• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
- А всё-таки хорошо б было. Ну, если б влюблялись только в кого надо. — Это был бы Рай.

Депортация из Рая

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

                                                                               Депортация из Рая

Не так он представлял себе этот день.
Почему на небе тучи, зачем колючий ветер срывает листья, швыряет в лицо? Почему никто не обращает на него внимания? Отчего так отчаянно бьётся сердце? И вообще, почему хочется не лететь на крыльях к самому важному событию в жизни, а совсем наоборот?
В лицо ударила дождевая капля, ещё одна. Денс натянул капюшон, поежился. Весна, блин! Главный день, зараза! Хорош «главный день» — ветер, мутная пелена дождя, поникшие деревья, ощетинившиеся зонтами прохожие. Обычные прохожие — молодые и не очень, мужчины и… Стоп! Нет, не показалось — женщины выглядели как всегда. Вернее, никак не выглядели — серые тени, не вызывающие никаких эмоций. Вообще никаких. Полный, абсолютный ноль. Как вчера, как год назад. Как всегда.
Денс резко остановился, отмахнулся от летящего прямо в лицо листа, попытался собраться с мыслями. Это оказалось трудно: мысли разбегались, разлетались, лопались, дрались между собой и вообще делали всё что угодно, только не собирались.
Так, спокойно. Общий барьер, конечно, снят, по-другому просто не может быть. Значит, женщин он «не видит» из-за личного ментаблока. Всех? Сколько их прошло мимо — сто, двести? И среди всех ни одной? А может таких вообще нет, может у него особая группа? Где совпадений не может быть вообще. Никогда.
Сильней застучало сердце, тягуче заболело в животе. Приехали! Хорош новый член общества. Отметим главный день расстройством.
Нет, не так он представлял себе этот день.
А как понятно всё было вчера.
Вчера светило солнце. Выводили любовные серенады птицы, гудели майские жуки, и воздух пах будущим. Десять пока ещё детей сидели полукругом прямо на траве, жмурились под ласковыми лучами и пытались слушать Координатора.
— Вот вы и вступаете во взрослую жизнь! — бархатным голосом вещал седой мужчина. — Завтра у вас самое главное событие, я даже чуть завидую. Как это прекрасно! Как замечательно быть молодым!
— А то! — прогудел Денсу в ухо Назар. — Самому, небось, лет сто, ничего не может уже, мухомор старый. А мы завтра... Да, Денсик?
Денс представил Координатора древним сморщенным мухомором, улыбнулся. Назар ещё что-то шептал, но Денс не слушал. Не хотелось. Ничего не хотелось — ни слушать, ни думать. Внутри еле сдерживалась готовая распрямиться пружина, дрожала, звенела, пела. Завтра. Завтра! Зав-тра! Впрочем, кое-что он всё-таки слышал.
— Вот вам и восемнадцать, — прорывался сквозь пение и жужжание голос Координатора. — Самый… ж-ж-ж… честь и ответственность… фью-фью... Найти свою пару … фью-фью… не на поводу у слепой природы... Высочайшие достижения науки вместе с… жу-ж-ж… позволяют вознести важнейшее из чувств на новый уровень… жу-ж… отбросить животное наследие, хаос, минимизировать трагедии… достичь почти полной совместимости... Жу-ж-фью-фью-ж-жу… Биопсихокарты…
Денс поморщился. Неужели с составлением «бипси» покончено? Столько лет бесконечных обследований, тестов, опросов, собеседований. «Что видишь на этой картинке? Напрягись, включи фантазию!». «Серый, голубой, карий — выбирай». «Запах из какой пробирки нравится больше?». «Поллюции часто бывают?». «Есть возможность спасти одного близкого или тысячу незнакомых. Выбор?». «Тестостерон пошёл вверх, хорошо». «Что предпочитаешь — принимать или дарить?». «Ну-ну, спокойно! Онанизм в этом возрасте не приговор». «Что важнее — любовь или семья?». «Какие волосы приятнее — мягкие или жёсткие? Что выберешь — мясо или яблоко? Весну или осень, утро или вечер?». «Мальчик, не надо лгать! Твои биотоки говорят другое». Бр-рр!
— Вряд ли у вас приятные ассоциации при слове «бипси», — почувствовал настроение Координатор и мягко улыбнулся. — Честно говоря, я и сам… Но! Вы уже не дети и прекрасно понимаете, что это высочайшее достижение нельзя переоценить. Это основа, краеугольный камень, альфа и омега нашей цивилизации! Мы смогли немыслимое ранее — заставили тупой животный инстинкт быть нравственным. Преодолели хаос, прошли между Сциллой принуждения и Харибдой анархии в величайшем из человеческих взаимоотношений, отбросили в прошлое личные и семейные трагедии. Можно сказать, что мы наконец-то преодолели вековое проклятие человечества, да! Теперь каждый — каждый! — найдёт себе не просто пару, а свою неповторимую «вторую половинку». Обязательно! И всё благодаря…
— А как же любовь? — спросил рыжий парень с плечами атлета.
Десять уже почти не детей сняли с лиц скучающие маски и притихли. Все. Даже Назар.
— Любовь… — тихо повторил Координатор и тоже сел в траву. — Тысячи лет яростных споров, миллионы страниц писателей и философов, реки блаженства и океаны трагедий. Любовь… Удар, стрела, фишка и всё — никто больше не нужен, только Она. Она становится всем — жизнью, смыслом, вселенной, смертью. Ты готов преодолеть всё, только бы быть с ней. Преодолел. И сказка будет длиться вечно... Но проходит время, и на поверхность вылезает то, чего раньше вы не замечали. Ты любишь свежесть, она закрывает форточки, ты «сова», она «жаворонок». Или наоборот. Ты романтичен, она, оказывается, очень расчётлива — как раньше этого не было видно? Твои интересы ей непонятны, её — тебе кажутся глупыми. Она уже не кажется тебе единственной. Ты ошибся: никакая она не твоя жизнь и смерть, не твоя вселенная, к ней даже прикасаться неприятно... Инстинкт слеп, и стрелы Амура соединяют, кого угодно. Влюблённый тоже слеп, иначе это не любовь.
Координатор помолчал. Слышно было, как копошатся в траве муравьи и недовольно пыхтит Назар.
— Можно иначе. Выбрать разумом, обычно это делали родители. Разузнать, просчитать, взвесить. Это «твой человек», сынок, живи, радуйся. Живёшь. И бывает, что действительно «твой»: внешность ничего, совпадают интересы, живёте по одному графику, не спорите из-за форточек. Комфортно, удобно. Спокойно, уютно, как в тёплой ванне. То ли живёшь, то ли спишь. И однажды…
— А потом выбирать стали «бипси», и настал Рай, — сказал Денс, глядя в небо. Назар фыркнул.
— Провоцируешь? Выбираешь всё равно ты сам, никто не заставляет. Биопсихокарта только определяет, с кем ты совпадаешь, а поставленный на её основе ментаблок позволяет не «видеть» тех, кто тебе противопоказан.
— Как роботы, — Денс и сам не знал, серьёзно он, или хочет, чтоб его убеждали дальше.
— Эх ты, — улыбнулся Координатор, — робот. Не волнуйся, Амур выпустит стрелу, только полетит она не куда попало. Стрела попадёт в одну из тех, кто создан для тебя, для таких, как ты. По всем параметрам. Создан, если хочешь, по твоей выкройке.
— Каждому свой размерчик! — хохотнул Назар. — Чтоб не висело и не тёрло!

