• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Последний спектакль

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Сокращенная конкурсная версия рассказа "Призрак моей любви": http://www.litsovet.ru/index.php/material.read?material_id=247735

Неважно, когда это случилось. В другом мире или другом времени. Я любил ее. Три слова, которые не нуждаются в комментариях. Пока мы с Ханой были вдвоем, мир стлался перед нами, как разноцветная скатерть-самобранка. Любовь – заповедная земля, Шлараффенланд, где на березах зреют пряники и румяные пирожки с маком. Где всего много, и все задаром. И не задумываешься о том, что задаром-то не бывает, а бывает – в кредит.
Но один плюс один чаще всего равняется трем, в жизни, не в арифметике. Он был таким неловким и жалким – наш ребенок – хрупким, точно фарфоровая игрушка, и я все время боялся его сломать. Хана бы меня убила. Она так его берегла. Не спала ночами и все прислушивалась к его слабому дыханию, словно ожидая, что оно вот-вот прервется. Два старших брата Ханы умерли во младенчестве, а ее судьба пощадила.
Часто, просыпаясь посреди ночи, я видел свою жену сидящей возле детской кроватки, и в такие минуты мне казалось, что ее зрачки светятся желтым в темноте. Волчица, стерегущая волчонка.
Я видел, как она таяла на глазах, как истончались ее пальцы, бледнело лицо, углублялись морщинки в уголках губ. В ее затравленном взгляде читались мольба и немой укор: помоги мне! Пожалуйста, Цедрик, мне плохо, мне страшно.
Я старался ей помочь, как мог, но... я сам нуждался в поддержке. Мой маленький мир стал чужим и неуютным. Каждая вещь в квартире пахла ребенком: занавески на окнах, моя одежда, волосы Ханы и ее ночная рубашка. Отовсюду исходил теплый запах молока.
Я почти забыл, как звучит ее смех, солнечный и звонкий, точно рассыпающиеся по асфальту осколки радуги. Даже улыбка стала другой – вымученной, блеклой. Послеродовая депрессия, говорили врачи. Ничего страшного, пройдет.
А я не понимал, что это не депрессия, а агония, в которой билась ее слишком тонкая и хрупкая для нашего мира душа.
Я так и не узнал, что это было, самоубийство или несчастный случай. Она шла по перекинутому над скоростной дорогой мосту, остановилась, покачнувшись, словно от внезапной дурноты, и вдруг нырнула в блестящую реку несущихся на огромной скорости машин.
Ее тело так сильно пострадало, что пришлось хоронить закрытый гроб. Не все ли равно? То, что лежало в гробу, не было Ханой. Человек – это нечто большее, чем разметавшиеся по мостовой ошметки окровавленной плоти, и – куда он девается, когда тяжелые колеса раздирают на куски его невечную оболочку? Куда улетает птичка, когда разбивается клетка?
Ребенка забрали мои родители. Они понимали, что отец из меня сейчас – никакой. Я не мог даже думать о сыне, не то, что заботиться о нем. Вернувшись с похорон, я занавесил в квартире все зеркала, не в знак траура, а потому, что видеть чье-то лицо – даже свое собственное - было для меня невыносимо.
Полгода прошло со дня гибели Ханы, а моя боль не стихла; наоборот, стала пронзительнее и ярче, словно вобрала в себя кричащие краски осени. Я смутно чувствовал, что делаю что-то неправильное, не отпускаю любимую, не даю уйти. Мои горячечные воспоминания спутывали ее крылья, а болезненные сны висли кандалами на ногах, не позволяя оторваться от земли. Я физически ощущал, что какая-то – может быть, самая важная – часть Ханы по-прежнему находится рядом и, не в силах вырваться из цепких объятий моего горя, бродит по заваленному разноцветной листвой городу.
Призрак моей любви. Я закрывал глаза и видел, как он карабкается по скользкой водосточной трубе и, уцепившись за хрустящий корочкой первого льда карниз, заглядывает в облепленное золотыми блестками окно.
Он крался по моим следам, из осени в зиму, словно озябший, изголодавшийся по ласке пес; по кривым переулкам, сквозь липкие пряди дождя и яркое крошево снега.
