Голосовать
Полный экран
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Настройка чтения
Новая книга Александры Ирбe — исповедь, голос женской души, её от- чаяние и надежда найти гармонию в этом мире, в этой переломной эпохе, в этом огромном городе, где рушатся мечты, где незаметно стирается и погибает в человеке человеческое, где некогда родная для поэта стихия стиха ощущается враждебной, не дающей возможности устроить личное счастье. Трагизм ситуации обусловлен извечной женской жертвенностью во имя Любви и невозможностью убить в себе творческое начало... Б.Н.Тарасов, доктор филологических наук, сопредседатель Правления Союза писателей России.

Текст поэтического сборника "Прощание. Москва 2013"

3412 Kb
Предисловие
Новая книга Александры Ирбe — исповедь, голос женской души, её от-
чаяние и надежда найти гармонию в этом мире, в этой переломной эпохе, в этом огромном городе, где рушатся мечты, где незаметно стирается и погибает в человеке человеческое, где некогда родная для поэта стихия стиха ощущается враждебной, не дающей возможности устроить личное счастье. Трагизм ситуации обусловлен извечной женской жертвенностью во имя Любви и невозможностью убить в себе творческое начало. Многоплановый конфликт разворачивается: между героиней и её возлюбленным, приводя к разладу с миром:
Он мне твердил: «Ты не гляди! Не надо!
В окно часами. Не красив закат!»
Но мне весь мир тогда казался адом.
Мир был построен мной из баррикад.
между героиней и её стихами, приводя к противостоянию себе самой:
И я от них пыталась отбиваться,
от воинства неведомых стихов.
И верите?! Я стала их бояться,
как у подъезда пьяных мужиков.
– между любимым героини и её стихами, приводя к разрыву отношений:
Сражаться он пытался со стихами,
ругался с ними, плакал, ревновал!
Но всё они в момент решили сами:
он мне не нужен
и не важен стал.
И вот, казалось бы, из частного, личного опыта перед нами встаёт общая социальная проблема — творчество и быт, — с до сих пор неразрешенными.неразрешенными вопросами: быть или не быть женщине в литературе? Возможно ли обрести женское счастье, не изменяя своей творческой сути?
Смешно! Одна осталась со стихами.
Но кто бы знал, как мне дались стихи
с их хрупкими, чудными позвонками,
похожими на линии руки.
…………….
В который раз забвенье ли… Похмелье…
И ночи бесприютно глубоки…
Мои стихи не радость —
заключенье
в их тонкие и злые
позвонки!
Но именно стихи оставляют героине возможность возрождения, не дают погубить душу в бесчеловечном мегаполисе, где она уже научилась ходить смеясь, «мимо тех, кто с протянутою рукой не от лени своей, от несчастья — в грязь».
Короткое название книги «Прощание» ёмко по заключённым в ней смыслам — это и прощание с любимым, и с прежней собой, и с безумием города, и с уходящей эпохой, отражённой в наивных глазах отца, с которой героине тоже приходится прощаться, осознавая вину перед погибшими солдатами, по-настоящему любившими родную землю и сейчас дающими ей спасительную надежду:
…………….
А я, ладони к древу прислоняя,
шепчу: «О , древо, древо, дай мне силы.
От черствости моей у той могилы
всей силою солдат спаси меня!»
Б.Н.Тарасов,
доктор филологических наук,
сопредседатель Правления Союза писателей России.


* * *
 
Смешно! Одна осталась со стихами.
Но кто бы знал, как мне дались стихи
с их хрупкими, чудными позвонками,
похожими на линии руки.
 
В который раз его уносит поезд,
в который раз одна гляжу в окно.
Болит душа. Еще сильнее — совесть!
Но это мне не важно. Все равно.
 
А важно то, что сколько раз от счастья
смеялась: «Надо ж! Кончились стихи!»
Но вдруг они, как воинские части,
в меня входили и пожары жгли.
 
И я от них пыталась отбиваться,
от воинства неведомых стихов.
И верите?! Я стала их бояться,
как у подъезда пьяных мужиков.
 
Он мне твердил: «Ты не гляди! Не надо!
В окно часами. Не красив закат!».
Но мне весь мир тогда казался адом.
Мир был построен мной из баррикад.
 
И сколько лет стихи мои молчали:
в засаде просидели, в тишине,
но вдруг нежданно ночью зазвучали
и комом в горле подошли ко мне.
 
Он тихо спал, не чувствуя вторженья,
но дело за ночь сделали стихи:
в Прощеное ушел он воскресенье —
вошли — они,
спокойны и легки.
 
Сражаться он пытался со стихами,
руался с ними, плакал, ревновал!
Но все они в момент решили сами:
он мне не нужен
и не важен стал.
 
Всю жизнь мою разбили в одночасье,
весь быт перевернули в пух и прах.
Зачем им счастье? Им не нужно счастья!
Им важно, чтобы я жила в стихах.
 
