Голосую
  • Полный экран
  • в избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
О произведении:
Жанр: Проза
Форма: Повесть

Первый в раю

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:











  • Цвет фона
  • Цвет текста
Глава первая

Электричка мчалась к подмосковной платформе через тенистые перелески, разномастные дачи, гомон проснувшихся птиц. Электричка мчалась по звенящим мостам, по отполированным до синего блеска рельсам, под полупрозрачным небом, едва скрывающим замечтавшиеся звезды. Было утро, и электричка из набухающей шумом Москвы убегала к полусонной платформе.

У платформы росли молодые березки. Часть из них выгорела ранней весной, сразу после снега, когда под деревцами подожгли сухую траву. Березки стояли желтыми, как осенью. Выжженная земля под ними была похожа на некрасивое родимое пятно.

Рядом с пожарищем потрепанная собака играла с кошкой. Собака лизала кошке живот, и не больно, даже как-то ласково, кусала за шею.

Девушка с пухлыми ногами достала из рюкзачка пакет с едой, аккуратно развернула фольгу и бросили зверям бутерброд. Толстый лист колбасы и кусок хлеба полетели раздельно.

Лукин стоял на платформе и смотрел на сожженные березки. На девушку он не смотрел. По обыкновению он ждал электричку, на которой группу догоняли те, кто любил утром сладко поспать и не успел уехать на назначенной.

Разглядывать девушек из тургруппы было неинтересно. Все равно кто-то из них вечером выберет Лукина и окажется в его палатке, если он, конечно же, не напьется. Было почти все равно, кто это будет. В последнее время Лукин просыпался один.

Пришел поезд, Лукин пересчитал всех по головам, собрал корешки путевок и повел группу по туристической тропе. Перешли шаткий самодельный мостик через ручей и по длинному тягуну поднялись к лесу. На самой высокой точке намечался привал и завтрак.

Лукин достал термос и первым глотком обжег горло крепким сладким чаем. Он подождал, пока чай в кружке остынет. Он смотрел в землю перед собой. Туристы, вырвавшись из города, веселились от души. Их радостные, почти детские возгласы даже немного умиляли Лукина. Он зажмурился, чтоб скрыть снисходительную гримасу, а потом увидел перед собой пухлые ноги девушки, кормившей на платформе собаку с кошкой. Он поднял глаза.

- Муза, ты? - Она кивнула головой. - А я тебя совсем не узнал.

- Я это поняла.

Лукин встал и оказался на полторы головы выше ее. Муза была в тех же шортиках, в которых недавно приезжала на дачу, только майка была темной. Она казалась очень уютненькой и домашней среди сосен.

- Ты с кем? С Андрюшкой?

- Нет, - она покачала головой.

- Одна?

- Я с вами.

- Тогда пора идти.

Она смотрела, как Лукин взваливает на себя рюкзак с притороченными к нему спальником и одноместной палаткой. Она помогла ему поправить лямки рюкзака:

- Не тяжело?

- Нет, привык.

- Вы всю дорогу плеер слушали. Как и раньше - «Гудбай, Америка»?

- Это курс немецкого... Теперь не буду слушать.

- Так нельзя. Надо дослушать.

До места ночного привала Лукин шел в наушниках, но сосредоточиться на немецком не мог. За ним след в след шла девушка, которая ему очень нравилась, и он пытался сообразить, как ему быть. Ясно, что они будут спать в одной палатке, думал он, у нее совсем пустой рюкзачок, нет в нем ничего для ночевки в лесу. Этические проблемы его особо не угнетали. Ну, считались когда-то родней, но уже давно таковой считаться перестали. Он не знал, как ко всему этому относится Муза.

Ее глаза казались бездонными, никаких ответов Лукин в них не видел. В конце концов, она здесь... Не настолько же она простодушна. Хотя... Мысли вертелись по кругу, как на карусели, так что было совсем не до курса немецкого языка.

Место для ночевки было уже оборудованным. Энтузиасты ближних походов на этой полянке давно сложили толстые сосновые бревна в почти ровный квадрат. Сидеть на бревнах было удобно. Центральное кострище обложили камнями из оврага.

Туристы с воплями разбивали палатки всевозможных расцветок, таскали дрова, доставали из рюкзаков продукты и одноразовую посуду. Лукин быстро обустроил себе ночлег и надул матрас. Он пользовался ножным механическим насосом. Когда-то у него был узенький матрас на одного, но с приобретением специфического опыта походов пришлось брать матрас пошире.

Когда шашлыки были готовы, стало темно и принесли к костру водку, рыжеволосый парень с гитарой, отвлекшись на секунду от подвертки колков, спросил его:

- Виктор Васильевич, выпьете с нами? - задав вопрос, он опять взялся за колки.

- Нет, спасибо.

- А ваша дама?

- Нет, - сказал Лукин. Спохватившись, он тихо спросил Музу: - Или ты хочешь?

- Не хочу.

Парень перебрал струны и запел. Голос у него был довольно приятный.

Когда впопыхах
Понесут хоронить,
В дороге захочется мне
Покурить...
И Ангел-хранитель -
Единственный друг -
Дозволит затяжку
Из собственных рук...

В этом месте шли грустные гитарные переборы.

- Муза...

- Что, дядя Витя?

- Здесь все идет своим чередом, можно не беспокоиться. Хочешь искупаться? Тут есть очень хороший вход в озеро, о нем никто из этих не знает...

- Очень хочу. Даже думала спросить, где это можно сделать. Дослушаем? Интересно, чем дело кончится.

- Они эту песню еще не раз исполнят. У этой группы она вроде гимна. Будет и женское соло, и мужское, и хор. Пойдем.

Они встали. Лукин помог Музе подняться, хотя в этом нет необходимости. Тело Музы было пружинисто, но протянутую Лукиным руку она с удовольствием приняла. Рыжий парень пел:

Спрошу у него я:
«Как встретит нас Бог?
Так много в душе
Запоздалых тревог...»

