неба сыпалась мелкая водяная морось. Я и мама принарядились, папа оделся, и вышел к столу. За окном взмывали в воздух ракеты, грохотали петарды. В черноте стекла отражалось наше скромное семейное торжество. Пили шампанское, поднимали бокалы за новый год, за здоровье, смотрели друг другу в глаза, такие близкие, такие родные. И я вдруг почувствовала, что опять плачу.
А третьего января ветер разогнал тучи, ударил мороз, и началась сессия. Улицы сковал гололёд. Дома топили неважно, я мёрзла, сидя за учебниками в шерстяных рейтузах и кофте. Мозги работали плохо. Я не могла сосредоточиться, постоянно отвлекалась, и всё время думала, что обязательно завалюсь. И это было лучше, чем бесконечное томление у папиной постели, перемежаемое то проблесками надежды, то ожиданием непоправимого. С неопределённостью сессии я могла хотя бы как-то бороться, зазубривая материал наизусть, и выводя в общей тетради формулы холодными непослушными пальцами.
И я побеждала. Пусть одними лишь тройками, выезжая где на шпаргалках, а где на жалости. Последней в графике значилась физика. Женщина с еврейской фамилией Ройтман смотрела на меня холодным, как намёрзший на окна аудитории лёд, взглядом. Мы с девчонками не раз гадали, сколько ей лет. Она никогда не улыбалась, и вообще не проявляла эмоций. Может, потому и сохранила безупречно гладкую кожу без всяких следов подтяжки. Чёрные брови-ниточки, высокий без единой морщинки лоб, волосы, собранные на затылке в тяжёлую кулю. Студенты боялись Ройтман.
А мне уже поздно было бояться. Я плавала где-то среди электронных облаков, запутавшись в тенетах корпускулярно-волнового дуализма, и мечтала лишь об одном — скорей бы кончилась эта пытка. И вдруг Ройтман, которую мы за глаза называли не иначе как Крыса, произнесла тихим, печальным голосом:
 — Ну что же вы так слабо готовы, Ирочка? - я молчала.
 — Может, придёте на пересдачу? - смысл вопроса не доходил до меня, я продолжала молчать.
 — Не хотите? - опять вопрошала Крыса. Сгорая от стыда, я только слабо повела головой. Ройтман вздохнула, пролистала зачётку, что-то вывела там. Я скосила глаза, и разглядела "удовл.", вписанное в графе оценки аккуратным бисерным почерком.
Всё ещё в прострации вышла из аудитории, спустилась вниз, взяла в гардеробе пальто. Лишь на улице, укрываясь воротником от морозного ветра, поняла — сессия кончилась. Я ехала домой в холодном троллейбусе, подставляла лицо оранжевым закатным лучам, и ещё не знала, что на самом деле солнце погасло.
Первые дни и недели без папы... их просто нет... Память отказывается возвращаться туда. А дальше не стало меня. Моё тело двигалось, глаза смотрели на мир, мозг принимал какие-то необходимые для жизни решения, но самой меня не было. Я действовала как заводная кукла — каждое утро выходила из дома, ехала в университет, сидела на лекциях, возвращалась. Потом однажды утром кукла спросила: "Зачем?" Не найдя ответа, я осталась дома, и оказалось, что разницы нет никакой. Я стала просиживать в квартире дни напролёт, и время остановилось совсем.
Мама уговаривала не поддаваться депрессии, говорила, что надо жить дальше, а за пропуски могут отчислить. Но сама держалась лишь благодаря многолетней привычке, точно так же механически проходя по ежедневному кругу.
Ночью мне снились сны. Я видела папу, и точно знала — он жив. Просто теперь он чем-то отличался от нас, и потому мы не можем быть вместе. Я говорила с ним, всегда о каких-то пустяках, и не могла понять, какое препятствие нас разделяет. А потом осознавала что просыпаюсь, и тогда появлялась боль. Такая, что хотелось кричать.
Быть может, я и вправду кричала, потому что несколько раз среди ночи мама приходила ко мне, присаживалась на кровати, и гладила по спине, как в детстве. Иногда ложилась рядом, мы обнимались, плакали вместе, и я опять засыпала. Без сновидений.