На лицо сама собой выползла улыбка: хорошо Назару — всё у него просто. А почему, собственно, только у Назара? Почему так не может быть и у него? Это что, закон такой? А вот шиш вам! Хватит сложностей, всё будет хорошо. Как у всех, как у миллионов до него. А то понапридумывал, блин! Это всё гормоны, просто гормоны.
Денс откинул капюшон и решительно двинулся вперёд. Дождь немного подумал и прекратился.
Через квартал впереди выросло громадное ажурное здание. «Эдем» — самоуверенно кричали гигантские буквы на крыше. В народе здание так не называли. Говорили «Дом встречи», «Дом надежд» или просто «Дом»». Назар называл его «Прощай, рукоблудие».
Денс вошёл в полутёмный холл, приложил ладонь к экрану.
— Здравствуйте, Денс! — сказал мягкий голос. — Код вашей бипси — VER463, цвета дорожки — фиолетовый, жёлтый, красный. Не забудьте карту. Удачи!
Справа чуть посветлело, по полу побежали фиолетово-жёлто-красные полосы. Денс прицепил на куртку пластиковую карточку и ступил на дорожку. Мерцающие указатели побежали вперёд, он зашагал следом.
Под ногами мягко пружинило, вокруг всё скрывал плотный, похожий на туман полумрак. Изредка сквозь туман угадывались другие дорожки. Полосы мигали всеми цветами радуги, извивались, сворачивали, обрывались. По дорожкам вроде бы кто-то шёл, но разглядеть не удавалось.
« А если перейти на другую?» — подумал Денс и сделал шаг в сторону.
Полосы замигали как сумасшедшие, зарябило в глазах.
— Иду, иду, — пробурчал Денс, возвращаясь. — Шутка.
Дорожка успокоилась, но теперь в её мерном мерцании Денсу чудилась укоризна.
— Что? — шёпотом спросил Денс. — Могу я сам что-нибудь?..
Что он хочет сам, Денс не знал и договаривать не стал. Дорожка подождала, удивлённо моргнула и побежала быстрей.
Вход возник внезапно: только что в тумане ничего не было, и вдруг — светлый прямоугольник, а нём самая обычная дверь. С тяжёлой, отполированной тысячами прикосновений ручкой и табличкой VER. Дорожка подбежала к двери, нетерпеливо замигала.
— Боишься? — поинтересовался Денс. — Не бзди, не сбегу.
И открыл дверь.
Внутри тумана не было. Гремела музыка, сверкали вспышки, вертящиеся хрустальные шары слепили миллионами бликов, воздух пах свежестью, сияющим простором, надеждой и ещё чем-то. Незнакомым, неизведанным, но очень приятным. Очень.
Всё вертелось, кружилось, шептало, манило, влекло. И Денс тоже засмеялся, и шагнул в этот властно зовущий вихрь. И всё забыл. И пропал.
Он даже не очень удивился, когда увидел первое девичье лицо. Девушка была такой, как он и представлял, как мечтал в сладких и немного стыдных грёзах. Такую он и хотел всю жизнь, ради такой отдал бы всё на свете. Это его идеал, его жизнь и смерть, его Вселенная. Боже! А вон ещё одна, и ещё... Как они прекрасны, как улыбаются, как смотрят на него! Разве бывает такое совершенство? Здравствуйте! Привет! Я никогда не думал, что... И ты? Я так тебя и представлял. И тебя. И тебя. И тебя!
Время стало тягучим, как сироп, а потом и вовсе остановилось. Пылали щёки, выпрыгивало из груди взбесившееся сердце, острая сладость разливалась внизу живота. Праздник жизни растворил его, стёр все ненужные мысли и сомнения.
Привет! Привет! Привет!
Господи, какой же он ещё час назад был дурак! Навыдумывал каких-то роботов, боялся, что особенный, и у него не может быть совпадений. А их вон сколько! И каждая — идеал. Каждая создана, словно специально для него, и каждую он готов любить.
«VER», — прошуршало в голове.
Денс будто бы с разбегу налетел на стену. На невидимую, но прочную, как сталь, стену.
— Что?
«У вас всех одна «бипси», VER. Вы и созданы друг для друга».
Денс отошёл в сторону, взял запотевший бокал, прислонил к пылающему лбу. Бокал мгновенно нагрелся. Гремела музыка. Всё шептало, манило, звало. Всё было также. И всё не так.
Свежесть превратилась в затхлость, простор съёжился до тесной клетки. В биении сердца слышалась обречённость, боль в паху из сладкой превратилась в постыдную. Что-то произошло с глазами: казалось, что от каждого в зале вверх идут тонкие нити, за которые дёргает невидимый дирижёр. Тот, кто тщательно отобрал подходящие друг другу экземпляры, пометил феромонами, свёл вместе, и теперь ждал, уверенный, что никуда им не деться. И ведь не деться — девушки и сейчас оставались прекрасными. Чёрт!
«Тебе никуда и не деться. Так было и будет. Не выдумывай. Люби. Живи».
— Жить? — громко спросил Денс, на него оглянулись. — Как насекомое? Муха под номером пять спаривается с мухой номер три, муха шесть…
«Не усложняй. Что за инфантильность?».
— Да пошёл ты!.. — заорал Денс, швырнул бокал и бросился к двери.
Вокруг мигали разноцветные дорожки, кто-то отскакивал, еле успевая убраться с дороги — он не замечал ничего. «Насекомые, — стучало в голове, — насекомые».
Денс врезался во что-то мягкое, автоматически обхватил руками.
— Ой! — сказало мягкое.
Денс наклонился и провалился в тёмно-зелёные глаза. В глазах плескался испуг, на дне притаились смешинки. Нет, не на дне. Дна у глаз не было, они казались бездонными, как июльское небо в полночь. Нет, не казались — были. Он плавал в этом омуте и не мог выбраться на поверхность. Или не хотел.
— За тобой гонятся? — поинтересовался тот же голос, и Денс увидел остальное.
Тонкое лицо, подрагивающие ресницы. Чуть прикрытые платьем загорелые ноги, ложбинку груди. Хрупкие ключицы, угловатые плечи. И свои руки на этих плечах.
— И как? — смешинки поднялись ближе.
— Очень, — честно сказал Денс. — Ты кто?
— Илга.