Лукин повел Музу в темноту. А им вслед неслось:

И Ангел ответит
С улыбкою кислой:
«Ты прожил неплохо,
Но как-то без смысла».


Глава вторая
Месяц назад к Лукину из Староярска приезжал отец. Отец был бодр и все порывался помочь по хозяйству. Смысл его приезда тогда еще был непонятен. Предлог, конечно же был: куртку купить. Для совершения покупки отец выбрал самый известный рынок в Москве. Они долго бродили в торговом муравейнике, нервничая от миллиона озабоченных лиц. Отец остановился у лотка с куртками полувоенного покроя.

- Интересно, она теплая? - Отец повертел тяжелую куртку. Продавец, усатый кавказец, насторожился, как охотничий пес, и мгновенно включился:

- Еще бы не теплая, дорогой. Со складов Северного флота.

- Северный флот тоже разграбили? - пошутил Лукин.

- Зачем разграбили. Конверсия. Знаешь такое слово?

- Слово слышал. Кажется, оно что-то другое означает.

- Оно означает, что твоему отцу холодно не будет.

- Оно означает, что кто-то просто греет руки.

- Почему только руки? Всего согреет.

- Батя, примеряй. Давай пальтишко подержу.

Отец снял пальто и отдал Лукину. На пиджаке радугой засияли разноцветные орденские планки. Кавказец с искренней восхищенностью зацокал. Отец надел куртку:

- Ну как?

- Отлично! - сказал Лукин и повернулся к кавказцу. - Сколько?

- Ветерану полцены.

Отец быстро снял куртку. Надевая пальто, ворчал:

- Полцены, полцены... Скоро ветераны по пятаку пойдут. За пучок.

- Он не то имел ввиду, батя... Дорогой, упакуй, пожалуйста. Вот деньги.

Отец нес обновку со строгим, но радостным лицом. Он все еще был красив. Женщины, даже очень молодые, глядели на него с интересом. Одна их них, провожая отца взглядом, долго не могла скрыть улыбку - липкую, как сахарин. Лукин кивнул на нее и засмеялся:

- Маме это не понравилось бы.

- Такая толкотня никому не понравится, - отец сделал вид, что не понимает. - Иди к выходу, я тебя догоню.

У входа на рынок топтался невысокий охранник в камуфляже. Лукин несколько раз щелкнул зажигалкой. Она только искрила, пламени не было. Он попросил огонька у охранника. Тот достал зажигалку из нагрудного кармана и протянул Лукину. Над карманом чернела нашивка с желтыми буквами «Security».

Отец подошел с обувной коробкой под мышкой. Лукин спросил:

- Еще и ботинки прикупил?

- Это маме, - почти робко ответил отец. Он достал из коробки белые туфельки на высоких тонких каблучках. Лукин удивился:

- У мамы же артрит! Она и шагу в таких туфлях не сделает! Вскружили тебе голову молоденькие продавщицы.

- Она будет рада подарку. Именно таким элегантным туфлям: мама у нас до сих пор артистка. - Отец быстро спрятал туфли в коробку, еле скрывая обиду. - А ты, небось, в свое время Лизке ничего не дарил?

Лукин ответил не сразу:

- Нет.

Поздно вечером Лукин провожал отца. Они стояли между полуосвещенным вагоном и празднично сияющим ларьком. Банки с пивом полулежали на наклонных полках. Некоторые банки были очень красивы. Проводник в синей отутюженной форме у открытой в тамбур двери проверял билеты.

- Зачем ты мне купе купил? - пенял отец Лукина. - Я не привык. Да и люди в плацкартном интересней.

- Зато по ногам головой никто бить не будет.

- Пусть бы били. Не привыкать.

- Зря уезжаешь. Съездили бы завтра к Витьке на день рождения. И распогодилось к концу весны.

- Внука я уже видел. Тебя видел. А мама уже скучает.

Смысл его приезда станет ясен только потом.

Дача, на которой обосновался Витька, была бревенчатой, с крутой крышей. Пристроенную терраску увивал дикий виноград. Стол был заставлен цветными пакетами с соками, потными бутылками водки, разномастными тарелками с салатами. На стене на гвоздях был развешен раритет: ржавый тупой серп с побелевшей деревянной ручкой и жестяное корыто.

В том году последний день весны был солнечным и теплым. Лукин, приехавший раньше всех, осматривал дачу и вспоминал, как лазил на крышу установливать конек и как ему тогда было страшно наверху. А теперь он не рискнул бы на такое. Хотя как знать? Он напряг бицепс и решил, что не все так печально: бицепс был еще выразительным. Он услышал, как к калитке подошла машина. Одна за другой хлопнули дверцы. Лукин подошел к крыльцу, на котором расположился Витька.

- Наверное, мама приехала?

- Нет, мама утром приезжала поздравить, - сказал Витька, не оборачиваясь и продолжая мудрить с шашлыком. - Вот рубашку подарила. Мол, не получилось тебя в рубашке родить, носи эту.

- Ну да, мама деловая женщина.

- Ей действительно некогда. Вечером уезжает куда-то. Кажется, в Питер.

Первой со стороны калитки показалась изрядно раздобревшая Ритка. Муза, ее дочь, шла следом с пакетами в обеих руках. Лукин было открыл рот, чтоб поздороваться, но Ритка прошла мимо, не глядя на Лукина. Рот пришлось закрыть без использования.

Ритка не любила бывшего мужа своей сестры. Лукина это не очень расстраивало: ему казалось, что она не любит никого, так что он не исключение. А если он попадает в общий список, то дело, скорей всего, не в недостатках. Во всяком случае - не в его недостатках.

Муза улыбнулась Лукину, и он забрал у нее пакеты с вещами и отнес на терраску. Ритка и Муза были в майках и шортах. С некоторых пор Ритка подражала дочке в нарядах.

Муза весело чмокнула Витьку: с днем рожденья! Витька приобнял ее, стараясь не коснуться ладонью, испачканной сырым мясом. Ритка с трудом пробиралась по крыльцу, уставленному кастрюльками.