А ещё я стремительно набирала вес. Организм остро нуждался в эндорфинах, коробка шоколадных конфет прочно вошла в рацион. Утраченная пышнотелость вернулась.
Не знаю, чем бы всё это кончилось. Но в один из дней раздался дверной звонок. Мама пошла открывать, потом заглянула в комнату:
 — Ириш, там Серёжа пришёл. К тебе.
Я вышла в прихожую, как была, нечёсаная, в старом домашнем халате. Сергей уже снял куртку, и расшнуровывал ботинки. Окинул меня взглядом, мы поздоровались.
В зале беззвучно мельтешил картинками телевизор. Разговор не клеился. Я смотрела на экран, и не понимала — почему явился Сергей, что ему нужно? А Сергей, словно в нетерпении, сидел, наклонившись вперёд на самом краешке кресла. Потом сделал движение, будто хотел встать, и я подумала, что сейчас он уйдёт. Он сказал:
 — Пошли в кино.
Я спросила:
 — Зачем?
 — Там аппаратуру поставили новую. Долби пролоджик. Говорят, очень хороший звук.
Мне было всё равно, идти или нет. Но идти значило производить множество бессмысленных действий. Они стали уговаривать меня вдвоём с мамой. Спорить с ними не было сил, и я уступила. Привела себя в порядок, переоделась, и... застыла перед зеркалом с помадой в руках. Я так давно не красила губы, не подводила глаза... Зачем я это всё? Для чего, для кого?
В полупустом кинозале гулял ветер. Ноги мёрзли. Долби пролоджик оглушительно грохотал. Я прижалась плечом к Сергею, чтобы согреться. От него тонко пахло одеколоном, и... мужчиной. Как от папы. Наверное, в первый раз после тех детских лет мы с Серёжей так близко... Сергей пошевелился, и взял мою озябшую руку в свою.
Я не запомнила, что мы тогда смотрели. Мы сходили в кино ещё раз и два. Я стала ездить в университет. По утрам Серёжа теперь вновь ждал меня на остановке.
Потом погода повернула к теплу, и наши прогулки сделались регулярными. Мы больше не спешили укрыться от ветра, бродили по всему городу, болтали о разном. Однажды я взяла Сергея под руку, с тех пор мы так и ходили. Совсем как влюблённая пара... Но только внешне. Он не стал моим, а я не стала его...
В Художественный музей забрели случайно. Н.К. Рерих - гласила афиша у входа. Нет, конечно, здесь не были оригиналы. Лишь репродукции, копии фотографий, описание жизни. Я мало знала о нём. Только что он путешествовал по Индии, женат был, кажется, на Блаватской, и писал картины. Впрочем, нет, Блаватская жила раньше.
На картинах небо. Жёлтое и багровое, розовое и голубое. Разное. Горы. Белые, синие, коричневые, чёрные. Ломаные линии, разделяющие пространство. Красный конь, летящий среди облаков. Люди, погружённые в созерцание.
Этот мир завораживал. Я медленно переходила от репродукции к репродукции. Заметила, что потеряла Сергея. Оглянулась. Он стоял поодаль и смотрел на меня. Оценивающе, будто впервые. Но тут же, застигнутый, отвернулся — нет, ничего не было.
Я снова вернулась к картине. То была "Несущая камень". Женщина, подобная изваянию, с печальным, даже скорбным лицом. За спиной её распахивается прекрасный мир, блестит снег под лучами солнца, и синие горы устремляются в лазоревые небеса. А ей ничего не нужно. Куда идёт она со своей ношей? Быть может, в сумрак и пустоту, на свидание с тем, кого так и не смогла встретить...
 — Тебе нравится? - от неожиданности я вздрогнула.
 — Мне кажется, она очень несчастна.
 — Держательница мира - сказал Сергей. А я подумала, что он просто ошибся.
В маленьком зале — медленный вальс. Музыка то вздымается, то опадает, заполняет пространство, и прерывается командами педагога. Мы останавливаемся, возвращаемся на исходную, и всё снова.
Это моя затея. Серёжа агитировал ходить в "качалку", но ворочать штанги не женское дело. А вот танцевать я мечтала всегда.
 — Девушки, девушки! Спину держим, не забываем! - я стараюсь, но, Бог мой, как трудно. Всё время на отлёте вверху, а внизу очень близко. Поясница ноет, руки отваливаются, но - "делаю шэйп". Как могу. А ещё — улыбаться. Это легко... только улыбка иногда напоминает гримасу.