— Илга, — повторил Денс. — Илга. Илга…
— Ну вот, — притворилась, что нахмурилась, Илга. — Чуть не убил, схватил, теперь заладил, как попугай. А сам не назвался. Ты меня долго держать намерен?
Денс снял с тёплого плеча одну руку, поднёс к запрокинутому вверх лицу, осторожно провёл пальцами по щеке. Ресницы вздрогнули, затрепетали. Смешинки нырнули глубоко-глубоко и затаились.
— Отвечаю по пунктам. Если для того, чтоб повторять твоё имя надо стать попугаем, я согласен. Меня зовут Денс. И я намерен держать тебя всю жизнь. Если ты не против.
— Я? — на лице удивление, но глаза выдают. — А как узнать?
Кто-то подтолкнул Денса, он наклонился, успел увидеть, как, подрагивая, опускаются ресницы. Губы коснулись губ, мир качнулся и исчез. Или наоборот — стал таким, каким должен быть.
— Узнал? — спросила через тысячу лет Илга.
— Не совсем.
Снова закрываются глаза, снова послушно замедляется время. Стой, время, не торопись, подожди.
— Денс, — в глазах опять смешинки. — А кто за тобой гнался?
— Меня хотели превратить в марионетку, — страшным шёпотом сказал Денс. — Просветить, пронумеровать, подвесить на ниточках.
— Не вышло?
— Теперь и не выйдет. А ты? Ты ещё не была там?
— Была.
— И что?
— Ничего, — нехотя сказала Илга. — Походила-походила, стало как-то… не знаю.Ушла. Только вышла, а тут ты. Налетел, как слон.
— Носорог. Слепой.
— Слепой?
— Был, — поправился Денс. — Теперь нет, теперь я самый зрячий на свете.
— Правда? — прищурилась Илга.
— Правда, — шепнул Денс. Увидел расширившиеся зрачки, не выдержал и снова поцеловал. — Ну что, пошли?
— Куда? — счастливо засмеялась Илга.
— На волю! — закричал Денс. — Илга! Илга! Ил-га!
На улице цвела весна. Тучи исчезли, деревья выпрямились навстречу солнцу. В остатках луж купались воробьи, пикировали стрекозы, а над домами изогнулась сияющая радуга.
— Смотри! — засмеялась Илга. — Да смотри же ты!
Дёрнула его за плечо, обернулась и вдруг замерла. Лицо побледнело, испуганно дёрнулись плечи.
— Что? — схватил её за руку Денс.
Она молчала. В ставших на свету просто зелёных глазах нежность боролась с удивлением, а радость со страхом.
— Да что случилось?!
Она по-прежнему молча вытянула дрожащий палец. Денс проследил взглядом, упёрся в приколотый на куртку фиолетово-жёлто-красный кусок пластика.
— И что?
Палец повернулся, описал сложную траекторию и ткнулся в другой пластик. Прицепленный на бретельку платья. Сине-красно-зелёного цвета, с надписью BRG354.
Привычный мир закачался, грозясь рассыпаться, превратиться во что-то непонятное, чего не бывает и не может быть никогда. Боже! Солнце не встаёт на западе, река не течёт в гору. Так не бывает! Нет? А кто всё время сомневался, кто называл систему «бипси» превращением в марионеток? Да, но... Но? Значит, то был просто юношеский протест? Чтоб покрасоваться, показать, какой он особенный? Тогда надо возвращаться туда, где все девушки по его «выкройке», и не пудрить себе и другим мозги. Возвращаться? А как же зелёные глаза, с притаившимися на недостижимом дне смешинками? Жить без мягкой ладошки на затылке, забыть остановленное солоноватыми губами время? Куда деть имя, похожее на крик птицы?
— И что? — повторил Денс, кладя ей руки на плечи. Плечи чуть сжались, но не отстранились. — Очень красивые цвета и прекрасно сочетаются. Фиолетово-жёлто-красный Денс и сине-красно-зелёная Илга. Представляешь? Хотя нет, ты и так самая красивая. Или хочешь быть полосатой? Я и тогда буду тебя любить, но это, по-моему, слишком. А?
Илга фыркнула. Страх в глазах таял, словно иней под лучами вырвавшегося на волю солнца.
— Ну, — притянул её к себе Денс, — хочешь быть полосатой?
— Но разве так может быть? — жалобно спросила Илга. — Разные группы, ментаблок. Ты же мне должен казаться…
— Чудовищем?
— Нет, ну…
— А я должен видеть серую тень, не вызывающую никаких чувств. Вместо этого я вижу хорошенькую, только чуть испуганную девочку, а уж чувства… Я даже не представлял, что бывают такие чувства. А ты?
— Подожди, — она опять смотрела на него, и от инея остался только след. — Нет, я тоже, но... Как так может быть?
— Тебе не всё равно?
Илга подумала.
— Всё равно. Но, может, это только сейчас. Ведь координаторы учат, что ничего хорошего у людей с разными группами быть не может. Это ж только в других мирах, у дикарей…
— Илга, — стараясь отогнать опять подкравшееся сомнение, сказал Денс. — Всё у нас будет хорошо. Мы будем жить в уютном домике, стены укроет цветущий плющ, а над крышей раскинется громадная сосна. Там будет жить ворона…
— Скворец, — потребовала Илга.
— Скворец, — согласился Денс. — По утрам он будет прилетать и стучать нам в окно.
— А дом какой будет? — от инея не осталось и следа.
— Деревянный. Со скрипящими половицами.
— Скрипящими? — засомневалась Илга.
— Да, — уверенно повторил Денс. — Сейчас, подожди… — прикрыл глаза и медленно, нараспев произнёс: — Среди пыли, в рассохшемся доме одинокий хозяин живёт. Раздражённо скрипят половицы, а одна половица поёт… Гром ударит ли с грозного неба, или лёгкая мышь прошмыгнёт, - раздражённо скрипят половицы, а одна половица поёт... Но когда молодую подругу проносил в сокровенную тьму, он прошёл по одной половице, и весь путь она пела ему.
— Что это? — зачарованно спросила Илга. — Никогда такого не слышала.
— Не знаю, — смутился Денс. — На меня иногда находит, не обращай внимания.
— Нет уж! — стукнула его кулачком в грудь Илга. — Как это «не обращай»? Я хочу в такой дом! Слышишь ты, фиолетово-жёлто-красный?