- Музка, выдай ему подарок, - сурово сказала она, заходя в дом. - С днюхой тебя, племянничек.

- Я разберу пакеты и принесу подарок, ладно? - Муза копалась в вещах, не находя ничего.

- Только принести не забудь. - Витька притворно строго поглядел на нее. - А то знаю тебя.

- Жадина! - весело ответила Муза. И вдруг встревожилась и заторопилась в дом, услышав телефонный звонок. - Мама, это твой звонит?

- Твой. На, он в моей сумке. Ты его забыла на подоконнике. Как всегда.

Витька заторопился с готовкой. Все ступеньки крыльца оказались заставленными. Из дома босиком вышла Муза. Она бестолково топталась перед ступеньками, не зная, как спуститься. Потом вдруг начала с удивлением переводить глаза с Витьки на Лукина и обратно.

- Как же вы похожи друг на друга! Рослые, загорелые!

- Папа только пива больше выпил, - Витька локтем указал на живот Лукина.

- Витька, ты уже почти совсем как папа. Зачем все ступеньки едой заставил? Мне пройти срочно надо.

- Прыгай сбоку, тут невысоко, - Витька говорил, не отрываясь от приготовления шашлыка. Сбоку крыльца лежал щебень. Муза, предчувствуя боль, сжала ступни. Лукин подошел к крыльцу и протянул к ней руки:

- Давай сниму.

- Ой, дядя Витя, спасибо! - Она секунду помедлила и протянула к нему руки. Ее тело показалось Лукину настороженным. А раньше, много-много-много лет назад, она просто влеплялась в Лукина, как это умеют делать дети. Лукин посмотрел ей вслед. Она босиком шла к калитке встречать своего парня. Она была среднего роста, и ее крепенькое тело напоминало молодого масленка. Муза вернулась от калитки с худеньким некрасивым парнишкой, Андрюшей, и усадила его за стол рядом с собой.

Ритка с Андрюшей тоже не поздоровалась, как и с Лукиным, сосредоточенно накладывая в тарелку листья салата. Она коротко стриглась и красила волосы в рыжий цвет. Последний раз Лукин видел ее ярко фиолетовой. Ритка отложила вилку, взяла телефон и застучала по клавишам, отправляя смс-ку.

- Ты это своему Массаду, тетя Рита? - спросил Витька.

- Да, у него сегодня защита.

- Докторскую защищает? - рассеянно поинтересовался Лукин.

- Кандидатскую. Не Энштейн он в тридцать лет докторскую защищать. - Она исподволь всех оглядела, пытаясь определить реакцию. Она хвасталась молодым любовником.

- А почему он Массад?

- Потому что его никто не видел, - ответил Витька за тетю Риту.

- А зачем вам его видеть? Таких ехидных он по молодости стесняется. А ты, Виктор, все еще фюрером работаешь?

- Да, экскурсоводом.

- Девочек водишь?

- Контингент самый разный. Вожу группы по подмосковным монастырям.

- Почему они сами не ходят? - спросил Витька.

- Сам не понимаю, - улыбнулся Лукин. - Наверное, все привыкли, чтоб их водили. Хоть за нос. Так напрягаться не надо.

Андрюша до сих пор молчал. Надеясь примириться с Маргаритой Андреевной, он решил поучаствовать в нейтральном, казалось бы, разговоре:

- Когда Массад защитится, он к себе в Казань поедет?

Знал бы Андрюша, что будет.

- А тебе какое дело? Да и вообще, что ты тут делаешь?

- Витька пригласил...

- А я тебе говорила, что видеть тебя не хочу? - Андрюша покраснел. - Если ты не уедешь сейчас же, то уеду я. - Рита долго не ждала ответа, почти сразу выбралась из-за стола и ушла в дом. Витька быстро разлил по рюмкам водку и попробовал сказать тост. Но Муза встала и пошла за мамой. Вернулась скоро. Она не плакала, но лицо было раздутым от сдерживаемых слез. Будто розовый детский шарик, готовый лопнуть от чрезмерно нагнетенного воздуха. За ней вышла Ритка и быстро зашагала к калитке, хлопая глянцевой сумкой по полным бедрам. Калитку за собой она не закрыла.

- И правда, уехала, - сказал Витька. Ему хотелось, чтоб на его день рождения все было хорошо, но не получалось. Ему никто не ответил.

- Кто тебя за язык тянул? - прошептала Муза Андрюше.

- А что - об меня можно ноги вытирать? Даже если она твоя мама? - вскипел Андрюша. Он порывисто выбрался из-за стола, опрокинув рюмку с водкой на шорты, и пошел к калитке. Он шел медленно, опасаясь нагнать Маргариту Андреевну. Может, он хотел, чтоб Муза его остановила. А она оставалась на месте, дергаясь, как шарик на волнах. Потом все же вспрыгнула и поспешила к калитке, однако остановилась у грядки с луком и долго разглядывала растения, так и не решив, как быть. Мужчины даже не делали вид, что ничего не произошло. Молча сидели за столом на терраске и не глядели друг на друга. Наконец Витька сказал:

- Папа, мы за меня так и не выпьем?

- Извини. Давай за тебя. С днем рождения, сынок.

- А я за тебя.

- Со стороны показалось бы, что мы оба нуждаемся в костылях.

- Костыль не роскошь, а средство передвижения. - Витька выпил и забавно сморщился.

- Какие все импульсивные, - Лукин глядел на Музу. - Как петарды. Даже страшновато. У них так всегда?

- Тетя Рита выгнала Андрюшку из дому, - коротко рассказал Витька. - Они потом с Музкой встречались втайне от тети Риты, но разругались. - Лукин представил, как Андрюшка взбирается к Музе в окно на девятый этаж и чуть не рассмеялся. - Вот сегодня пробовали помириться. Но, видно, тетя Рита изо всех сил не хочет становиться бабушкой.

- Ты это серьезно?

- А куда, если рассудить, потом Массада деть? Ведь сбежит сразу же.

- А наплевать они на тетю Риту не могли?

- Тетя Рита вон чего выкидывает. Тут наплюешь.