Я молча шел по зарывшемуся в сугробы городскому парку. Горели тусклые фонари, и снежинки порхали вокруг них мохнатыми бабочками. Я замедлил шаг, остановился и долго смотрел в пустое, пепельно-серое небо, обожженное холодом и усеянное тлеющими углями звезд. Не вспоминал и не размышлял, а как будто ждал чего-то. Чуда? Я давно уже не верил в чудеса.
Она возникла из темноты, пустоты и снега, из горячего блеска звезд и мягкого свечения закутанных в серебро деревьев. Женщина в голубой синтетической шубке и с волосами цвета темной меди. У нее была расслабленная походка человека, которому некуда идти. Я проводил незнакомку взглядом, очарованный, почти испуганный, и пошел за ней.
Наверное, мужчина, преследующий женщину в ночном парке, выглядит подозрительно. Но мне нужно было увидеть ее лицо.
Она прошла, не оглядываясь, до конца аллеи и села на скамейку под неровно мерцающим фонарем. Тревожные тени метались по бледным щекам, вязли в меду волос, струились по голубому, припорошенному янтарными искрами меху. И все-таки я сумел ее рассмотреть.
Это была Хана! Или девушка, удивительно похожая на нее. Те же тонкие черты, слегка заострившиеся, словно от усталости или постоянной тревоги, большие глаза, подернутые дымкой, как затянутое тучами небо, и странная отрешенность во взгляде.
Она выглядела точно так же, как моя любимая женщина, только неуловимо изменившаяся. Как будто долго болела или вернулась с войны.
Я обошел скамейку кругом: в профиль девушка показалась мне незнакомой. Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза, без удивления или вопроса. Как на чужого человека.
- Простите, я не хотел Вас напугать, - сказал я, хотя она вовсе не выглядела испуганной. – Меня зовут Цедрик.
- А я никто и зовут меня никак, - ответила она, но, видя мое недоумение, усмехнулась и представилась, – Илана.
Извлекла портсигар из кармана шубы и чиркнула спичкой, но окоченевшие пальцы не слушались, а ветер гасил слабый огонек. Хана не курила.
- Не пойти ли нам туда, где теплее? - предложил я.
Мы покинули городской парк и зашли в ближайший бар, в этот час он был полупуст.
- Вы похожи на женщину, которую я когда-то любил, - сказал я Илане.
- Когда-то, - эхом отозвалась она, потягивая через соломку радужный коктейль.
- Нет, - поправился я. – Любил и до сих пор люблю. Моя жена умерла.
Она не стала произносить банального: «Мне очень жаль», а лишь слегка наклонила голову. Мне вдруг показалось, что она имеет право знать. Не только потому, что похожа на Хану. В ней было что-то, внушающее доверие, настолько абсолютное, что я распахнул перед ней сердце, точно заветный малахитовый ларец: вот он, Илана, я! И вот – моя жизнь!
Она слушала, вначале рассеянно, а потом – может быть, от выпитого алкоголя – ее глаза заблестели и щеки полыхнули румянцем.
А я смотрел на нее, как ребенок на сверкающую огнями рождественскую елку. Это была Хана! Живая! Даже если звали ее теперь иначе. Она заблудилась в заколдованном лесу, в темном и жестоком мире, откуда нет дороги назад.
Как могли мы встретиться? По чьему-то недосмотру? Ошибке? Злому умыслу? Мне было все равно. Я почти не дышал, боясь спугнуть нечаянное волшебство, и избегал смотреть на нее в профиль.
Я не задавал вопросов, но Илана сама начала рассказывать. Как с детства влюбилась в театр; в непостижимую магию игры. Когда другие дети летают во сне, она грезила о сцене. Перевоплощение было ее полетом, ее сутью, ошеломляющей, безумной мечтой.
Не слава ее влекла, а возможность шагнуть за пределы своего «я».
Но! Она не умела играть. Стоило ей ступить из-за самодельных кулис в узкий освещенный прямоугольник, как движения ее становились деревянными, а голос невыразительным. Она запиналась и не могла проговорить даже простой текст.
Ее талант был внутренним, сокрытым, точно ядро в орехе.
- Ты понимаешь, Цедрик, что такое внутренний талант? Этот огонь сжигает тебя изнутри, а ты никому не можешь о нем рассказать. А если пытаешься, тебя высмеивают и не верят. О, Цедрик, ты и представить себе не можешь, какая это мука, носить в себе целый мир, но не уметь его выразить!
Она так ничего и не добилась в свои неполные тридцать. Не человек, а бесполезная оболочка, под которой – пустота, пепел, ничто.