На сотом этаже проткнувшей облака башни светилось только одно окно. За круглым столом застыл седой человек с пронизывающим взглядом. Ещё один — худой, с зажатой в зубах зубочисткой — примостился у стены. Молчали, было слышно, как за окном бормочет ветер.
— Начнём, — коротко бросил седой.
Возникли ещё шестеро. Отягощённые ответственностью лица, сеточки морщин вокруг умудрённых опытом глаз. Шесть человек, привыкших принимать решения. Шесть голограмм.
— Приветствую, господа, — сказал седой. — Все знают, зачем мы собрались, не будем терять времени. Прошу.
— Как я понимаю, ошибки в биопсихокартах исключены? — спросил один из шестерых.
— Абсолютно, — подтвердил седой. — «Бипси» и ментаблоки проверены, ошибок не выявлено.
— Какие-нибудь особенности? — предположил второй.
— Да какие особенности? — чуть скривился седой. — Илга Липко, код «бипси» BRG354. Денс Поборин, код VER463.
— В саду малина, а городе тётка, — проворчал второй. — И цифры… Даже до краёв спектров не дотягивают. Обычные экземпляры, среднестатистические. Н-да…
— Он пишет стихи, — вытащил зубочистку худой.
Шесть голографических изображений удивлённо повернулись.
— Веслав Сурбис, — представил седой. — Ведёт наших возмутителей. Поясните, Веслав.
— Денс Поборин пишет стихи, — опять вставил зубочистку худой.
— Стихи? — поднял бровь шестой. — Их же лет сто никто не пишет! Вы уверены?
Худой пожал плечами.
— В каком состоянии их роман? — поинтересовался первый. — Они уже?..
— Уже, — подтвердил седой.
— А не пробовали?
— Пробовали! — резко бросил седой. — Всё пробовали. Беседовали, устраивали встречи с потенциальными партнёрами из своих групп, подключали родителей и друзей. Остаётся только настройка ментаблока на личное отторжение, но не думаю, что они на это согласятся.
— Закон разрешает и без согласия, — вступил шестой.
— Если будет решение о социальной опасности, — уточнил седой. — Тогда или перенастройка, или депортация. Давайте решать, господа.
Помолчали.
— Мы не можем рисковать социальной устойчивостью, — нарушил тишину второй.
— Да, да, — поддержал пятый.
— Какой риск? — с отчаянием спросил худой. — Один случай за десятки лет, один на сотни миллионов. Чего мы боимся?
— Нет, — качнул головой второй. — Мы не знаем причину — следовательно, должны предполагать худшее. Сегодня один, а завтра... Нет, нет, я голосую за депортацию.
Вверху зажёгся красный круг.
— Депортация, — кивнул первый.
Красный свет.
Депортация. Депортация. Депортация.
Один за другим зажглись шесть красных огней. Седой помолчал, зажёг седьмой и устало произнёс:
— Решение принято. Благодарю вас, господа.
Голографические головы кивнули и исчезли. Осталось только семь ярких огней. Красных, как кровь.
— Ты не прав, Конст, — встал худой. — Сбои неизбежны, мы должны быть готовы.
— Мы и готовы, — седой погасил огни. — Не то, что сорок лет назад. Неужели ты забыл, Веслав?
— Я ничего не забыл, — сказал Веслав.