- А ведь правда, выкидывает... - Они оба смотрели на Музу, которая ходила между грядок и делала вид, что очень заинтересована будущим урожаем.

- Скучно, папа...

- А ты женись. Вот веселуха будет.

- Я бы на Музке женился. Она серьезная. Да говорят, что на двоюродной нельзя.

Муза прошла мимо них в дом, сосредоточенно жуя травинку. Лукин загадал: «Если она пошла переодеваться, то... Уеду, конечно же. Уеду сразу же». Муза вышла на террасу в подростковом красное платьишке, которое было ей уже маловато. Но оно было таким ярким, таким летним, таким нарядным, что Витька восхищенно сказал:

- Ну ты сегодня как бабочка! Только крылышки уже коротковаты для твоих пухлых конечностей. Почти видно, где они начинаются. - Похоже, в этот момент он видел в ней девушку, а не сестру. Платье было короче, чем можно было носить в городе. Но на даче — в самый раз.

- Ну и хорошо. - Муза уселась на свое место и обняла колени руками. - Витька, позвони мне, пожалуйста. Телефон свой не найду.

- А чего его искать? Скорей всего, его тета Рита увезла. Я эту мобилу себе на ДР подарил. - Витька достал из кармана новый телефон. Он приложил телефон к уху и долго слушал длинные гудки.

- Ну и ладно, пусть у мамы, - быстро успокоилась Муза. - Без него лучше.

Лукин взял у Витьки новый телефон и повертел в руках. На экране еще светился номер телефона Музы.

- Хорошая штука, - сказал он, возвращая телефон сыну.

Потом пили чай, и Муза удивленно заметила, как Лукин смотрит на нее. Она не испугалась, просто стесненно улыбнулась. Через секунду он еще раз встретил ее взгляд. Наверное, проверяла - не показалась ли ей. Видно, выражение лица Лукина было очень странным, потому что Витька сказал:

- Папа, похоже, тебе пора спать.

- Да, сынок, мне пора. Я поеду, - засуетился Лукин.

- Да нет, ты здесь ночуй. Мест полно.

- Завтра очень ранняя экскурсия. Пока! - Лукин поднял с угла терраски дешевенькую барсетку, поцеловал Витьку и робко погладил плечо Музы. Он понимал, что оставаться было уже невозможно. Муза поглядела в темноту, в которой скрылся Лукин.

- Слышишь, как соловей поет? - спросила она Витьку.

- Чувствую, как комары кусают. Поедешь в Москву или здесь останешься?

- Здесь! Конечно, здесь. Можно, я буду в нашей старой комнате?

- Давай...

А Лукин в это время пешком шел к электричке и с тоской вспоминал свою комнату, в которой, как морские звезды, на потолке чернеют лопнувшие пузыри из вздувшейся водоэмульсионки, на стенах обои отошли и порваны, книжная полка над кроватью скособочилась и держится на честном слове; в которой слышно, как в туалете журчит вода. Нормальные девушки в такие комнаты не приходят. «А ты уже кого-то ждешь?», подумал Лукин. «Еще чего не хватало... Но, конечно, звонить ей я не буду. Лишь бы спьяну не позвонить. А выпить уже тянет». Лукин на ходу закурил. «… а выпить уже тянет. Ее тело... Как я тогда подумал? Ага, ее тело крепенькое, как молодой масленок, к которому липнут взгляды, как надоедливые мошки...»
Глава третья

Это было почти месяц назад, а сегодня они купались в озере с заросшими берегами. Вода была теплой, а ночной воздух уже очень свежий. Выходить не хотелось. На обратной дороге они заблудились. Лукин спросил у Музы:

- А как ты здесь оказалась? Как нашла меня и мою экскурсию?

- Так вы меня сами позвали, дядя Витя, - ответила Муза лукаво.

- Я? Да ты что?

- Смс-кой позвали.

- Да я даже не знаю твой номер! - почти крикнул Лукин, но тут же вспомнил свой неловкий маневр по контрабандной добычи ее телефона и то, что она самолично наблюдала этот маневр.

- Это было позавчера.

- Позавчера... Ах да, позавчера меня Федор Кузьмич... Попросил в магазин сходить за... едой. В счет грядущей оплаты за комнату.

- Он хоть раз живые деньги получал?

Лукин засмеялся:

- Нет! Очень редко. - Они пробирались сквозь кусты, отодвигая ветки. Ветки были мокрыми от росы. Лукин, придерживая их, оборачивался назад, когда что-то говорил Музе. - Извини меня. Наверное, я был в экзальтированном состоянии.

- Я поняла. И вы еще раньше мне писали...

- Когда?

- Ну почти сразу же после Витькиного дня рождения.

- Тоже приглашал на экскурсию?

- Нет.

- А что я писал?

- Я... Я не помню.

Наверное, написал о том, что уже не могу без нее жить, подумал Лукин. И опять тогда была пьянка с хозяином. Все, пьянству — бой. Лукин повторил вслух последнюю фразу:

- Все, пьянству — бой. Ты ничего не отвечала. Я бы видел твои смс-ки. А свои я никогда не перечитываю. Оказывается, надо.

- Дядя Витя, вы краснеете?

- Наверное.

- Не надо, дядя Витя. Мне нравились ваши смс-ки.

Все уже разошлись, когда они нашли свою поляну. Какие-то тени еще мелькали, из леса периодически доносился хруст хвороста под неверными ногами, но народ в основном уже затих. Они подошли к своей палатке, и Лукин спросил:

- Ты когда-нибудь спала в палатках?

- Нет.

- Раздеваться лучше снаружи, - сказал Лукин, снимая с себя шорты и рубашку, мокрые от росы. - По возможности хорошо бы ничего не забыть, чтоб кавардак не устроить.

- И трусики тоже? - Муза стала полегкомысленнее после купания.

- Ну, они же еще не высохли после озера. А внутри все неудобно снимать.

