• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Быль
Форма: Очерк

От судьбы, говорят, не уйдешь...

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Юлия Бортновская-Медокс
«От судьбы, говорят, не уйдешь…»
( очерк)

Часто мы говорим, когда жизнь не сложилась так,
как нам бы этого хотелось: ,.Судьба…,, и вздыхаем,
понимая, что ничего изменить не можем.
Судьба женщины, о которой я хочу рассказать,
не была к ней милостива, а если сказать вернее,
то обошлась с ней жестоко. В этом году Евдокии Степановне
исполнилось 90 лет. До некоторых пор ей пришлось многое скрывать, по
понятной теперь причине, и никогда она прежде ничего о себе не
рассказывала никому из прошлой жизни.
Мы познакомились с Евдокией Степановной в поезде в 1985 году,
когда я возвращалась в Саратов из Москвы, а она, погостив у подруги
в Подмосковье, также ехала домой - в Саратов.
Как известно, людей сближают разговоры в поездках, Иногда люди рассказывают то, о чем не всегда могут рассказать даже самым близким. И, вероятнее всего, зная, что вновь уже не увидятся, ,.открывают,, свои души, вероятнее всего потому, что хотят снять с неё тяжесть своим рассказом. Но мы с Евдокией Степановной подружились и в последующем виделись неоднократно. То, что она помнила, а помнила она свою жизнь хорошо, рассказала мне недавно, попросив только не называть ее имени, если я опубликую статью. С ее разрешения я пересказываю все то, что так меня поразило.

Евдокия Степановна родилась в 1914 году в большой, дружной крестьянской семье деревни Лопуховка, Саратовской губернии.
Ее маму деревенские жители уважали. Она владела большим искусством шить, была хорошей белошвейкой, и к ней часто обращались соседки с просьбой пошить красивое платье, покрывала, нижнее белье и еще много разных вещей шила Татьяна Ивановна, и ей неплохо платили за работу.
Когда Евдокии еще не исполнилось и года, на фронте погиб ее отец в Гражданскую войну. Семья жила в большом доме, рассказывала Евдокия Степановна. Три старших брата были хлеборобами, уходили рано утром на работу, а приходили поздно вечером. Надел земли, достаточно большой, требовал много сил, особенно, когда наступала пора сбора урожая. А зимой братья занимались гончарным промыслом, возили в город продавать свои нехитрые изделия. Две старшие сестры, еще девчонками, так же помогали братьям в поле, к тому же был у них ещё немалый огород.
Два старших брата были женаты, и каждый имел по ребенку. Домашним хозяйством
занимались в основном снохи - приготовить еду на всех было непросто.
Во дворе дома, рассказывала дальше Евдокия Степановна, стояла небольшая конюшня и хлев, в которых держали лошадку, двух коров, телят, свинок. Был насест и для кур, разводили кроликов, так, что жили неголодно, в доме всегда было, что поесть. Самым большим достоинством дома, это была железная крыша. Ее еще перед войной крыл железом отец, а братья помогали в таком нелегком деле. Этому завидовали многие в деревне, говорили: «Ишь, Степан-то разбогател, крышу железом кроет».
Бездельников и ленивых в семье не было. Даже маленькой Дусе, когда подросла, давали работу: перебирать горох, чечевицу, лущить подсолнухи, сушить лук и чеснок.
В погреб на зиму складывали все, что выращивали на огороде.
Палисадник у дома был небольшой, вспоминала Евдокия Степановна, но вишневого и яблочного варенья на зиму хватало. Ходили в лес за грибами, сушили их, собирали в лесу малину, смородину.
К тому времени у нас в доме жило десять человек, тихо рассказывала Евдокия Степановна. Когда садились за большой обеденный стол, то ели степенно, старались не показывать, если кто-то и оставался слишка голодным. Во всем соблюдали меру. В гражданскую войну погиб старший брат, и его жена с сынишкой осталась жить с нами.
После 1917 наступили трудные времена, появились продотряды, в них вступали и местные мужики, в основном лодыри и пьяницы, которые не хотели работать на своей земле.