В который раз забвенье ли... Похмелье...
И ночи бесприютно глубоки…
Мои стихи не радость —
заключенье
в их тонкие и злые
позвонки!
 

 
 
 
 
НА ТВЕРСКОМ
 
На Тверском
 
С Кавказа к нам катится лето.
В окне на Тверском — белый дым.
Мне профиль родного поэта
не кажется больше родным.
 
Глядит он с портрета весь в белом,
тараня лица белизной.
Как много он в жизни наделал
в своей неизбывной, земной.
 
Но помнят — всего «Незнакомку»…
«Двенадцать» — тугое литье…
И слог его строгий и тонкий,
как жен половецких шитье.
 
Гляжу я с утра на поэта,
и, кажется мне, ни к чему
и двор за решеткой и лето,
что к дому бредет моему.
 
Какое просторное нечто —
его на портрете глаза.
Мне кажется жизнь бесконечной,
раз эти глаза — образа.
 
Я шума не слышу с Тверского.
Весь мир затихает в окне,
и, точно еще до раскола,
Москва оживает во мне:
 
Домишки с косыми глазами,
сады-огороды, коза
на нынешнем бродит бульваре
и светит берез бирюза.
 
Во мне отзывается эхом
весь ворох случившихся дней.
Поэт наблюдает со смехом
за странностью дикой моей.
 
Его я закрою руками,
но, жаль, не заметит никто,
как вдруг оживают здесь сами
с портретов поэты в пальто.
 
И дом проходя этот низкий
c Тверского, никто не поймет,
никто не заметит, как близко
здесь таинство в доме живет.
 
Что манят прохладные стены,
в чугунной оградке скользя.
В несменных — в них есть перемены,
а значит — иначе
нельзя.
 
 
* * *
 
Ты не пишешь,
и я не пишу.
Просто ходим по серой Москве.
Ты не слышишь,
и я не грущу.
Только мусор один в голове.
 
Сигаретный, занудливый дым
огибает кварталы Тверской.
Я — одна, мы — одни, ты — один,
и закат бестолковый такой.
 
До утра ты в кафе будешь пить,
до утра не сумею уснуть.
Как мне эту весну пережить,
чтоб к тебе не прийти на чуть-чуть?
 
Между делом. Глумясь и смеясь.
В разметавшемся белом пальто…
Как в себе заглушить эту страсть?..
Точно зная,
что ты мне —
никто.
 
 
Странные сны
 
Мне снятся странные сны.
Я в снах не знаю покоя.
Тревожный лепет весны
меня тиранит тоскою.
 
За белым снегом — рояль,
в окне, что чуточку выше,
звенит, и старый хрусталь
на кухне музыку слышит.
 
Какая здесь тишина,
в уснувшей напрочь квартире!
А за окошком — весна
встает все глубже и шире.
 
А в девять грянет капель,
и ничего не случится.
Как странно в жизни теперь
смотреть на прежние лица.
 
В них та же есть простота,
как в этом мерном паденьи
воды холодной с холста
холодной крыши.
В забвеньи
есть та же прежняя быль,
но вместо цвета — бесцветность.
Мой сон — он мой поводырь
от этой серости — в вечность.
 
 
* * *
 
Ты веришь в мои впечатления,
веришь в мой город.
Ты в городе этом
шагаешь по сонным бульварам.
 
Меня оскорбляет твой взгляд,
убивает твой холод.
Мне хочется видеть тебя
потускневшим и старым.
 
Но ты разбиваешь шатер,
раздуваешь валторны,
и звук твоих песен
доносится в город мой сонный!
 
Да, звук твоих песен
меня разрывает на части!
Ты был мне известен
под словом единственным: «Счастье».
 
И я ненавижу
твои чернокрылые взоры.
Мне страшно глядеть
в твои омуты и коридоры.
 
И я презираю тебя —
презираю свой город!
В нем каждые окна скорбят
об утраченном «Скоро».
 
В нем к вечеру вспыхнет пожар,
в нем не будет покоя!
Ты — мой аммиак, мой кинжал,
мое сердце пустое.
 
 
* * *
 
Я не хочу писать стихи.
Они мне не дают свободы.
Они, как страшные уроды,
встают из жизненной муки.
 
Я им хочу закрыть глаза.
Я их сама хочу не видеть.
Я начинаю ненавидеть
все образы и образа.
 
Так много в них наивной фальши:
цветов придуманных, духов,
любовей, дружб,
а, если дальше,
страны волшебных дураков.
 
Так много мишуры безгрешной.
Но в этом есть крутая брешь!
Мир, занавешенный надеждой,
еще страшнее без одежд.
 
 
Очень долго шли недели...
 
1
 
Очень долго шли недели,
Очень долго шли.
И в глаза мои глядели
желтые огни.
 