Скамейка, стилизованная под старую корягу, надёжно пряталась в тени раскидистых ив, и это было хорошо. Никто не мешал, не отвлекал от самого увлекательного и ужасно ответственного занятия. Говорить ни о чём, смотреть в любимые глаза и, конечно, целоваться. Чтоб перехватывало дыхание, чтоб тела и души замирали в первозданном восторге, чтоб вспыхивали и гасли звёзды. Вспыхивали и гасли. Вспыхивали. И гасли. Вспыхивали. И…
— Кхе-кхе.
…гасли.
— Кхе-кхе-кхе.
У скамейки стоял худой старик. Лица Денс толком разглядеть не мог: мешал свет погасших звёзд.
— Молодые люди, — сказал старик, — разрешите вас побеспокоить?
Накатило раздражение.
— А если не разрешим?
— Что там? — спросила Илга и открыла глаза. — Ой! Здравствуйте.
— Здравствуй, Илга, — кивнул старик. &‐ Привет, Денс. Можно я сяду?
Теперь было видно, что он не так уж и стар. Просто глубокие морщины на лице, просто застарелая усталость в глазах. И ещё что-то. Тоска? Нестарый старик смотрел на них, молчал и жевал измочаленную зубочистку.
— Понимаю, как я некстати. Но вас сейчас очень сложно… — он мягко и необидно улыбнулся, — не отвлечь.
— Пугать будете? — спросил Денс. — Вы кто?
— А что, пугают? — поинтересовался старик. — Пугают, знаю. Я Веслас Сурбис, глава Координационного Совета города.
— Ого! — присвистнул Денс.
— Ого!! — поправил Веслав. — Потому что действую по поручению Высшего Координационного Совета. Разворошили вы муравейник, ребята.
— Да что мы такого сделали? — взвился Денс. Илга успокаивающе взяла его за руку. — Что вы все боитесь? Пугают, проверками задолбали, смотрят, как на... Как будто мы собрались мир взорвать.
— Взорвать?.. &‐ Веслав сосредоточенно пожевал зубочистку. — Можно и так сказать. Подожди. Вы хорошо представляете, как было раньше? До «бипси»?
— Проходили, — буркнул Денс.
— «Проходили»… Есть книги, Денс. Горы книг. Фильмы. Документы. Холодная статистика, которая, порой, ужасает ещё сильней, — Веслав говорил тихо, от его тона становилось зябко. — Тысячелетиями любовь была уделом сказок и литературы, в реальной жизни ей места не было. Жёсткая регламентация. Родители, общество, религия, каждый шаг расписан на годы вперёд. На поколения. Но мечта жила. И вот пришла свобода, — он горько усмехнулся. — Мечты «сбылись».
— Но почему? — воскликнула Илга. — Нам объясняли, но… Любовь же…
— Любовь — чувство, девочка, — оборвал Веслав. — Сильнейшее чувство, мало доступное рассудку. Раньше говорили: «любовь зла — полюбишь и хорька». Вот и любили, кого выбирал слепой инстинкт. И бросались навстречу единственному. А потом оказывалось, что жить с этим «единственным» ты не можешь. Вы категорически не подходите друг другу, вы из разных миров.
— Антагонистические «бипси», — понимающе кивнул Денс.
Старик не заметил. Он говорил всё громче, с затаённым отчаянием. Словно в тысячный раз убеждал в чём-то самого себя.
— Что делать? Жить, ненавидя друг друга? Расходиться и ждать другого? Где гарантия, что другой будет по-настоящему «твой»? Заранее изучать и высчитывать? Где же тогда любовь? — Веслав осёкся и снова заговорил тихо. — В сухом остатке вышло вот что. Процент разводов перевалил за девяносто. Разочарования, депрессии, брошенные дети, изломанные судьбы. Общая усталость общества, равнодушие и немотивированное насилие, самые невероятные искания.
— И пришли «бипси», — сказал Денс.— Людей пронумеровали, разделили, и настал Рай.
— Как ты похож… — непонятно сказал Веслав. — Не Рай, но люди теперь обретают по-настоящему свою пару. Без принуждения и, заметь, по любви. Любовь впервые в истории не входит в противоречие с рассудком, не разрушает. Почти. Разводы у нас, конечно, есть, но их крайне мало.
— Конечно, полезнее влюбиться в того, кто создан по «твоей выкройке»— согласился Денс. — Мы не спорим. Но почему такое внимание к нам? Какое кому дело, будем мы счастливы или возненавидим друг друга через пять лет? Откуда такая забота?
— Вы считаете, что у нас ничего не выйдет? — спросила Илга.
— Не знаю, — пожал плечами Веслав. — Никто не знает, в этом-то и дело. Это не забота, Денс. Вернее, забота не о вас. Это страх. Страх непонятного, страх, что вы первый камешек, за которым придёт обвал.
— Ерунда! — уверенно объявил Денс.
— Помолчи! Высший Совет принял решение о вашей опасности. Шутки кончились, ребята.
Показалось, что подул морозный ветер. Илга испуганно прижалась к Денсу. Тот нахмурился, упрямо выпятил подбородок.
— И что? — голос предал, немного дрогнул. — Что теперь?
— Два варианта, — официальным тоном сказал Веслав. — Вам перенастраивают ментаблоки, и вы или забываете друг друга, или просто перестаёте замечать.
— Никогда! — два голоса слились в один.
— Тогда депортация. В один из параллельных миров.
— К дикарям? — ужаснулась Илга.
— Я бы не стал так. Там нет «бипси», люди ищут свою судьбу вслепую, разочаровываются, порой ломаются, но «дикари»... Во всяком случае, там ещё пишут стихи.
Денс вздрогнул. Илга сильнее прижалась к его плечу.
— Веслав, — спросила она, — мы первые? Неужели раньше никогда?
Старик долго молчал, жевал зубочистку.
— Много лет назад было двое. Так же обрушились на стабильное общество, так же никто не мог ничего понять. Кроме них — они ничего понимать не хотели и видели только друг друга.
— Их депортировали?
— Они выбрали перенастройку.
— Он? — тут же спросила Илга, цепко глянула на Веслава. — Она?
Старик молчал. Жевал свою зубочистку, смотрел вдаль, словно видел там что-то доступное только ему.
— Вы? — широко распахнула глаза Илга. — Это были вы?
— У вас месяц, — выплюнул‐‐ зубочистку Веслав. — До встречи и… не ошибитесь.

