• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Миниатюра

Такая весна

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Бывает, какая-нибудь идея настолько завладеет человеком, что все прочее для него обесценивается, теряет смысл. Если первые годы жизни в Германии фрау Дойч еще хлопотала о том, о сем, помогала невестке налаживать нелегкий эмигрантский быт, радовалась успехам сына и рождению внучки, то в последнее время ее словно затянуло в мутную воду. О чем бы ни началcя разговор — через две минуты он уже крутился вокруг извечной темы: смерти. Как будто ни о чем другом Елизавета Генриховна и думать не могла, а может, не хотела. Интересовал ее, впрочем, не процесс умирания и не загробный мир. Более всего на свете пожилая фрау боялась упокоиться в безымянной могиле, как, вероятно, упокоился муж ее, Роберт, сгинувший в казахских степях.
Она охотно обсуждала собственные похороны, подчеркивая, что все организует сама, на свои деньги, и, действительно, каждый месяц откладывала с пенсии по сорок-пятьдесят евро, которые зашивала в наволочку. Все бюро ритуальных услуг в городе она обошла — и всюду брала проспектики. На сон грядущий листала. Присматривала гроб, памятник и место на кладбище, придирчиво, как иные молодожены выбирают участок для нового дома. Стопка проспектов на туалетном столике росла, постепенно оттесняя на край пузырьки с лекарствами. Так, в сердце Елизаветы Генриховны смерть вытесняла жизнь.
Не то чтобы фрау Дойч была такой уж старой, хотя и назвать ее молодой — язык бы не повернулся. Она, как законсервированная в банке сардина, вовсе не имела возраста, но в потемках ее души труха сыпалась с полок. Бывает ведь такое, что душа старится раньше тела. Фрау Дойч не менялась, наверное, лет двадцать, разве что смуглела лицом, да запах от ее всегда аккуратной одежды — традиционная брючная пара, блузка с глухим воротничком — становился все более душным. Поджарая и строгая, Елизавета Генриховна всегда ходила в черном, словно уже — заранее — носила траур по самой себе.
Раз в неделю она посещала церковь, но не потому что верила в Бога. Скорее, Бог, как и все остальное, занимавшее ум, являлся частью ее сценария — приличных похорон. В этом была ее гордость, доказательство ее самости — хотя бы в смерти не зависеть ни от кого.
- Эт, что ж вы, Елизавета Генриховна, не о том думаете, - нагловато упрекала ее невестка Лена. - Какие ваши годы. Жить да жить, и радоваться. У нас такие бабули, под себя ходят — и ничего. А вы, Елизавета Генриховна, молодую обскачете. В ваши-то годы.
Елена работала на полторы ставки в доме для престарелых, и оттого весь мир ей казался дряхлым и немощным, а свекровь — по контрасту — сильной, как конь.
Фрау Дойч брезгливо морщилась, мол, вам, молодым, не понять. Близкие раздражали. Вроде и попенять им не на что. Трудолюбивые и хозяйство в порядке держат, а все-таки лучше бы они говорили потише, и мелькали пореже, телевизор с компьютером не трогали, о здоровье не спрашивали.
«Какое, к черту, здоровье?» - слышали они в ответ.
Одного только человечка терпела Елизавета Генриховна подле себя. Один человечек заставлял суховатые губы раздвигаться в улыбке. Внучка Софи. Белокожая — в Лену, медные локоны по спине рекой. Хоть и не в Дойчей уродилась, а все равно — своя. Родная. Взрослое дерево трудно приживается на новом месте, болеет и чахнет. Иное дело — молодой побег, идущий от корней. Таким удивительным был этот взошедший на земле предков росток, таким свежим и радостным, что даже ледяной взгляд фрау Дойч теплел, и что-то похожее на любовь сквозило в нем, на восхищение, на жалость... Вот ведь девчоночка, бойкая и красивая — подружки за ней стайками вьются... харизматичная... а пройдет пара лет, и парни начнут увиваться. Одета только плохонько, у матери с отцом — кредит на дом, и сад запущенный, денег только на необходимые тряпки хватает. Правильно, нечего малявку баловать. С детьми строгость нужна и разумное воспитание. У них, у ростков этих, и так детство — сказка, не то что наше, голодное. Но рука уже тянется к заветной наволочке. Мелко дрожит, вытаскивая скатанную трубочкой десятиевровою купюру. И не видела Елизавета Генриховна, как блестели жадные глаза ребенка, точнее, заметила, но подумала, что сияют они от благодарности.