И в глаза мои глядели
белые снега.
Мы вдвоем с тобой хотели
летом на юга.
 
Гулко цокали трамваи
в полуночной мгле.
Мы с тобой всегда молчали,
когда шли ко мне.
Расставались у калитки.
Поцелуй, как взмах,
бесконечный, едкий, зыбкий,
рвался на губах.
 
Но прошли чудные ночи,
сдуру бьет капель.
Мне снега теперь не очень
и фонарь, как зверь.
 
Непонятно, что случилось,
как произошло,
только, знаешь, разлюбилось,
с болью отошло.
 
2
 
Вечерком бредем весенним,
лужи-берега,
только мы с тобой не едем
летом на юга.
 
Нам вдвоем с тобою ехать
больше ни к чему.
Ты ведешь меня со смехом
к дому моему.
 
Снова синяя калитка,
серая луна.
Я теперь в твою улыбку
только влюблена.
 
Я теперь твоей улыбкой
только дорожу.
Мой смешной, чудной и зыбкий,
я с тобой — дружу.
 
 
В Москве
 
В этом городе,
обрученном
с самим собой,
пьющем колу и спрайт,
ближе к ночи — адреналин,
я запуталась в прах
со своей судьбой
среди сотен голов,
животов и спин!
Я лечу по бульварам,
гоню авто.
Дикой кажется
зелень земных широт.
Понимаю буквально —
творю не то!
И живу,
как на выдох —
наоборот.
 
В этом городе боль
от людских измен,
и не чувствуешь даже,
как воду пьешь.
В этом городе все
отдаешь взамен
лишь за то,
что ты попросту
в нем живешь.
 
И какая любовь?!
И покой
какой?!
Если вдруг научилась
ходить, смеясь,
мимо тех, кто с протянутою рукой
не от лени своей,
от несчастья — в грязь.
 
И какой тут поэт —
если даже кровь
и детей на снегу —
как обычный хлам!
Нас уже трепетать
не заставит вновь
никакой там Париж,
никакой Потсдам.
 
А ты смотришь уверенно и легко,
потому что мы оба с тобой
мертвы!
И, хоть будет Москва
от нас далеко,
мы останемся жертвами
сей Москвы.
 
 
 
* * *
 
Приду на Патриаршие,
забуду все и вся.
Начну стихи вынашивать,
как бледное дитя.
 
Потом пущу их ножками
по гулкой мостовой
гулять с детьми и кошками
вдоль глади вековой.
 
 
* * *
 
И не на кого опереться,
и не о чем поговорить!
Свое измученное сердце
могу любому подарить!
 
С утра шатаюсь по бульварам.
Мне больно от начала дня!
Я отдала бы сердце даром,
как ты толпе отдал меня.
 
В полузастывшем Камергерском,
на полусумрачной Тверской
я выбросить хотела б сердце
в контейнер мусорный, пустой!
 
Но тащится, родное, рядом
и так тоскливо говорит:
«Прошу, любимая, не надо!
Не я болю — душа болит!»
 
Какие милые словечки:
«душа» и «сердце» — смех и дрожь!
Сиреневые человечки…
Древнеязыческая ложь…
 
 
Прощание
 
Теперь не на пороге и не дома,
а значит просто-напросто нигде.
Я для тебя отныне незнакома.
Я попросту неведома тебе.
 
Такая вот простая затеряшка
в пространстве кухни, в пропасти мечты.
Здесь на гвозде висит твоя рубашка.
Напрасно это: не вернешься ты.
 
Мне невозможно ждать с весною лета!
Зачем мне лето? Будет грустно в нем!
Куда приятней осень для поэта
с ее ветрами, сбитнем и дождем.
 
Куда приятней углубиться в песню
осеннего шуршания листвы.
Ты был мне прежней осенью известен.
Виденья прежней осени мертвы.
 
Ты был тогда моим влекущим садом.
Из георгинов возвышался лес.
Ты был чудным, бодрящим водопадом.
Мне очень жаль, что водопад исчез.
 
Я соберу с утра свои пожитки
и, чтоб совсем не чувствовать весны,
уеду в горы, в снег, густой и зыбкий,
в созвучья эха — в царство тишины.
 
Проста судьба уставшего поэта.
Я знаю: не спасет никто другой,
а только звоны пустоты и ветра
среди небес над лыжною дугой.
 
 

 

Черная кошка

 

Черная кошка гуляет по улице черной.

Черная кошка глядит в запотевшие окна,

а вдоль окна бестолковый, мохнатый и сонный,

бродит котяра в нее бесконечно влюбленный.

 

Черная кошка сидит у растрепанной лужи,

блеск фонарей отражая в глазах‑небылицах.

Пышный котяра, откушал порядочный ужин,

думает, как бы на землю с окошка спуститься.

 

Тучный котяра пытается в стекла всочиться.

Грозный котяра смущенно взирает на лужи.