Холодный воздух шевельнул занавески, пополз по полу московской «хрущёвки». Инга поёжилась, сильнее укуталась в плед, поджала ноги. Денис сидел в рубашке с коротким рукавом, без носков: холода он, казалось, не ощущал вовсе.
— Опять форточку открыл? — подозрительно покосилась на него Инга.
— Приоткрыл. Немного, — вздохнул Денис. — Душно же.
— А мне холодно!
— И что делать? — осведомился Денис. — Мерзлячка!
&‐ Не знаешь? — сделала страшные глаза Инга. — Греть, конечно. Жаркий!
— Эт мы завсегда, — Денис подвинулся, обнял её за плечи, привлёк. — Эт мы с превеликим удовольствием, понимаете ли.
— Я сказала греть, а не… — засмеялась Инга. — Да подожди ты! Включи телек.
Денис сделал обиженное лицо, щёлкнул пультом.
— Прикрываясь заботой о правах человека, — затараторил диктор, — поставляют оружие террористам, от рук которых в Сирии ежечасно гибнут невинные люди… Иран пригрозил нанести превентивный удар по военно-морским базам США в проливе. В Москве…
— Убери, пожалуйста, — попросила Инга.
Денс переключил канал, скривился.
— Тут вообще мура.
— Подожди. Давай посмотрим.
Денс демонстративно закатил глаза.
— Торкнуло, ёкнуло!.. — с профессиональным актёрским мастерством изогнула бровь ведущая. — Сколько можно, милая? Вы ж не подросток в период полового созревания. Нельзя только на чувства надеяться, надо и мозги включать! А то так и засидитесь в старых девах, — Сменила гнев на ослепительную улыбку, повернулась к коллеге: — А что нам звёзды говорят? Я права?
— Права, Лариса, — блондинка с взглядом калькулятора милостиво кивнула. — Но, понимаешь, это же Рак. Да ещё с Луной в пятом доме. Она так и будет всю жизнь выбирать не тех мужчин. Впрочем, это присуще не только Ракам. Руководствуются страстями, влюбляются не в тех, а потом страдают.
— А можно влюбиться в кого надо? — неуверенно спросила невеста.
— Можно! — отрезала ведущая. — Работать над собой надо!
Денис заржал. С удовольствием, в полный голос.
— Ты что?
— Ваша Луна в сорок пятом доме, Венера в шестом подъезде, — выдавил Денис. — А вы влюбляетесь в третью Луну, с Сатурном на третьем этаже. Разве так можно, милочка? Так вам щастья не видать!
Инга улыбнулась и тут же задумалась, рассеянно поглаживая руку Дениса.
— А хорошо было б, — мечтательно сказала она, — если б люди могли влюбляться только в тех, кто им подходит. Совсем-совсем.
— Это как?
— Не знаю. Просто подумалось.
— Нет, подожди, — Денис заинтересовался. — Допустим, определить, кто кому подходит, теоретически можно. Тесты там всякие, исследования, анализы… Но как сделать, чтоб влюбиться именно в него? А, мечтательница?
— Может, надо, чтоб они других не замечали? Гипноз какой-нибудь…
— Гипноз? — Денис задумался, закусил губу. — Не замечали… Гипноз… Инга, ты не знаешь, что такое VER?
— Как? — вздрогнула Инга.
Лицо побледнело, в расширившихся зрачках мелькнул ужас. Денс схватил её в охапку, обнял.
— Что? — зашептал он, целуя ей мокрые глаза. — Что, маленькая? Тише, тише, любимая... Среди пыли, в рассохшемся доме одинокий хозяин живёт. Раздражённо скрипят половицы, а одна половица поёт… Гром ударит ли с грозного неба, или лёгкая мышь прошмыгнёт, - раздражённо скрипят половицы, а одна половица поёт... Но когда молодую подругу проносил в сокровенную тьму, он прошёл по одной половице, и весь путь она пела ему.
— Что это, — зачарованно спросила Инга. — Никогда таких стихов не слышала. Ты сочинил?
— Я, — сказал Денис. — Тебе.
В окно требовательно застучали.
— Твоя подружка прилетела, — засмеялся Денис.
— Ой! — испугалась Инга. — Я ж сегодня ей еды не оставила!
— Балуешь! А говорила, в жизни ворону кормить не буду. Если б, мол, скворец.
— Что ж теперь? — сказала Инга. — Тоже ведь живая. А всё-таки хорошо б было. Ну, если б влюблялись только в кого надо.
— Это был бы Рай, — согласился Денис. — Но нас же это не касается?
— Конечно, — уверенно подтвердила Инга. — Мы и так друг другу идеально подходим. Без всяких гипнозов.

























