Одиннадцать лет — возраст первых трещинок на скорлупе детства, любви «вприглядку» и бесшабашной дружбы. Самый нежный, самый трогательный девичий рассвет. Пока старость мечтала о скорбных ангелах и траурных венках, юность шлепала белоснежными найками по весенним газонам, расцветала, выпуская первые зеленые листочки, наряжалась в пух и прах, и, как молодой тетеревок на току, распушала хвост — а когда же его распушать, если не весной? Усталая Лена — и та удивлялась, как переменилась Софи. Всего за какие-то пару месяцев. Кофточки у нее появились красивые, и юбочки подстать кофточкам, и леггинсы, черные, разноцветные, узорчатые, и туфельки-лодочки, модные кроссовки, цепочки, браслетики, сумка кожаная. То розовый зонтик приютится в шкафу, то флакончик духов на полке. То что-нибудь совсем детское — плюшевый заяц, маленькая куколка... Отец балует? «Надо бы сказать Саше, чтобы не задаривал девчонку. Ну, зачем ей такие выпендрежные часы? Наушники? Только слух портить. А телефон? С интернетом, с камерой... Сколько он стоит-то хоть?», - думала Лена, но все откладывала разговор. Ей нравилось видеть дочь счастливой и нарядной, да и сил на серьезные беседы не было. Софи и двигалась теперь иначе — плавно, с достоинством. Смеялась громко. Подружки смотрели ей в рот.
Развязка не заставила себя ждать. Как-то вечером — семья Дойчей как раз села за стол — в дверь позвонили. Лена, как была, с ложкой в одной руке и полотенцем в другой, пошла открывать. Следом нехотя поплелся Алекс. За дверью стояли супруги Хорст и Мартина Фуксы с дочкой Лаурой, одноклассницей Софи. Девчонка, лохматая, как пудель — челка в мелких кудряшках, выпрямленные светлые волосы свисают по бокам, будто собачьи уши — смотрела на Дойчей хмуро, исподлобья.
- Добрый вечер, мы на пару минут, - извинился господин Фукс и легонько подтолкнул жену вперед.
Лена видела, как Лаура быстро переглянулась с подбежавшей Софи.
- Фрау Дойч, - сказала Мартина, - простите за вторжение. Господин Дойч, мы бы хотели кое-что обсудить. Сегодня наши девочки ездили в город и Лаура принесла домой вот это, - она порылась в кармане, и в протянутую ладонь Александра легло резное колечко с голубым камешком, за ним струйкой вытекла цепочка, блеснули маленькие клипсы. Вещички едва ли золотые, но и дешевкой не выглядят.
- Что это?
- Лаура говорит, что Софи купила себе и ей — в подарок. В Сааргалерее, в каком-то бутике, а расплатилась четырьмя пятидесятиевровыми банкнотами. Вот нам и... - Мартина сглотнула, - мне и Хорсту показалось необычным, что девочке дают такие карманные деньги. Конечно, если вы... то все нормально, но мы подумали... правда, Хорст?
Фрау Фукс запнулась, краснея от неловкости. Господин Фукс послушно кивал каждому ее слову.
Последовавшую за тем немую сцену нет нужды описывать. Однако немой она оставалась недолго. Лена и Алекс заговорили разом.
- Нет, конечно, нет. Какие карманные деньги? Двести евро — вот так, на ветер? Мы живем скромно... Софи, где ты это взяла? - повернулась Лена к дочери, но та стояла, опустив голову и крепко сжав губы. - Ну?
Супруги Фукс торопливо попрощались.
- Софи, кто дал тебе двести евро? - повысила голос Лена. В голову лезли мысли одна другой страшнее. Какой-то маньяк-педофил попользовался и заплатил? Да нет. Девочка — не такая, она бы не стала... Чушь... Да и не заметить нельзя. А что же тогда? - Саша, ну поговори ты с ней, уже наконец!
- Софи, - нехотя пробасил Александр. - Ответь матери.
Алекс работал сортировщиком мусора. Он был королем мусорного царства, мэром мусорного города, и весь день проводил среди контейнеров с ломаной мебелью, гор отработанного пластика, битого кирпича, стекла и картона. Поэтому все в мире ему казалось мусором, в том числе жалкие блестяшки, из-за которых разгорелся сыр-бор.
Софи молчала, носком туфли ковыряя щербинку на ламинате. Под веками набрякли злые слезинки. Алекс и Лена смотрели на нее, и никто не видел Елизавету Генриховну, которая — прямая и бледная, как сама смерть — застыла в дверях, а затем вдруг повернулась и ушла. Ее обнаружили спустя полтора часа. Старая фрау скрючилась на диване, прижимая к груди похудевшую наволочку.
Через два дня Елизавета Генриховна скончалась в больнице от инсульта. Хоронили бабушку на деньги семьи.