Он все мечтает хоть чуточку поволочиться

за той, которой он вовсе не мил и не нужен.

 

Черная кошка хвостом, как дорогой-вселенной,

тонко поводит (хрупки ее строгие мышцы).

Мир, что в окошке, ей кажется обыкновенным.

Он ей и утром под палевым небом не снится.

 

Черная кошка летит, как по взлетной,

по струнам мощных деревьев.  Мрачны,

как могильные плиты.

В гибких боках ее, точно в египетских дюнах,

тайны вселенной и тайны народов сокрыты.

 

Я не люблю эту черную-черную кошку:

в детстве и в старости кошка особо заметна.

Просто, как бритва по венам, проходит дорожку

и исчезает во мгле, как движение ветра...

 

 

На разных поездах

 

1

 

В твоих купается озерах

мой прежний образ, прежний страх

на двух идущих вровень скорых,

бегущих в город поездах.

 

Мой образ прежний прежним бредит,

о чем-то прежнем говорит,

а образ твой - он рядом едет

и, как положено, молчит.

 

В окне блестят твои озера,

Во сне горят мои глаза.

Всегда казалось: «Скоро, скоро!»,

а вышло «Скоро» и «Нельзя».

 

2

 

Все: чепуха, все: полный бред.

И нас с тобой в помине нет.

Есть только наши тени

и желтые ступени.

 

Да, мы по городу идем,

в котором больше не живем,

а только мчимся по утрам

от дел — к делам.

 

А помнишь, в парке за мостом

ты пел  синицей и скворцом?

Как лавы, шли недели,

а по утрам в них пели.

 

А помнишь с этого моста,

казалась замком тень куста?

И звезды, как качели,

Среди небес летели.

 

А помнишь, в этом парке шли?

Ни раз, ни два, ни даже три,

а много так ходили;

ходили, как любили.

 

А помнишь, шел с прудов рассвет?

Теперь рассвета больше нет.

Бетонные коробки —

фонаревые пробки.

 

И все летело над мостом,

над каждым домом и кустом.

И было страшно:  что потом,

в движеньи том.

 

 

Листочки за окнами вихрями кружат

 

Не надо искать тех, кто больше не нужен.

Последняя встреча... Непрошеный ужин…

И в комнате тесной стоит тишина.

Листочки за окнами вихрями кружат,

и серая пропасть над ними тесна.

 

Листочки за окнами вихрями кружат:

так люди то дружат, то снова не дружат,

так люди меняют друзей, города…

Листочки летят… Наступает беда…

 

Под вихрями первого, белого снега

листочки, что ласточки, падают с неба.

Их ломят и веют, их ловят и бьют,

над ними ветра панихиду поют.

 

Так люди не верят, что кончится взлет,

что прямо под ними — зияющий лед.

 

Не знают, что все пролетит незаметно:

друзья, города и кружение ветра.

 

 

*  *  *

 

Ты почему-то меня не любишь.

Странно-то как?.. Не поймешь же сразу!

Я бы хотела, чтоб все любили.

Все и повсюду! Без исключенья!

Чтобы домой ко мне приходили

вечером поздним и в воскресенье!

 

Чтобы я всех их поила чаем:

любящих сильно, давно любивших.

Я тебя просто не замечаю:

ты мой фантом из прошедших жизней!

 

Странно и весело, что не любишь!

Дико и празднично равнодушье!

Только таких-то и не забудешь.

Мало таких же, как ты, бездушных!

 

 

У дома Беллы

 

Очевидно тебе не до смеха

и уже не до всяких похвал,

от тебя нынче, Белла, лишь эхо

бродит в комнатах в блеске зеркал.

 

Во дворе две немытых собаки

еще, может быть, знали тебя.

Бледный луч горизонта двоякий

в желтых листьях повис сентября.

 

В парке Тельмана — вечная влага,

в нем с утра копошится народ.

Мимо дома бессмертная тяга —

тяга к творчеству тихо бредет.

 

Белла, Белла, прекрасная Белла,

в этом доме сегодня не то.

И тебя до озноба, до нерва

не прочтет в этом доме никто.

 

Будут только судачить на кухне,

как жила, как бросала детей

на чужих. И зрачок их потухнет

от вчерашней обиды твоей.

 

Вспомнят только, как ты спотыкалась,

как порой не могла говорить,

как с годами терзала усталость

твою жизнь, вдохновенье и быт.

 

Белла, Белла, волшебная Белла,

я сегодня в жестокой тоске!

Я всего лишь на год не успела,

чтоб к твоей прикоснуться руке.

 

Я всего лишь на год не успела

войти в дом, где ты раньше жила,

но я знаю: ты точно хотела:

чтоб тебя вспоминала Москва.

 

И, идя по твоим переулкам,

я деревьям теперь говорю:

«Как приятно идти на прогулку

вместе с Беллой

в провал к сентябрю!»