Cвидетельство о публикации 423674 © Константин Семёнов 25.04.13 14:07

Комментарии к произведению 5 (14)

Комментарий неавторизованного посетителя

Сказка ложь, да в ней намёк...

Рад, что понравилось, Ира.

Комментарий неавторизованного посетителя

Да кто ж его знает? Сам не очень понимаю.

Значит, любовь - не гарантия счастливой жизни до старости?

А голый расчет спасёт человека от разочарований и опрометчивых шагов? ;-)))

Ну что..., стиль сей научной сказки замечательный, а вот философия сего трактата какая-то расплывчатая, размытая.

Оставили читателя в неопределённости, не разъяснили ему, что такое любовь и что с ней делать, когда кончается, и зачем она вообще нужна?

Зачем оставлять человеку такой рудимент, зачем тащить её в будущее и нести такие траты на её содержание, поддержание? Хватит с него и простого секса. Пускай балуется, ни на что большее он всё равно не годится.

Современный читатель дотошный, он обо всём этом спросит и потребует. Готовы отвечать на эти злободневные (будущие) вопросы?

Может, вычеркнуть из человеческой физиологии всю эту химию и подсознанку, а дать человечеству достойную цель, пусть достигает, а совершенствование человечества оставить на откуп генетикам?

Ценности и цели нам уже определила западная культура (заботится), на подходе китайское понимание развития истории, а где место любви, а нужна ли она? Если нужна, то зачем, куда её приладить и как употребить? ;-)))

Вот сколько вопросов породила во мне эта милая сказка.

С удачей!!!

Разъяснять, что это и с чем её едят? Да ну? Неблагодарное это занятие.

А вот насчет того, зачем тащить сей «рудимент»?.. Встречный вопрос. А как от него избавиться? Как биологическому существу избавиться от выработанных эволюцией и зафиксированных глубоко-глубоко в его сущности инстинктивных программ поведения? Пусть даже они и вредны? (Или кажутся таковыми). Перестройка социума дело долгое и мало предсказуемое. Или генной инженерией? Думаю, что это практически невозможно и даже опасно.

А раз так — значит остаётся приспособиться, приспособить. Если получится. Вот и вся «философия».

А гарантий, как выясняется, не дают даже кипрские банки.))

Спасибо!

  • Старый
  • 30.04.2013 в 11:37
  • | кому: Константин Семёнов

"А не замахнуться ли нам" - на самого человека, понимаешь ли?

А почему бы и нет. За последние годы он всё больше и больше меня раздражает.

Гиперэгоистичен, гиперагрессивен, гипержесток и другие гиперы. ;-)))

И все эти качества в процессе дальнейшего развития, и все они имеют общий знаменатель или базис, общую питательную среду - ЛЮБОВЬ.

Сколько дряни на ней произросло.