Cвидетельство о публикации 434990 © Джон Маверик 08.09.13 23:54

Комментарии к произведению 8 (11)

Удел детей -- быть не у дел.

А развлечения влекут в геометрической прогрессии.

Всё верно, только очень уж лаконично. Если для конкурса -- понятно. Для отдельного произведения -- штрихи помягче бы. ) Т.е. в сборнике читать будет не очень... Две остановки на метро или пять на маршрутке. )) Вкусного мало. А ведь язык хороший, и глаз намётанный )

Ладно, это всё бурчание читателя. Хотя и внимательного...

Трухлявые полки души (с неоткрытыми банками с расплывшимися надписями на этикетках) -- хороший образ.

Благодарю,

Сергей

Сергей, спасибо большое! Это скорее сетевой формат, не для сборника. Или журнальный - опять же для тонких журналов.

Рассказ понравился. Девочка умничка, хоть не топором бабку)Хотя ей и топор бы не повредил промеж бровей!

И то правда.:) Спасибо!

Первый комментарий на новеллу "Маленький музыкант" написал вам четыре года назад.Как и эта, она поразила меня красотой, точностью и оригинальностью определений. Нет, не "красивостями", которыми грешат любители стилизации слова под хохлому, а определений психологических.Вы умеете оживить исконно неживое - воду в реке, кресло, окно, ветер, да все, что нам помогает жить. Пытаюсь применить это у себя в диаложных подкладках, но копия ведь всегда хуже оригинала.

Спасибо вам за открытие жизни там, где ее не все видят.

Влад, идите к черту.

Согласен с Джоном Большая Волна, что детское воровство ещё не преступление, но считаю девочку конченой. "Софи молчала, носком туфли ковыряя щербинку на ламинате. Под веками набрякли злые слезинки." Слёзы не стыда или страха, а именно злости. Коме того согласен с тем обзористом, который указывает, что не понять - украла девочка или выпросила у старухи. А та потеряла контроль над своей щедростью. Здесь бы дать какую-то картинку. Всё-таки попрошайничество и воровство - разные вещи. Рассказ хорош. Спасибо автору.

Валерий Янович, спасибо большое за отклик! Если бы девочка выпросила деньги - проблемы бы не было, никто не запретит человеку дарить. Может, и хорошо бы это для старухи - щедрость, для ее же собственной души хорошо. Может, и надо было дать более четкую картинку, подумаю над этим.