 

 

*  *  *

 

Не влюбишься в меня, а я — в тебя

и, дай-то Бог, останемся друзьями.

Не будет в доме верного гвоздя,

хранящего пальто под образами.

 

Ты по ночам не будешь водку пить,

звонками раздирая ночи стужу.

Как хорошо бывает не любить!

Дружить порой ни чуточки не хуже.

 

Ты, уезжая в стареньком авто

среди громад осеннего проспекта,

не ощущаешь плотью, что не то

сулят, нас раздирая, километры.

 

А что до флирта?.. Как прекрасен флирт,

когда в нем нет грядущих обвинений!

Чудесен пир, когда он только пир,

без всяких неизменных продолжений.

 

 

В этом доме

 

1

 

В этом доме, который во мне,

как моченая груша,

все сомненья мои

и все звуки тяжелые глушит.

 

В этом доме, где я вместе с «я»

очень редко встречаюсь,

где, как сыр в холодильнике,

просто и глупо кончаюсь.

 

Где меня разъедают

по маленьким, желтым кусочкам,

где не пишется больше ни рифмы

особой, ни строчки.

 

Где за шторами дней

все бледней мои чувства и мысли.

И другая теперь

проживает меня в моей жизни.

 

2

 

Если в дом мой войдешь,

знай, меня в этом доме не встретишь.

Там живет моя ложь,

растворенная в муже и детях.

 

Там все страхи мои,

все сомненья, грехи проживают,

а любовь и стихи

этот дом не приемлют, не знают.

 

А любовь и стихи,

и ушедшая я незаметно,

заблудились в глуши

закоулков московских и ветра.

 

Им теперь все равно:

все, что с ними на свете случиться.

Если в доме темно —

в доме новая жизнь не родится.

 

 

*  *  *

 

Ты поранил мой стих,

точно птицу поранил,

точно кромку ножа

в ее тело ввернул.

Ты меня без всего,

а вернее, без птицы оставил,

ты поступка не понял,

а просто лениво уснул.

 

Здесь лежит она впредь.

Никогда от дождя не проснется!

От сомнений моих

не взовьется стремительно ввысь!

 

Ты не спросишь меня,

как мне ночью сегодня живется.

Не заметишь беду

и не вскрикнешь в тревоге

«Очнись!»

 

Крепко-крепко ты спишь —

крепко спит моя милая птичка.

В белой прорве листа

лишь слегка размахнула крыло.

 

Не узнаешь теперь

ястреб, перепел или синичка,

впрочем, это не важно,

вернее — уже все равно.

 

Я сижу над листом,

знай, мне ночи сегодня не надо.

Эта ночь в пустоту,

как слова твои были пусты.

 

Ты, убивший мой стих

одним словом, единственным

 взглядом,

между мной и тобой

все сильнее разводишь мосты.

 

Я сама этой ночью

подобие раненой птицы:

бесконечно тиха, не взлетая,

упавшая вниз.

 

Как тебе хорошо,

как легко тебе, миленький, спится!

Только будь осторожен —

от всхлипов моих

не проснись.

 

 

Звездный билет

 

Ты не смотришь теперь на меня.

Тебе больно, а я — неживая.

Злая поступь вчерашнего дня

в меня плиты металла вживляет.

 

И слова, как пудовые гири,

бьют в лицо мне твои без причин!

Неужели мы были другими:

не холодными, лживыми, злыми,

а другими?.. Давай помолчим!

 

Мы расстанемся просто и вяло.

Чувства сброшены! Прошлого нет!

Я дарю тебе прямо в начало,

прямо в прежнее

«Звездный билет».

 

Пусть умершее снова родится!

Пусть застывшее там оживет!

Так уйди же! Я буду молиться

за все то,

что нас в будущем ждет.

 

 

Моим стихам

 

Меня спасают лишь стихи!

Смешно! Они меня спасают:

пальто мне утром надевают,

прощают все мои грехи.

 

На кухне чай со мною пьют

и говорят про вдохновенье.

Зевну — они тот час зевнут.

Всплакну — они взовьются пеньем.

 

Мы с ними ходим на бульвар,

мы по бульвару долго ходим.

Мы ничего в нем не находим:

бульвар противен, сыр и стар.

 

Потом в кафешку забредем,

встречаем в ней друзей, знакомых

и долго с ними ни о чем

болтаем. Нам бы лишь не дома.

 

Друзья такие же, как мы,

здесь честно скажем: раз-дол-баи.

Они не любят тишины,

всю жизнь в кафешках прозябая.

 

Смеются, плачут ни о чем,

всегда о чем-то забывают.

Им лишь бы быть плечо с плечом.

А с кем?.. Не знают.

 

Как мы, они не любят быт,

не чистят чайники, кастрюли.

За это тысячи обид

им помнят люди.

 

А в полночь мы домой бредем:

стихи и я — всегда вдвоем,

по чашкам кофе разливаем

и рассуждаем ни о чем.