Лукин забрался в палатку, стянул с себя мокрые плавки, поискал, куда положить, потом скомканными засунул их под подушку и повернулся лицом к стенке. Очень хотелось, чтобы Муза пришла спать совсем без ничего, но она пришла в длинной, до колен, майке. Это он обнаружил, когда она улеглась и когда он повернулся и обнял ее.

- Дядя Витя, - шепотом сказала Муза. - Почему вы так долго? Почему вы за целый день сделали это только в первый раз?

- Я боялся.

- А сейчас не боитесь?

- Сейчас нам некуда от этого деться. А из-за твоей футболки кавардак все-таки придется устроить.

- Там кто-то по лесу ходит. Поэтому ее оставила. Но кроме нее ничего нет. Я подниму ее. - Она сильно прогнулась, когда задирала футболку до горла. - Вот и нет кавардака.

Лукину очень хотелось расцеловать ее всю, но он стеснялся. У него кружилась голова от этого желания. Наверное, это было заметно. Она так и спросила:

- Вы стесняетесь?

- Очень.

- Я тоже. Но кому-то надо начать... Давайте я.

- Нет. Я старше.

- Сейчас это уже не имеет никакого значения.

- Все же я воспользуюсь правом старшинства.

- Дядя Витя, милый, теперь я стесняюсь...

Костер, высушив тяжелые толстые ветки, ярко вспыхнул. Палатка изнутри осветилась красновато-зеленым светом, освещая сплетенные тела. Кожа казалась алой, а по углам, как мыши, носились черные тени. И она почувствовала, когда Лукин попытался уйти, и крепко прижала к себе его тело. До этого ее руки были за головой. Они ритмично подрагивали, а иногда ее ладони сжимались в кулачки, и в такие моменты Лукин лучше понимал девушку. Муза прошептала:

- Сегодня пусть все будет по-взрослому...

И Лукин тут же задохнулся от нежности и счастья.

- По-моему, мы вели себя вызывающе, - сказала Муза, услышав смех из соседней палатки.

- Они пьют, им не до того.

- Мы были очень шумными. Вы клекотали, как …

- Коршун?

- Похоже... Коршун над белым лебедем.

- Но ты не была умирающим лебедем.

- Я все время умирала.

- Тебе неудобно?

- Нет. Совсем нет. В те моменты мне даже это очень нравилась. Я бесстыдница, да?

- Ну что ты! Ты скромница. Особенно сейчас, с задранной майкой.

- А я ее не хочу поправлять.

- Я тоже не хочу, чтоб ты ее поправляла.

- Но придется. Оказывается, мою грудь все время комар ел.

Лукин поцеловал красное пятнышко от укуса.

- Кажется, я комара проглотил, - сказал Лукин, закашлявшись, - И напился твоей крови. Теперь мы одной крови.

- Мы и так родственники. Вроде бы.

- Тебя это огорчает?

- Мама будет в ужасе.

- Она всегда в ужасе. И от всего.

- Теперь будет в настоящем ужасе.

- Ты переезжай ко мне. Все будешь подальше от этого ужаса. - Лукин вспомнил об ободранной съемной комнате, хозяине-пьянице, вечно урчащем туалетном бачке, о чем Муза еще не знала и поспешно добавил: - Я сниму другую квартиру.

- Наверное, тогда будет другой ужас.

- Мы найдем хорошую квартиру.

- Я не об этом. Мама меня везде достанет.

- Мне всегда казалось, что она хочет жить одна.

- Да, так оно и есть. Но при этом ей все равно надо кого-то доставать.

- А ты?

- Я тоже хочу без нее. Но мама без меня пропадет.

- Так уж пропадет. Это кажется. На самом деле никто не пропадает.

- Я взрослею со всех сил.

- Ты уже... - Они лежали обнявшись, лицом друг к другу. Лукин погладил ее от затылка до кончиков ног. Длины руки хватило дотянуться до ее удивительно гладких, как у младенца, пяток. Лукин провел рукой вверх и оставил ладонь на ее бедре. - Ты уже взрослая. - Лукин приподнялся. - Хочу посмотреть на тебя. Но ничего не вижу.

- Вы меня такой много раз видели. Когда в корыте купали. Это корыто на даче у Витьки до сих пор висит.

- Не такой я тебя видел. Ты стала красивой.

- У вас глаза блестят. Глаза могут блестеть в полном мраке?

- Если что-то отражают.

- Значит, это я отражаюсь в ваших глазах. Не думала, что я такая яркая.

- Ты удивительная. Может, поженимся?

Муза промолчала. Потом сказала:

- Мне хорошо с вами. Хоть вы всегда мне казались несчастным, что ли?

- И сегодня пожалела?

Она засмеялась:

- Этого тоже немного есть!

Лукин поцеловал ее, засыпающую, очень нежно, почти как ребенка. Потом она уснула, закинув ногу на живот Лукина, как в детстве. Засыпая, он слышал ночных птиц и отдаленный перестук поздней электрички.


Глава четвертая

Витька встретил Лукина на площади Ленинградского вокзала. Он иногда приезжал за Лукиным просто так, без всяких просьб. А Лукин просил его встретить, только когда сильно приходилось поддавать на обратном пути. Витька неподдельно удивился, увидев с отцом Музу:

- Ты заинтересовалась подмосковными монастырями? - Витька вел их к стареньким жигулям.

- Монастырями? - Муза сразу не поняла вопрос. - Ах, да... Красивый был монастырь.

- Ты его почти не заметила, получается? И черные иконы, на которых только папа знает, что нарисовано?

- Бог там нарисован.

- А стайки ангелов, которые вьются вокруг икон, как золотые рыбки? Папа, почему в старых церквях уютнее, чем в новоделах?

- Это как прикормленное рыбаками место на реке. Ангелы, можно сказать, туда по привычке летят.

Лукин и Муза забрались на заднее сиденье, зачем-то держась друг от друга на расстоянии. На сиденье Муза нашла руку Лукина. Машина тронулась. Из здания вокзала свет лился, как вода из кипящей переполненной кастрюли, а на ближних улицах было уже темно.

- Сынок, ты бы фары включил.