Отряды забирали хлеб, крупы и другие запасы, но в период НЭПа в семье снова появился достаток, пока не началась коллективизация. Стали организовывать колхозы,
в которые насильно загоняли людей. Некоторая часть крестьян этого не желала У тех, кто отказывался вступать в колхозы, отбирали скот, все имущество и эти люди подвергались репрессия. Семья Евдокии Степановны сообща решила не вступать в колхоз, не зная, что за этим последует, это были 1929-30 годы…. В 1929 году вышла замуж старшая сестра и муж забрал ее в свой дом.
Однажды в деревню приехал какой- то представитель власти, рассказывала дальше
Евдокия Степановна, а утром следующего дня некоторым семьям по списку было приказано следовать на станцию, в этот список попала и наша семья. Нас называли
«кулаками» и сообщили, что наконец-то настало время раскулачивать таких, как мы.
Разрешено было взять смену белья, немного хлеба, которого у нас уже почти не было, воды. Строго следили за тем, чтобы больше ничего не брали. Но братья сумели прихватить с собой нож и маленький топорик, те инструменты, которые нас буквально спасли от смерти. Всю семью под конвоем сопроводили на станцию. Там было много таких семей, как наша семья. К тому же туда согнали людей и из других сел. Перед нами стоял состав с товарными вагонами. Людей был много. Всем приказали забираться в вагоны - их было, как помнится около шести .
На дворе стоял уже октябрь, рассказывала дальше Евдокия Степановна, утро было холодным и мрачным. Плакали маленькие дети, женщины, успокаивая их, также плакали, а мужики, нахмурив брови, помогали забираться семьям в вагоны. Нам ничего
не объяснили. Мы не знали куда и зачем нас везут. Было жутко.
В вагонах, видимо перевозили скот, поэтому осталась грязная солома, но мы и этому позже были рады. Наши вагоны заперли, и состав тронулся в неизвестном направлении.
Мне тогда было уже шестнадцать лет, вспоминала Евдокия Степановна; мама тихо молилась и плакала, а мы, усевшись на солому, между собой рассуждали, куда же нас везут и далек ли наш путь. К тому времени наша семья состояла из восьми человек -
жена погибшего в Гражданскую войну старшего брата жила в нашей семье. В нашем вагоне ехали, в основном, большие семьи, всего было человек около пятидесяти. Каждая семья держались сначала особняком, потом общее горе всех сблизило, семьи объединились. В общую кучку сложили всю еду, прежде всего кормили детей, стариков, а уж потом ели те, кто помоложе. Для естественных нужд отвели угол в вагоне, как могли, соблюдали порядок. Мужчины вели отсчет времени, иногда состав останавливался, вагон отпирала
охрана грубо командовала: « Вылезай с бидоном за водой»! Кто-нибудь из мужиков бежал на какой-то станции за водой, а мы старались выглянуть - что за места, хотя и не представляли, где находимся. Но становилось все холоднее, и мы понимали, что нас везут в северном направлении. Один из мужиков тихо промолвил: « Мы, кажись, за Уралом». Иногда состав останавливался надолго. Ехали мы шестые сутки; экономили хлеб, воду, кому-то при выселении потихоньку удалось спрятать под полу кусок сала, какая то женщина ухитрилась спрятать под юбку головку брынзы, так что из еды что-то было, но мы не представляли, что нас ждет дальше…
На восьмые сутки состав остановился. Сопровождающий конвоир открыл дверь вагона и скомандовал: «Выходи!» Перед нами расстилалось заснеженное бескрайнее поле, лишь вдалеке темнел лес. Уже вечерело, было очень холодно».
Евдокия Степановна надолго замолчала. Я не прерывала ее молчания, понимая, как тяжело ей об этом рассказывать, и в тоже время предчувствовала, что наступает минута самых тяжких воспоминаний.
«Затем, продолжала Евдокия Степановна, подъехали подводы с лошадьми и нам
приказали рассаживаться на них. Конвой грубо всех поторапливал, но подвод на всех
не хватило, и поэтому часть людей осталась ждать второй очереди. Паровоз дал гудок и тронулся дальше. Нас долго везли по бескрайнему, уже заснеженному полю в сторону леса, затем команда: «Слезай!» Мы столпились в одну кучу и не знали, что же делать, подводы поехали за второй партией людей. Было уже темно. Ничего не могли понять: где находимся, далеко ли населенный пункт. Дети плакали, многие из них были простужены. Через некоторое время доставили и вторую партию людей. С нами никто из конвоя не разговаривал, хотя женщины умоляли хотя бы что-то сообщить о том, что же будет со всеми нами.