 

А за окном летает снег,

ему, представьте, дела нет

на то, как мы здесь прозябаем

полсотни лет.

 

Спасибо вам, мои стихи,

что вы так празднично легки,

что так стремительны и нежны,

мои стихи.

 

 

*  *  *

 

А мне сегодня не до смеха.

Сегодня не до смеха мне:

что для других теперь потеха,

то для меня — птенец в огне.

 

Не знаю даже, как случилось

и почему произошло.

Семья жила. Семья разбилась.

Семья поранила крыло.

 

Ей не летать, а вам — не падать,

и тщетно я играю роль.

Смотрите же на мой упадок!

Где мой король?

 

Какие дружеские речи?..

Была семья и нет семьи.

Твердите, ну же: «Будет легче!» —

друзья и недруги мои!

 

Любуйтесь, как в тяжелых лапах

из недоверья, сплетен, лжи,

упала эта птичка на пол.

Кругом кричат: «Держи!.. Держи!..»

 

Зачем же мне держать бедняжку?

Бедняжка больше не взлетит.

В одну единственную чашку

луна всю ночь теперь глядит.

 

Здесь все имеет свои сроки

и свой трагический исход.

Пока вы счастливо живете.

но все исчезнет. Все — пройдет.

 

 

Приехал поезд

 

Еще вчера в Москву приехал поезд,

а в нем мой самый близкий человек —

мой папа — я с ним заново знакомлюсь —

а вместе с ним приехал прежний век.

 

И век и папа достают котомки,

соленую капустку, пироги…

В наш странный мир, нечаянный и ломкий,

они вошли, как ломкости враги.

 

Развесили повсюду полотенца,

наладили свой быт и свой уклад.

И век и папа, точно два младенца,

на нас глазами светлыми глядят.

 

В гремящее с экрана верят слово,

в какую-то там силу доброты

и в человека честного, простого,

пускай вокруг все снобы и скоты.

 

И век и папа искренне мечтают

вернуться в детство, весь изъездить мир,

и, знаете, они не замечают,

что время их изношено до дыр.

 

Что никуда уже и не поедут,

не убегут от блеклой суеты,

и, слава Богу, мир им не поведал,

что детские не сбудутся мечты.

 

Наивными глядят они глазами:

и век и папа — страшно мне за них!

И жалко мне, что так светло, как сами,

не научили жить детей своих!

 

 

Ты говорил

 

Ты долго говорил по телефону.

Ты говорил, когда тебе звонила,

Потом, когда в квартиру заходила

в пуховой шляпе и в пальто зеленом.

 

Ты возглашал о банках и о сайтах,

паденье цен, безмозглости рабочих,

о музыке, зажатой в килобайтах,

испорченной, и в частности, и в общем.

 

Ты говорил — я чай попить успела,

накрасить губы и поправить челку.

Ты говорил — я на тебя смотрела

обиженно, безжалостно и колко.

 

Когда звонила этому, другому,

ты говорил, секунды не теряя,

и дверь закрыв, по снегу голубому

ушла, в руках ключи перебирая.

 

Ты мне звонил, слал в смс-ках строчки,

я на твои звонки не отвечала.

Вот так легко и просто ставить точки

на том, что было дорого сначала.

 

Не понял ты, да и поймешь едва ли,

зачем тянуть, когда любить устали,

когда в сердцах и в доме нет тепла.

Глухая ночь лежит на одеяле,

а за окном — зима белым бела.

 

 

*  *  *

 

Мне точно разорвали пуповину

с моею тайной матерью — Москвой.

Любимые бульвары — не любимы,

а дом мой, будто попросту не мой.

 

Молчат-трещат несносные проспекты

и Воробьёвы навевают сон.

Мои неоспоримые аспекты

отныне спорны. И со всех сторон.

 

Не выношу проклятый лязг трамваев,

глухую лживость древних позолот.

Я только в отдалении оживаю,

а вместе с ними все во мне умрет!

 

И как застывший камень всех надгробий,

окрашенный в притворно-серый цвет,

в моей Москве живут другие боги,

а Бога милосердного в ней нет.

 

И Вы себе не смеете признаться,

что с каждым годом будете мертвей

в том городе, в котором так боятся

вполне простых, естественных людей,

 

в том городе, в котором восхищенье

лишь мертвечине, джинсам и авто,

в котором Бог, как будто привиденье,

бредет ночами и творит не то.

 

Где изо всех окошек неоткрытых,

из всех закрытых наглухо дверей

так много смотрит кем-то душ убитых,

как над домами светит фонарей!

 

Где все черно, что было раньше белым,

все белое, что черным там звалось.

Мне этот город бьет по самым нервам,

ночами жжет до криков и до слез!

 

Мне этот город — никуда не деться —

как будто чаша древнего вина!

В нем так давно мое погрязло сердце

и заполняет тело

тишина.