- Бездарность, - повторила она с выражением ненависти на красивом лице. - Вот я кто, Цедрик, бездарность.
- А семья, друзья? Простые человеческие радости?
Она поставила бокал на стол; накрыла мою руку теплой ладонью – я невольно вздрогнул, настолько интимным показалось мне прикосновение. Заглянула в глаза.
- Цедрик, а хочешь, я сыграю... твою Хану?
Разве не об этом я всего несколько минут назад хотел ее попросить?
- Да, - сказал я. – Да, хочу.
Она пришла через три дня. Все в той же голубой шубке и с пакетом из супермаркета Лидл в руке. Я замешкался, не зная, что сказать, а Илана, оживленная и румяная с мороза, шагнула ко мне и легко коснулась губами моей щеки.
- Привет, Цедрик! Долго меня не было? – улыбнулась так, что сердце у меня в груди замерло и тут же сорвалось в галоп.
- Привет, Хана! Ну, я успел проголодаться.
А она уже скинула шубку и накрывала на стол. Ее волосы, мокрые от растаявшего снега, пахли хвоей и дымом. Я не мог больше сдерживаться или сомневаться. Просто подошел и заключил в объятия свое нежданно вернувшееся счастье.
Словно не было одиноких, бессонных ночей, тишины отчаяния и занавешенных зеркал. Моя жена, моя первая и единственная любовь как будто никуда не уходила, только вышла на пять минут в другую комнату. Сколько мгновений разлуки бывает в жизни человека? Не счесть.
Ничего не изменилось. Правда, в нашей спальне не стояла больше детская кроватка, а сын жил у бабушки с дедушкой.
Потом я сумел, наконец, преодолеть боль, и мы начали брать маленького Морица к себе на выходные. Он не помнил ни меня, ни Хану, но сразу потянулся к ней, и даже пролепетал на своем невнятном языке слово «мама». А меня дичился. Но мне и в голову не приходило ревновать.
Мы вместе наблюдали, как сын делает первые шаги. Сначала неуклюжие, шаткие, удерживаясь ручонками за буфет. И вдруг – отталкивается от опоры и идет! Сам! Я гордился им в этот миг. Пусть пройти Морицу удалось совсем чуть-чуть, и он тут же плюхнулся на пол, но не заревел. Мой характер.
По вечерам мы с Ханой сидели в гостиной у камина. Пили красное подогретое вино и тихо беседовали или молчали, обнявшись и зачарованно глядя на распускающийся перед нашими взорами золотой цветок огня. Увы! Камин не был ни настоящим, ни нарисованным на стене, как в известной сказке. Он был электрическим. Ненастоящий, он не дарил нам живого тепла. А за нарисованным камином всегда скрывается потайная дверь, которую удается иногда отворить случайно завалявшимся ключиком.
Целых три года играли мы в нашу игру. Опрометчивую? Глупую? Нечестную? И как тут было не заиграться до одури, до потери самих себя?
Была ли Илана такой же, как моя погибшая жена? Не знаю, наверное, все-таки нет. В ней раскрылось нечто новое, другое. Вылупилось, словно переливчатая бабочка из куколки. Не чужое и не чуждое, но радостное, неожиданное. Она пленяла меня каждое мгновение своей беззащитной нежностью, внутренним светом, которым одаривала щедро, как весеннее солнце первым теплом; какой-то необычной, отчаянной силой. Силой, я сказал? Нет, она не была сильной.
Помню Илану, сидящую за кухонным столом, в оранжевом круге света и листающую семейный альбом. Фотографии с моей свадьбы, Хана – очень красивая, в белом платье, с тяжелым букетом роз в руках. И тонкая улыбка на губах Иланы, не завистливая, а счастливая: «Ты помнишь, Цедрик?». А меня такое странное чувство охватывало, когда слышал ее «а помнишь?»; и хотел ей возразить, да не смел.
Я несколько месяцев не был на могиле Ханы. И вот, в день ее рождения, туманным майским утром, я пришел на кладбище и принес ей маленький букетик ландышей. Простое надгробие из серого камня. Мирная могила, поросшая осотом и куманикой, не развороченная – никто из нее не восстал.