Подводы, доставив последних людей, уехали. Хотя и было темно, но мужчины пошли к лесу, вот здесь то и понадобились топорики и ножи, которые, оказывается, прихватили не только наши мужики. Они нарубили и нарезали ветвей в лесу, и постелив их на снег, стали размещать свои семьи. У кого-то оказались спички, стали жечь костры и таким образом пытались согреться. Первую ночь провели под открытым небом, лежа почти
на снегу. Спали тревожно, а утром нас разбудил громкий плач женщины, у нее умер годовалый ребенок. И это было только начало. ..
Утром мужчины пошли в лес, нарубили веток и стали делать что-то похожее на шалаши, а сверху набрасывали снег. Но потом поняли, что так не выжить, стали копать землянки, настилать туда ветки- так мы и зимовали. Спали на ветках деревьев в
этих землянках, вход заваливали ветками. Пробовали искать в округе хоть какие -то
поселки, но ничего похожего поблизости не было, пытались искать и дальше, но все безрезультатно. Нас вывезли в глухое место, где не было ни поселков, ни деревень, на верную гибель. Еды почти не осталось. Умирали каждый день дети, старики, ослабленные голодом и холодом люди. Те, кто был поздоровее и помоложе, ходили в лес, разгребали снег, искали замороженные грибы и ягоду, собирали засохшую малину,
клюкву, какие-то съедобные коренья. Грибов было много, замороженной ягоды тоже. Место, естественно, было глухим и необжитым. У кого-то, вспоминала Евдокия Степановна, оказался маленький котелок, у кого-то металлическая кружка, ложек не было. Варили из грибов похлебку, туда же бросали и сухую ягоду. Если и была у кого соль, то ее хватило не надолго.
Из приблизительно четырех сот человек через два месяца осталась треть. Мороз и ветер нас постоянно загоняли в землянки. Болезни, холод и голод уничтожал людей, иногда бывало так, что не хотелось просыпаться, хотелось умереть во сне. Между собой говорили редко, экономили силы, о прошлой жизни не говорили, как будто бы ее и не было.
Умирали по одному или по два человека в день, трупы относили ближе к лесу и забрасывали снегом. Из нашей семьи осталось четыре человека: младший брат, мама, сестра и я,- вытирая слезы- рассказывала Евдокия Степановна.
Возле костров постоянно кто-то дежурил, спичек уже не осталось. Одежда вся поизносилась, и мы замерзали в своих землянках, спасали костры, которые обогревали
и на них готовили так называемую, еду. «Я спросила: неужели этой еды хватало, чтобы выжить?»
И вот здесь Евдокия Степановна закрыла лицо руками, плечи ее задрожали, и она ничего мне на это не ответила. Мне показалось, что я нечаянно коснулась того, о чем не должна была спрашивать. Затем Евдокия Степановна сказала: ,,Долго я молчала, думала легче будет, если выскажусь, да нет, не получилось,,. Потом несколько минут сидела молча.
Я подумала, что на этом ее рассказ закончится, но она все -таки продолжила. Я больше не решалась задавать вопросы, просто слушала ее, а в горле у меня стоял ком.
«.Весной стало теплее, появилась трава, ходили в лес за почками берез, надрезали
стволы берез, пили сок, из травы варили похлебку, рассказывала она дальше.
А в апреле мужчины решили все- таки идти на поиски селений. Ушло человек пять.
Вернулись они через несколько дней и сообщили, что нашли поселок и довольно большой, но очень далеко. Мы были этому рады и решили уходить в ту сторону, где были люди.
Перед тем, как уйти, вырыли большую яму и закопали тех, кто еще не был похоронен.
Шли мы долго, дня полтора. Из нашего поселения осталось человек 110.