Наверное было бы хорошо. Подожду недельку и напишу литобзор? С почтением. Яныч.

Выписка из положения:"Что же делать авторам? Обратить на себя внимание – попросить кого-нибудь написать литобзор о Вашем творении (в конце концов, сочинить его самим). Заказать рецензию на свое произведение. Написать письмо одному из судей с просьбой обратить внимание на Ваше произведение. Попросить администраторов конкурса отрецензировать вещь в текущем литобзоре, обещаю, что такие просьбы будут обязательно выполнены. Правда, не обещаю положительной оценки."

Да, я был бы очень признателен за обзор...

  • Savl
  • 22.11.2013 в 01:04

Удивительно.

Совершенно непонятно. Скаредная бабушка, что спит на подушке набитой пятидесятидолларовыми купюрами. Пока семья перебивается, а внучка ходит в обносках.

Удивительная мама подружки. Чуть что, сразу стучать.

Одно слово - немцы.

У меня три девчонки выросли.

Даже о дефлорации делились. Праздновал, как именины. Наверно не у всех так.

Жаль девочку. Привет!

Чуть что, сразу стучать - это у немцев принято. А вообще, в каждой семье по-своему, и не такое бывает.

Спасибо большое за отклик!

Привет!

  • Geber
  • 21.11.2013 в 18:17

Я называю это - вовремя не ударили по рукам. По моему мнению, это потерянный ребенок. Ей понравилось иметь красивые вещи и носить красивую одежду. Только сегодня я участвовал в дискуссии, откуда получаются алкоголики. Я сказал. что от вседозволенности. Мне возразили, что и от невнимания к проблемам детей - тоже. Но, я думаю, что и это вседозволенность. Бабушка занята своими похоронами, отец - мусором, мать еще чем-то. А ребенок остался один и делает то, что ему хочется. И ему никто ничего не запрещает.

Хороший рассказ. И нужный! Спасибо!

Мне кажется, и в одиннадцать лет не поздно ударить по рукам - человек еще не взрослый, поэтому воспитание возможно. Но лучше, конечно, раньше...

Спасибо большое за отклик!

  • Yu-Li
  • 14.09.2013 в 01:24

Понравился рассказ. Здесь стиль, конечно, другой: более лаконичный и менее живописный - без "лирических" всплесков. И характеры здесь по-другому представлены - вроде бы, слегка обозначены, но точно, в яблочко. Матери кажется, что весь мир - это дом престарелых, отцу, что это свалка мусора. А дочь просмотрели. Ну нет места для ребёнка в материнской и отцовской картинах мира.

Если попридираться... Можно было бы момент "проявления" тёмной стороны характера Софи сделать более выпуклым. Мне кажется, одной нехорошей вспышки в глазах маловато. В результате - опасность разночтений в финале: это бабушка так любила внучку, что все деньги ей раздала, а потом спохватившись, обнаружила пустую наволочку, или же это Софи незаметно от бабушки их перетаскала?

Понятно, что перетаскала. А темная сторона? Не такая уж и темная. Софи - ребенок, ей хочется хорошо одеваться, хочется авторитета среди подруг. Она, конечно, знает, что хорошо, а что плохо - но понятия эти еще неустоявшиеся.

Многие дети ошибаются - если не так, то иначе. Поэтому я и назвал рассказ "Такая весна". В смысле, весна жизни, сложное время - она бывает и такой. Но все-таки само слово "весна" не несет в себе негатива.

  • Yu-Li
  • 14.09.2013 в 01:34
  • кому: Джон Маверик

Ну, "тёмная" сторона есть в каждом человеке. Воспитание всего лишь определяет пропорции соотношения. Хорошо, возьмём её в кавычки. А как сформулировать? Что проявилось в её взгляде тогда, в первый раз?

Жадность... Желание присвоить чужое... Да, наверное, темная сторона, из тех, что есть у каждого.