 

         I.     КАВКАЗСКИЕ СТРОКИ

 

Махачкала

 

1

 

Где город спит,

там ночью нет покоя.

Призыв к молитве

предвещает смерть.

Поет имам

с неистовой тоскою.

Поет он так, что хочется реветь.

 

Но отчего объятый морем город,

украшенный обилием садов,

так чутко спит, а в нем гуляет холод

совсем других, нездешних городов?

 

И горький привкус дареной свободы

и злая тень живущей здесь войны

терзают нежно-трепетные воды

и улочки простой Махачкалы.

 

Что нужно этим трепетным народам,

столь преданным Аллаху и судьбе?

Что, убивая всех вождей народа,

они так в этом преданны

себе.

 

2

 

Прогретый южным солнцем Дагестан

покоится за сонными горами.

И только к ночи страждущий имам

поет аит над вздорными домами.

 

Призыв к намазу, что призыв к войне.

Здесь все привыкли, как молиться, драться.

Как странно, мне одной в Махачкале

так хочется на эту жизнь

остаться.

 

 

Гремучие горы Кавказа

 

Гремучие горы Кавказа:

смешались и сумрак и свет.

И минус столетие сразу,

и точно столетия нет.

 

Застывшие в ризах туманов

и в бурном движении рек,

здесь выси не терпят обманов —

обмана здесь попросту нет.

 

Ты столь неприступные выси

попробуй еще поищи!

Здесь слышно движение мысли —

хоть с ходу поэмы пиши.

 

Гремучие горы Кавказа,

как много в вас света и тьмы;

и лета, и с летом же, сразу,

с вершин снисходящей зимы.

 

Вы точно порог мироздания,

торжественный мира предел.

Здесь каждый чудак и изгнанник

найдет все, что в жизни хотел.

 

Мне сладки кавказские горы,

мне близок их холод и жар,

я их пронесу через годы,

как самый божественный дар.

 

 

В доме в Ченгемском ущелье

 

Все здесь кажется ярым и скорым:

желтый свет пробегает по шторам,

в алый ворох уносится тьма

и такие идут разговоры,

 

что я в них и не верю сама.

И такие затейные лица,

будто Господа здесь колесница

проскакала по пыльной земле.

 

Мне впервые мой город не снится

и впервые не хочется мне

 

войти в омуть продрогших бульваров,

у Шолома в тени постоять

и домой, неземной и усталой,

ровно в полночь вернуться опять.

 

Мне теперь в моем городе вздорном

все тревога одна, кутерьма…

Мне не слышатся больше валторны.

Мне Садовое точно тюрьма.

 

Ни загадок его, ни излучин,

ни ампиров теперь не люблю.

Случай, случай, один только случай

дал мне шанс оказаться в раю.

 

Как пленительны синие горы!

Как тревожен в пути водопад!

Я открыла другие просторы!

Я познала божественный сад.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

      II.     ПРОЩАНИЕ

 

Дереву на братской могиле

Вязьма

 

И я теперь не смею говорить.

Что я могу?.. Им ночь, как покрывало!

Я тяжести войны такой не знала,

не испытала этой страсти: «Жить!»

 

Но дерево, которое лежит,

громадно, значит соки их впитало.

И рук и ног моих мне будет мало,

чтоб дерево такое обхватить.

 

Но в каждой его трещинке слова

звучат, как гимн: «Мы живы… живы… люди!

Пока народ наш жив – мы живы будем», —

но я не знаю, так ли я жива,

 

как сотни этих умерших солдат,

сумевших плотью прородиться в древе.

Я знаю, что они теперь на небе,

на нас с небес торжественно глядят.

 

Но дерево, которое лежит,

глядит с укором…  В чем мы виноваты?..

В том, что сильней любили нас солдаты,

чем мы себя сумели полюбить.

 

Оно погибло, сбросивши листву.

В его листве солдат померкли лица.

Все потому, что на земле живут

сегодня те, кто ею не гордится.

 

Все потому, что не понять страну

всем тем, кто не вскормил ее костями,

кто не познал цены за тишину,

за глубину небес над головами,

 

за этот вот простой кусок земли

старинной Вязьмы у лесной опушки,

за блеклый купол: он сиял вдали

на самой незатейливой церквушке.

А я, ладони к древу прислоня,

шепчу: «О, древо, древо, дай мне силы.

От черствости моей у той могилы

всей силою солдат спаси меня!»

 

 

В ожидании поезда

 

Я устала от этих стихов,

от запретов и сплетен устала,

от чужих незвонков и звонков.

Я сегодня дойду до вокзала,

до блуждающих фар у стены,

до заветного «Хватит!… До встречи!..»

Я устала от этой войны

с «Я»,

что бродит во мне

каждый вечер.