С таким багажом да в светлое будущее...?

Нет - только генная инженерия, отдать исходный материал скульптору от генетики.

Все лишнее... поотсекать, нейрокомп перепрограммировать согласно новейшей

парадигме мира и достижениям передовых либеральных воззрений...

Да, они (либералы) уже на полпути к новому ЧЕЛОВЕКУ - половые различия отменяют и т.д. А мужчин заставят справлять малую нужду сидя. ;-)))

Только вы правы - опасно.

Ну, что нового может сотворить человеческий детёныш приставленный к генетики, да ещё с либеральными взглядами! С чего лепить будет, с какого образа и подобия!

Опять божественного?

Нет... Тут нужно что-то более радикальное применить, типа Атлантиды...

Риторика, риторика, риторика... ;-)))

Про Антлантиду уже писали. Много кто. Так что, эта идея на сюжет меня не вдохновляет. Художественная литература всё-таки имеет немного другие цели. Ну и, кроме того, как оно будет мы в любом случае не увидим. Хорошо ли это или плохо.

  • Старый
  • 01.05.2013 в 11:43
  • | кому: Константин Семёнов

К вашему произведению этот мой трёп о наболевшем отношения не имеет.

Хотел затянуть в полемику - не получилось. (((

До лучших времён. )))

Пардон, не понял. ))

Ну что ж, в качестве трёпа. ИМХО, естественно. Человека биологически изменить невозможно. Так как, в этом случае получится уже что-то другое, но не человек.

Человек меняется сам, вместе с человечеством, с обществом, с социумом. "Двигатель" этих изменений - научно-технический и социальный прогресс. (Прогресс - только в истинном значении этого слова, то есть "изменения".) Изменения происходят трудно, Когда медленно, когда слишком быстро. И практически всегда не так, как нам бы хотелось. Даже, как мы могли бы предполагать, предвидеть.

Альтернативы всему этому теоритически есть. Например, таже Антландида. Если можно это назвать альтернативой. Или, к примеру, полный застой и регресс.

На большее моей фантазии не хватает.

  • Старый
  • 02.05.2013 в 08:20
  • | кому: Константин Семёнов

Как не печально, но оспорить вас невозможно. Сейчас, да и всегда, уместнее всего констатировать сам процесс деградации, и незначительное расхождение между нашим пониманием первопричины сего зла. ;-)

Необузданное стремление к счастью (к любви) и есть основная разрушительная сила в обществе, а вот сам прогресс и является побочным продуктом этого процесса.

Становится средством, а не целью, а посему не в состоянии изменить в человеческой природе ничего, тем более улучшить её.

Интуитивно общество начинает понимать это неблагополучие.

Креативщики суетливо, безответственно, не продумывая последствий, выдают на гора один за другим социальные проекты, которые только усугубляют положение.

Тут и социализм, и либерализм, перестройка, проект мультикультурности и т.д.

Одни воду мутят - другие ловят в ней рыбку. И всё это от вечного стремления к любви, к счастью.

Один из последних проектов - уничтожение половых различий, а тем самым и самого рудимента - любви. Женщина вырывается из рамок "серого кардинала"...

Креативщики интуитивно правильно понимают нахождение источника зла, одного не поймут, что систему изнутри не изменить, уничтожить - да. Вместе с собой. ;-)))

А в общем, я с вами согласен.

С уважением, Старый.

"Необузданное стремление к счастью (к любви) и есть основная разрушительная сила в обществе, а вот сам прогресс и является побочным продуктом этого процесса".

Научно-технический прогресс- побочный продукт стремления человечества к счастью и любви?

Категорически не согласен. Скорее, это "побочный продукт" разума, рассудка, неокортекса, а стало быть, эволюции.

Интересный рассказ)

Хочется узнать, что будет дальше, останутся ли они вместе? А как сложилась судьба Назара? Может напишете продолжение?)

С Назаром? Наверное, всё хорошо. Он же принимает мир таким, как он есть.

А что будет с главными героями я не знаю.Время покажет.))

Очень понравилось. Спасибо.

Только врун Ваш Денс\Денис :-)

Рaд, что понрaвилось, приятно. Очeнь.

И тaк жe очeнь интeрeсно, почeму жe он врун?

А вот почему:

"Среди пыли, в рассохшемся доме одинокий хозяин живёт. Раздражённо скрипят половицы, а одна половица поёт… Гром ударит ли с грозного неба, или лёгкая мышь прошмыгнёт, - раздражённо скрипят половицы, а одна половица поёт... Но когда молодую подругу проносил в сокровенную тьму, он прошёл по одной половице, и весь путь она пела ему.

— Что это, — зачарованно спросила Инга. — Никогда таких стихов не слышала. Ты сочинил?

— Я, — сказал Денис. — Тебе."

Если по-честному он сочинил, то его должны были звать Юрий :-) И год должен был быть 71-й на дворе.

Но это не суть важно.

Главное, что рассказ такой... Трудно слово подобрать. Он как "Стажеры" у Стругацких. Вроде и не должен бы, а получается нежный. И стихотворение это сделало его еще нежнее.

Конечно, Юрий Кузнецов. И "врун", скорее, автор. Но уж больно хотелось вставить.))

  • katharina_fly
  • 15.05.2013 в 15:31
  • | кому: Константин Семёнов

О том и речь, что все к месту.