Я положил цветы и постоял немного, поеживаясь от холодного ветра и думая о том, как мало я, в сущности, знаю о женщине, с которой живу. Только то, что она рассказала мне три года назад в ночном баре. Немного, почти ничего. А ведь мы – семья! Надо, наконец, внести ясность в наши отношения. И пора уже представить Илану моим родителям, сколько можно ее ото всех прятать.
А на следующее утро за завтраком...
- Илана, - начал я несмело, и увидел, как она замерла с кухонным ножом в руке. – Давай поговорим серьезно.
И тут же пожалел о сказанном – такой мукой исказилось ее лицо. Но отступать было некуда.
- Цедрик! Я – Хана!
Как она это произнесла!
- Илана, – попытался я снова, чувствуя, что все идет не так.
Она выпрямилась, судорожно закусив губу, со слезами на глазах.
- Цедрик, зачем? Разве нам было плохо? Зачем ты хочешь все сломать?
- Я ничего не хочу ломать, - возразил я испуганно. – Я люблю тебя и хочу, чтобы мы были вместе. Но мне надоели глупые игры. Кого мы пытаемся обмануть? Мы взрослые люди, и оба знаем, что Хана умерла. Мне больно об этом думать, но это жизнь.
- Неужели ты так и не понял, - прошептала она, стискивая рукоятку ножа побелевшими пальцами, - что я и есть Хана? Ты поверил в смерть, Цедрик? Смерти нет.
Она медленно огибала стол и вслепую, точно летящая на запах крови летучая мышь, приближалась ко мне.
- Ведь ты же сам хотел! Ты звал меня, просил, умолял вернуться. А теперь хочешь снова прогнать — в темноту.
Мне было достаточно заглянуть ей в глаза, чтобы понять – любые слова бессмысленны.
- Илана, брось нож! О, Боже мой!
Ну, что я мог сделать? Возможно, мне удалось бы ее скрутить, а потом позвонить в клинику. А может быть, и нет.
В соседней комнате спал Мориц. Я представил себе, как он открывает дверь, видит эту сцену... и решил, что сначала нужно выводить из-под огня ребенка, а потом разбираться с Иланой. Бросился в детскую и, наспех закутав сына в одеяло, выскочил с ним на руках из квартиры.
Малыш сонно моргал, не понимая, что происходит, и тер глаза кулачками.
Когда я вернулся – Иланы не было. Ушла. Я пытался ее найти, но она исчезла, канула в весну, растворилась в теплых соках земли и пенистом кружеве облаков. А потом я – случайно – увидел ее в на сцене маленького театра, и с тех пор хожу на каждый Спектакль.
Каждый вечер здесь совершается чудо воскрешения и смерти; бесконечная цепочка воскрешений и смертей. И страшно ее прервать. И жутко смотреть, как с последним тактом музыки ослабляются невидимые нити, и поникшие марионетки провисают на них, как безвольные тряпичные куклы. Их глаза стекленеют, как пуговицы, а лица бледнеют под толстым слоем грима.
И тогда под пронзительными взглядами софитов на сцену выходит грустный кукловод и с улыбкой раскланивается перед ошеломленными зрителями. Я не вскакиваю с места, как другие, а покорно сижу и жду, пока он не скроется за кулисами, уводя с собой артистов.
Илана! Погоди, послушай! А ведь у тебя получилось! В человеческих это силах или нет, но ты смогла расколоть орешек и извлечь из него на свет твой удивительный дар.
Вот только для чего? Чтобы стать марионеткой в безумном театре? Неужели марионеткой ты мечтала стать? Жаль, что я так и не смогу рассказать тебе, как талантливо ты сыграла свою последнюю роль.
Ты будешь Джульеттой, Офелией, Розалиндой, но никогда больше Иланой или Ханой. Моя любовь давно обратилась в призрак. Но только сегодня, посмотрев 1001-й Спектакль, я раскрыл, наконец, ладони и выпустил ее, словно птицу, в глубокое, пахнущее первым весенним дождем и фиалками небо.
Cвидетельство о публикации 435612 © Джон Маверик 22.01.14 01:32

Комментарии к произведению 1 (1)

Поздравляю! Был на сто процентов уверен, что это ваше произведение, хотя и не стал афишировать свою догадку. :)

Василий, спасибо! Этот текст очень сильно урезан - можно сказать, испорчен сокращениями. Честно говоря, не думал, что он войдет в число призеров... Исходный рассказ называется "Призрак моей любви".