 

Это «Я»

никогда не молчит,

не поет и не дремлет ночами,

точно в бубен столетий

стучит,

все пророчит,

что сбудется с нами,

утверждает,

что близок итог,

предлагает

начать по порядку…

Мы с ним едем теперь на восток

с белым «асусом» вместо тетрадки

и тревожные строчки строчим

(это самое важное дело!),

но с другими — с другими молчим.

(Я всю жизнь промолчать бы хотела!)

 

Поезд наш приближает итог:

я и «я» замираем на полке.

Все равно нам: на юг, на восток, —

только были бы блики и елки,

да молочные крыши мелькали

в запыленном вагонном окне.

Ты, мой друг, не грусти обо мне:

я и «я» сотню раз уезжали.

 

А в пути

находили — себя.

(Уезжали-то в поисках смысла!)

Пусть о нас эти елки скорбят,

пусть нас больше не мучают мысли

о пустом быстротечьи житья,

о бессмыслице: «Снова… Сначала …».

В небе черные тучи летят.

С неба тучи взирают устало.

 

Я и «я» продолжаем свой ход,

и не в силах мы остановиться.

Жизнь, как черная туча, бредет,

заслоняя все даты и лица.

 

Вновь, в тяжелом беззвездьи небес,

я и «я» рассуждаем устало:

«Лишь бы только перрон не исчез,

лишь бы он повторился сначала!

Что за смысл эту жизнь разбирать!..

Разве сыщешь хоть капельку смысла?..

Его столько искали – опять

на крючках в темных комнатах

висли…

 

И бессмысленно наше житье,

раз когда-то и где-то конечно!»

Но гляжу я в окошко свое

так, как будто глядеть буду вечно.

Я в себя, как в окошко, гляжу,

только это ведь сущая малость:

по сравнению с вечностью – жуть,

как  нам мало от жизни осталось.

 

Потому

так хочу быть тобой!

(Знаю, этот союз самый долгий.)

И чтоб в пыльном окошке гурьбой

проносились перроны и елки.

Что за смысл эту жизнь разбирать?..

Нет в ней опции верной: «В начало».

Слышишь, ты, я смертельно устала!

Я навечно уеду

опять!

 

 

*  *  *

 

Сними свое алое платье, красотка Ассоль,

останься одна, если Грей сдуру сбился с пути.

Я знаю, теперь в твоем сердце усталость и боль,

и выхода боли уже никогда не найти.

 

Я знаю, ты верила (вряд ли поверишь теперь),

что все корабли — это к счастью и Бог сохранит

от страшного мига, когда вдруг откроется дверь,

а там — не любимый, а смерть за порогом стоит.

 

Теперь это явь и процентов наверно на сто.

Конечно, до смерти еще будут пропасти дней,

но кто их оценит? Бесцветность не ценит никто.

И мир без любви превращается в море камней.

 

Смени свое алое платье на серый халат

(так будет полегче), а к ночи Энрике впусти.

Он тоже несчастен и, веришь ли, не виноват,

что Грей слишком глуп и по дурости сбился с пути.

 

Теперь это в прошлом… Название прошлому — «Грей».

(День новый не будем «Энрике» с тобой называть).

Твой Грей отразится во взглядах твоих сыновей,

так стоит ли попусту, милая, переживать?

 

 

*  *  *

 

Вот и держится

вся эта жизнь

за пустой уголек,

за простой огонек,

беспокойный, счастливый, далекий,

за какой-то обещанный в прошлом

и светлый денек

и за луг у реки, весь в проталинах

рыжей осоки;

 

и где можно, уткнувшись лицом,

на траве полежать

и к земле прикоснуться, прижаться

сухими губами;

и не хочется больше уже

никуда уезжать,

если только к отцу, прямо в детство,

к отцу или к маме.

 

 

*  *  *

 

Как лодка в море, я пригвождена

стихами, точно волнами, к ночлегу.

Какая в небе мощная луна

встает, чтоб моему предаться бегу!

 

Огни бегут  —  среди небес горят,

огни в покой не впавшего заката!

И лишь во мне все волны мира спят,

меня к себе манившее когда-то.

 

Я не люблю читать свои стихи!

Я их совсем теперь не понимаю!

В них от меня все скалы далеки,

лохмотья тины плещутся по краю.

 

Мне не понять: вернутся или нет,

ушли или в траве ночной повисли.

Мои стихи — они собранье бед,

они — мое отчаленье от жизни.

 

Мои стихи — они мне не дают

с реальностью хоть каплю разобраться.

И кажется, они меня убьют

в тот миг, 

когда  без них

решу остаться.

 

 


Cвидетельство о публикации 431123 © Ирбе Саша 21.07.13 12:06
Комментарии к произведению: 1 (1)
Число просмотров: 187
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 2)
Выставить оценку произведению:

Считаете ли вы это произведение произведением дня?
Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу?
Да, купил бы:
Введите код с картинки (для анонимных пользователей):


Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":


Введите код с картинки (для анонимных пользователей):