- Да зачем мне фары, если вы оба светитесь, как лампочки Ильича. Куда едем? Сначала на Варшавку, Музку завезем?

- Вези нас к папе, - неожиданно сказала Муза, открыв все-все-все.

Лукин вспомнил ободранную квартиру с пьяным хозяином, ужаснулся и сказал:

- А мама беспокоиться не будет?

- Она уже взрослая, пусть привыкает.

- Счастливый ты, папка! - весело сказал Витька.

- Ну, извини.

- Ну что ты, пап. Я серьезно говорил. - Витька достал сигарету и закурил. - Хотя веселухи теперь не избежать.

Федор Кузьмич, высокий худой старик, увидев в коридоре Музу, не смог встать с табуретки от изумления. Наверное, Муза представилась ему лучом немыслимо красивой звезды в его загаженной квартире. От неожиданности он сипло предложил, периодически пуская горлом петуха:

- Может, по маленькой? За знакомство?

- Нам некогда, - отказался Лукин. В комнате он не включал верхний свет, включил только лампу в изголовье. Утром Муза уехала, а Лукин остался лежать и мечтать. Было очень хорошо. Но в дверь постучался Федор Кузьмич:

- Василий Викторович, давай по-маленькой!

Не вставая, Лукин крикнул:

- Вообще-то я Виктор Васильевич!

- Да какая разница! Мы по-маленькой!

- Спасибо, Федор Кузьмич, не хочется.

- Да как это может быть, что не хочется? Такими категориями, как хочется или не хочется, в таких случаях не пользуются. Ты демократ, что ли? - Федор Кузьмич пошел на кухню, хлопнул дверью холодильника, вернулся к комнате Лукина и еще раз постучал. - Васек, а Васек! Давай по-маленькой!

Лукин встал, открыл дверь и увидел в коридоре шевелящуюся темноту.

- Да какой я Васек! Витек я, Витек!

В следующие приезды Музы Федор Кузьмич сам бежал открывать дверь. Он из кожи лез вон, чтобы быть любезным. Самое любезное, на что он был способен, это предложить ей водки. Однажды Муза даже выпила с ним стопку. Рюмку Федор Лукич предварительно долго мыл под струей горячей воды, обжигаясь, но мужественно терпя боль. Видно, и такой опустевшей и заплесневевшей душе необходимо что-то радостное и красивое.

Это было уже в сетябре. Лукин резал в своей комнате арбуз. Муза вернулась из кухни веселой.

- А я с вашим хозяином водки выпила для храбрости.

- Для храбрости? Ты меня пугаешь. Может, мне тоже следует пропустить для храбрости?

- А вам зачем, дядя Витя?

- Во-первых, почему ты с собой никогда телефон не берешь?

- Чтобы мама не доставала. Если я с телефоном, то это значит, что я его просто забыла забыть.

- А во-вторых... Правда, это рассказывать подольше. Давай арбуза поедим. - Лукин положил Музе на тарелку шикарный густо-красный ломоть. - За лето я неплохо поднял свой немецкий. Хочу переключиться на работу с иностранцами.

- Зачем вам иностранцы, дядя Витя? Они скучные.

- Платят больше. Мне давно стыдно приглашать тебя сюда.

- Бедность не порок, это даже в школе учат. Кстати, вчера встретила свою училку по литературе.

- Надеюсь, ты ей морду не набила?

- Нет, она сама от меня шарахнулась.

- Не помню, чему в школе учат. Помнится, что ерунде. Впрочем, не в этом дело. Руководство ответило, что пока такой работы нет. Но сегодня коммерческий директор... Он почему-то относится ко мне с симпатией. Не могу сказать, почему...

- Ну дядя Витя, как к вам можно по-другому относиться?

Лукин чмокнул Музу куда-то за ухо.

- Так вот, коммерческий директор сегодня шепнул мне... Он предварительно заставил меня поклясться самой страшной клятвой о неразглашении разговора... Он шепнул, что у его знакомого что-то такое есть. Но только в Сант-Петербурге. Там как раз нужен свой человек. Уедем от московского ужаса в Питер?

- Да! Конечно! А когда? - Она запрыгала по комнате, как кенгуру.

- Я позвонил этому питерцу. Он сказал, что контракт можно подписать уже с октября. Даже надо с октября его подписать. Я по интернету присмотрел квартирку на Васильевском...

Теперь Муза потянулась к Лукину и поцеловала его. Ее губы были влажными и сладкими от арбуза. Их лица были совсем рядом, и они шептали между сладкими поцелуями:

- У вас будет совсем новая жизнь, дядя Витя...

- Потому что мы будем жить в самом красивом городе в мире...

- Будем гулять в Летнем саду, а в выходные ездить в Царское село...

- Потому что там нас никто не знает...

- И потому что я, кажется, беременна...

На секунду Лукин застыл с вытянутыми для очередного поцелуя губами, а она отсранилась, чтобы видеть его. Лукин вскочил:

- Что ты раньше не сказала?

- А раньше говорить было преждевременно. Да и сейчас я не совсем уверена.

- В этом девушки уверены только на пороге роддома. Даже в родильном отделении. Давно?

- Да сразу же... Я уже утром в палатке почувствовала, что вы вцепились в меня и не отстаете. Будто крючок в меня вонзили и тянете. Я это потом каждый день чувствовала. А потом почувствовала, что со мной происходят странные вещи.

- Ты огорчилась?

- Огорчилась? - она вскочила и обняла Лукина. - Да это я в вас вцепилась и не отстаю, вот что я чувствую. Это вы у меня на крючке. Вот теперь какой у меня крючок! - Муза погладила свой живот. - Нет, пока не видно, такой у меня всегда... А вы огорчились, дядя Витя?

- Не смей даже такое говорить! Мама знает?

- Я ей ничего не скажу. Пусть увидит, когда уже все будет бесповоротно.

- Все-таки давай поженимся.

- И я стану Лукиной, как Витька? Маруся Лукина... Здоровско! А вы веселухи хотите, как это Витька называет?