Поселок, к которому мы подходили, был дворов на двести. Стали ходить по домам, спрашивать, не нужны ли работники. Нас особенно то и не расспрашивали, откуда мы,
времена были такие, а мы в свою очередь, боялись сказать лишнее слово»,- продолжала свой рассказ Евдокия Степановна. «Сложилось так, что выжившие семьи, где оставалось по два- три человека, брали к себе одиноких людей и создавались как бы новые семьи. В поселке, куда мы пришли, жили и бедные, но были и такие, у кого было хорошее подворье. Те, кому нужны были работники, а был период посевной, брали на постой даже целые семьи, с условием, что будут только кормить.
Наконец-то нам удалось узнать, где мы находимся. Это было село, расположенное недалеко от станции Ишим, место между Тюменью и Омском, как мы узнали позже.
Оказалось, что мы находились в Западной Сибири.
В поселке был небольшой деревообрабатывающий заводик, нас с сестрой и братом взяли туда работать. Мы ошкуривали бревна, работа была очень тяжелой, приходилось перетаскивать, переворачивать огромные стволы деревьев, платили мало, но мы и этому были рады. Многие из нашего поселения работали на этом заводе, особенно мужчины. Мы сумели построить довольно просторный сарайчик на краю поселка, рядом разместились и другие поселенцы, образовалась как бы колония, летом все было намного проще, да и заработок появился. Сестра познакомилась с парнем, который жил в поселке и вышла за него замуж, семья была бедная, к нам относились неплохо.
К осени сестра с мужем уехали в Омск, устроились на работу, а через некоторое время переехала к ним и я. Мама с братом решили возвратиться домой, но не в Лопуховку, а в
Малиновку, где жила сестра мамы, тетя Нюра. Деньги на дорогу кое- как собрали.
В Омске, немного оживилась Евдокия Степановна, я устроилась работать в столовую
уборщицей, голодной не была, да еще приносила остатки еды из столовой для сестры и ее мужа, они работали на заводе, где получили комнату в общежитии. Я жила у них.
Зимой я познакомилась с будущим мужем, он служил последний год в армии, когда Иван демобилизовался, мы поженились и решили уехать в Саратов. Муж был волжанин
и мы решили возвратиться в родные места. Я никогда мужу не рассказывала, что нам пришлось пережить в ту страшную зиму, не знал он правды и о том, что нас выслали, как ,,кулаков,, да и никто о том, что я из семьи ,,раскулаченных,, не знал. Я порой и думать-то об этом боялась - знаете ведь какие годы были.
В Саратове Иван устроился работать на завод ,, Серп и Молот,, электриком и я там же работала вахтером. Нам дали комнату в коммунальной квартире, продолжала свой рассказ Евдокия Степановна, ту в которой живу и сейчас. Жили с мужем душа в душу,
но вот беда, - детей не было, надорвалась я с бревнами в Сибири, да и холодная зима на
поселении, сказалась, а Иван очень хотел иметь детей. Ушел он от меня к другой, опустив голову, тихо сказала Евдокия Степановна. Долго я переживала и все свою судьбу спрашивала: «За что ж ты меня так….» Замуж больше не выходила, боялась, что
и другому мужчине захочется иметь ребенка. Вот так и прожила жизнь одна- одинешенька, проработала до шестидесяти шести лет, и живу ведь, небо копчу никому не нужная.
Мама, через год, как приехала к сестре, умерла, у нее много разных заболеваний было, да это и понятно, такое пережить…. Брат ушел вслед за мамой, его сшибла машин, очень нелепая смерть, пережить все и погибнуть от случайной смерти. Старшая сестра, которая оставалась жить в Лопуховке, вскоре после нашего переселения умерла, а со средней сестрой, она так и осталась жить с мужем в Омске, переписывались редко, а потом и совсем не стали писали друг другу. Трудно объяснить почему, да все, наверное, по той же причине, вздохнула Евдокия Степановна- та зима нам всю жизнь поломала, и забыть ее невозможно. А потом, тяжело вздохнув, сказала:
- От судьбы, говорят, не уйдешь….

ноябрь 2003г.














Cвидетельство о публикации 437461 © Бортновская-Медокс Ю. В. 10.10.13 05:04