Снова остановились, опять кто-то сбился. Краткая передышка, занимаем третью позицию. Серёжина ладонь ложится чуть ниже моей левой лопатки. И — музыка! Первые такты — начали! Переход с полупальцев вниз, поворот, и снова, снова...
 — Не виснем на партнёре! - строгий голос Алины, но мы продолжаем. Серёжа ведёт безупречно, у него получается, и нужно только одно — следовать за ним, ловя каждый нюанс чутким контуром рук.
Гордый наклон головы, прямая осанка, широкая грудь... Нельзя на Сергея смотреть. Но я не могу, и... запаздываю - его колено тыкается мне в бедро, мы отстаём на полтакта, потом ещё...
 — А вы прирождённый классицист, Серёжа — сказала недавно Алина — жаль, что не пришли в бальные танцы раньше - и я видела, как он возгордился.
Крашеные ярко-рыжие локоны, чёрные глаза, грация танцующей королевы... - это она. При виде таких мужчины "делают стойку", и готовы бежать, радостно повиливая хвостами, по первому слову. Потому Алина нравится всей мужской половине зала, и вызывает глухое беспокойство у женской. Но она уже наметила жертву:
 — Серёжа, подойдите сюда.
Становятся в пару. Алина говорит что-то о важности смещения вправо, просит внимательно смотреть на неё.
 — Раз, два, три... - сначала они движутся медленно, потом всё быстрее. Алина останавливает счёт, и только шорох обуви по паркету... Волнами, то опускаясь, то поднимаясь, она уводит его от меня, всё дальше, дальше... Они не смотрят друг на друга, но я ловлю искрящее электричество в их улыбках и позах. Комок где-то в груди, дыхание замирает, и — разряд! Я поднимаю лицо вверх, часто моргаю, слёзы предательски скапливаются в уголках глаз. Уже не больно. Они ещё где-то там, проходят диагональ, но мне всё равно. И легко.
А потом мой партнёр снова со мной. Замкнутый контур рук, наклон головы... Музыка! Движение влево назад, поворот... Легко! Волна подхватывает, и несёт. Легко! Вниз и вверх, снова вниз... кружится зал, потолок, зеркала на стенах... Там в их глубине кружусь я, такая летящая, такая лёгкая и пустая, как никогда прежде...
После занятий Серёжа ждёт меня в сквере у входа. Я смотрю на него. Снизу вверх. Он смотрит на меня. Сверху вниз, со своих метра восьмидесяти на мои метр шестьдесят. У него серые, как небо, глаза, и чёрная шапочка - "петушок". Я протягиваю руку, и рассыпаются освобождённые светлые волосы. Такой он теперь смешной, непонимающий и взъерошенный...
 — Спасибо тебе — говорю я.
Он долго молчит. Я беру его под руку, и мы идём по дорожке. Не вместе, но рядом. Отражается в лужах хмурое апрельское небо, и купаются в мутной воде пьяные от весны воробьи.
Cвидетельство о публикации 437633 © Леденцова Ю. 12.10.13 06:06

Комментарии к произведению 2 (2)

Легко написано,соответственно легко читается. Оличный слог. Не затянуто. Повествование интересное и совсем не скучное. Все герои как на ладошке, ясны и понятны. Хороший рассказ Алексей

Большое спасибо, что прочили и оставили отзыв! Приятно, что рассказ вам понравился!

Прочитала ваш рассказ с интересом. Я ведь на собственном опыте убедилась, что невозможно переносить детскую влюбленность, детскую дружбу во взрослую жизнь. Это все равно, что натягивать на себя старое, будто кукольное, платьица - оно на нас уже не налезет да и выглядеть в нем мы будем нелепо. Да, у девчонок фантазия богатая, напридумывают себе принцев, а после пытаются с выдумкой совместить реальный образ, он не совмещается, и снова приходиться выдумывать. Может и вам покажутся интересными мои рассказы "Первая любовь" и "Юрка"? С уважением, Ольга.

Спасибо за отзыв! С первой любовью по-всякому получается. Чаще всего - да, только воспоминания остаются. Но бывает, что и судьбу так люди находят.

Спасибо за приглашение! Рассказы ваши уже прочла. Отпишусь чуть попозже.