- Я завтра же поеду к твоей маме и поговорю.

- Меня завтра не будет дома.

- Поговорю без тебя. Что тут такого? Даже лучше.

- Может, не надо?

- Мне самому не хочется. Но это надо.

- Может, пусть все само по себе идет?

- Все равно мы в Питер уедем. Как не сказать?

Она уже не была радостной. Только арбузное зернышко на ее подбородке напоминала о совсем недавней безмятежности. Потом они пытались веселиться в постеле с арбузной мякотью, но радость уже покинула их. Лукин отламывал от лунной арбузной дольки кусочки и давал их Музе. Нечаянные капельки он слизывал с ее тела. В какой-то момент неожиданно для самого себя он сказал:

- У вас форма груди фамильная.

- Дядя Витя, вы меня с тетей сравниваете?

- Извини.

- Сравниваете, да? У нас с тетей сиськи совсем одинаковые?

- Извини, сам не понимаю, что сказал.

- И в постеле одинаково себя ведем?

- Маруська, ну прости.

- Или кто-то лучше? Кто лучше? Что вы молчите? Она тоже стонет, как умирающий лебедь? Так я теперь постараюсь, не буду...

- Маруся, ступил я... Ну а ты зачем тупишь?

- Нет уж, давайте. Сейчас увидите! - Муза стала крепко прижиматься к нему. - Вернее, теперь ничего не увидите и не услышите.

- Ничего я не буду.

- Давайте, давайте! - Муза втаскивала Лукина на себя. - Вы хотите, чтоб я ненавидела свою тетку? Так вот: я ее ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Лукин свесил ноги с кровати и ладонями зажал уши. Муза приподнялась и прижалась к его спине. Ее кожа была липкой от арбузного сока. Она сказала:

- Дядя Витя, все.

Лукин подумал, что сейчас она начнет прощаться. Он испугался. Когда он спросил ее, голос его дребезжал:

- Что все?

- Дядя Витя, я уже все забыла.

От сердца отлегло. Будто что-то тяжелое спало с груди.

- Ты хорошая. Извини меня.

- И вы меня. Повернитесь ко мне. Надо это все поскорей забыть как следует.

И они старались все забыть изо всех сил, и белый лебедь все-таки был, и Федор Кузьмич в тапочках ходил по коридору, замирая у двери, за которой они любили друг друга. Потом она, заворачиваясь в полотенце, все же съязвила:

- Дядя Витя, а я лучше, ведь правда?

Лукину уже не было страшно, и он засмеялся, пытаясь поцеловать Музу:

- Похоже, сейчас Федор Кузьмич прослушал свою лебединую песню.

- Значит, я порадовала вас не одного? И вы не ревнуете? На вашем месте я бы ему уши с корнями выдрала. Пойду сама это сделаю по дороге в санузел.

- Со мной ты стала совсем не серьезной.

- Наоборот. Я серьезно говорю, что уши ему оторву.

Лукин попытался обнять Музу, но она выскользнула из его рук. Она неслышно подошла к двери и резко ее распахнула. Федор Кузьмич, подглядывавший в замочную скважину, ввалился в комнату и упал, потеряв равновесие.

Утром Лукин подошел к шкафу с мутным зеркалом и стал причесываться. Он был только в брюках. Муза, в одной блузке, встала между ним и зеркалом.
- Надо же, - сказала она, - из-за разницы в росте мы совсем не мешаем друг другу. Можем причесаться одновременно.

- Даже дополняем. Вместе мы вполне приличный человек в брюках и блузке.

- Вряд ли я помещусь к вам в брюки.

Лукин засунул руки ей под блузку.

- А вот я к тебе в блузку помещаюсь с удовольствием.

- И кто из нас несерьезный?

- Я, конечно. Ты в универ?

- Да. Откладываю, как могу, разборку с мамой.

Лукин помрачнел. Его руки на груди Музы стали вялыми. Муза повернулась к нему, обняла за шею.

- Дядя Витя, милый, и вы бы отложили. Я сразу почувствовала, как вы отреагировали на маму.

- Да все ерунда. - Муза пошла к столу и взяла сумочку. Лукин напомнил без улыбки: - Юбку не забудь.

Муза сняла со спинки стула юбку, надела и ушла.

Лукин подобрал в тон светлым брюкам рубашку, повязал галстук, надел единственный приличный синий пиджак, у метро купил букет роз и бутылку вина, которое, Лукин знал, Ритка любила, и поехал к ней. Открыв дверь, Ритка съязвила:

- Ишь как расфуфырился! С чего бы это? - Она до сих пор была ярко-рыжей. Короткая юбка на ней тоже была ярко-рыжей. Видно, совсем недавно ее носила Муза.

- Пройти можно?

- Иди на кухню. Я там убираюсь. - На кухне Ритка скрючилась как-то на бок, несколько мгновений постояла так, держась за поясницу, и продолжила уборку.

- А где Массад? - спросил Лукин.

- В Казань уехал. Зачем он тебе?

- В общем, незачем. - Лукин набрал в грудь воздуха насколько возможно. Он чуть ли не зажмурился при этом. - Я приехал просить руки твоей дочери.

В это время Ритка терла тряпкой разделочный стол. Она повернула лицо к Лукину и прошипела:

- Что ты сказал?

Лукин ответил еще бодрым голосом:

- Мы любим друг друга.

- Так вот где она пропадает без телефона! Что ты тут инцест развел! Она же твоя племянница!

- После развода с твоей сестрой это уже не в счет.

- В счет! Еще как в счет! Она родная двоюродная сестра твоего сына!

- По крови и юридически мы с ней не родственники. Мы любим друг друга.

- Что заладил, как попка! Ты подумай сам, кто тебя любить может, экскурсовод поганый! Тебе только девочек водить, фюрер недорезанный.

- У тебя нет права на недоверие.

- Ха-ха, нет права на недоверие! Вспомнить только, что ты с моей сестрой сделал!

- Так это она... - Лукин зачем-то попытался вступить в заведомо проигранную дискуссию.

- Уматывайся.

- Ну не торопись так, - выговорил Лукин из последних сил. Но Ритку это только взорвало.

- И не смей ей больше звонить! - Она схватила забытый Музой на подоконнике телефон, с размаху бросила его на пол, растоптала рассыпавшуюся пластмассовую коробочку и останки выбросила в окно. - Все! Нет такого телефона! И больше не будет!

- Рита, успокойся на секунду. Дай слово сказать. Почему ты так меня ненавидишь?

- Потому что ты всем здесь чужой, и мне в первую очередь! Потому что ты ничего не хочешь и не умеешь! Потому что в тебе даже нет моторчика, чтоб вертеться, а еще руки распу...

- Как у Карлсона?

- Иди отсюда! Чего встал? Убирайся давай. Сейчас миску с отбросами на тебя вылью.

И вылила.

Лукин долго прождал Музу у ее дома, потом поехал в Медведково. Муза сидела на холодный ступеньках лестницы перед дверью. Стены подъезда были окрашены облупившейся краской казенного зеленого цвета. Она иногда сдирала скрюченные края краски.

- Вижу, поговорили? - Не вставая, Муза стряхнула с брюк Лукина прилипший мусор.

- Поговорили.

- А что так долго?

- Ждал тебя возле твоего дома. А ко мне почему не зашла? Тебя бы Федор Кузьмич с удовольствием пустил.

- Я бы с ним напилась до потери пульса.

- Ну и напилась бы, - сказал Лукин, думая о другом.

- Давайте. Но только с вами, дядя Витя.

- Может, все-таки тебе не стоит? - Лукин постепенно возвращался к реальности.

- Еще как стоит!

Они напились, мечтая, что в Санкт-Петербурге их никто не достанет. Они не пользовались рюмками, пили из горлышка. Муза пила водку мелкими глотками, как это часто делают девушки, и говорила:

- Только я к вам после родов приеду, дядя Витя. Я в Питере ничего не знаю.

- Боишься рожать?

- Да. Это больно.

- Но эта боль пройдет и забудется.

- Наверное. Но я не о том говорила...

- Да я понял, миленькая...

- Зато я маму бабкой сделаю! - Муза надолго приложилась к бутылке. - Мы с вами ее сделаем бабкой. Пусть потом разбирается со своим Массадом.

Лукин отобрал у Музы бутылку, сделал ею несколько вращательных движений, чтоб водка завихрилась, задрал голову и осушил бутылку, не отрываясь.


Глава пятая

Поезд мчался от Москвы на юг мимо горящего в полях жнивья. Запах гари чувствовался в вагонах. Красный огонь поедал сухую желтую стерню, оставляя за собой угольно-черные пятна. Разноцветье было красивым и тревожным. Поезд мчался на юг быстрее стаи клекочущих журавлей. Журавли не соревновались с локомотивом, им было не до того.

Обычно Виктор Лукин приезжал в Староярск к родителям два раза в год. В мае сеяли картошку, осенью ее собирали. А еще на зиму надо было напилить дров. Он лежал на верхней полке платцкартного вагона и старался поймать глазами прыгающий потолок. «Что я знаю об отце? - думал он, - что он с тех мест, откуда «есть пошла Русская земля»? Я и о тех местах ничего не знаю. Разве только то, что там была река Кунья...»

…Там была река Кунья, скачущая по гладким валунам, принесенных ледником со Скандинавии. На них можно было улечься во весь рост, когда припечет солнце, и тепло тогда шло с двух сторон: с неба и из нагретого камня.

По быстрой реке сплавляли лес. В каменистых порогах застревало много бревен, и ребята вытаскивали их и слагали огромные, горящие до утра костры. Рыбу ловили без удочек, залезая рукой под камни, и пекли на огне, втыкая прутья в живое, шевелящееся серебро. Вокруг рос сосновый бор, темный и дремучий, и часто в сырых колеях лесных дорог можно было увидеть отпечаток босой, почти человечьей ноги, только с когтями, - это гуляли медведи.

Август в том году был жарким. Год был сорок первым.

Братья-подростки расталкивали и отправляли по течению черные, как головешки, бревна. Выныривая, об них можно было ненароком разбить себе голову. Мальчик помладше, продрогнув, вышел на берег греться у костра. Старший, шестнадцатилетний Василий, высокий, плечистый, красивый, пошарил под камнем рукой и вытащил крупную рыбину.

- Борька! - крикнул он мальчику на берегу. - Лови!

Рыба, извиваясь и блестя на солнце, плюхнулась на песок. Юркий Боря поймал ее и взял за жабры:

- Смотри - налим! Печень отдашь?

- Ешь. Я потом еще поймаю. - Василий подошел к костру, на ходу выжимая трусы.

Боря воткнул в налима прут, заточенный с одного конца. Рыба забилась, но скоро стихла на жару костра. Подступающий к реке лес был тих и мрачен. Редкий шелест веток подчеркивал тишину. Вдруг шелест стал отчетливей, потом стало слышно, как ветки смыкаются за спиной бегущего человека. На берег выскочила Тонька, их десятилетняя сестренка. Почти задыхаясь, она сипло прошептала:

- Немцы приехали!

Боря подпрыгнул:

- На великах?

- На черных мотоциклах.

- Во! Я ж говорил: они пешком никогда не ходят. У них машин полно. На крайняк - на великах.

Василий бросил в черно-красные угли свой кусок налима и встал:

- Тонька, мама где?

- В лес убежала. Схватила квашню и побежала.

- А документы?

- Не, только квашню.

- С квашней далеко не убежит. Тонька, знаешь, где мама? Пойдем. Надо же — с квашней... - Его поразила конкретность, сиюминутность жизни. Он повертел в руках металлический прут, с которым обычно ходил на бои, случающиеся на ежегодных ярмарках. Ярмарки до войны устраивались на лугу у села: там продавались возы с душистым сеном, посудины с черным дегтем, кривые косы, похожие на татарские сабли, толстостенные аппетитные бочки, другие вещи, необходимые в быту, а по вечерам была гульба. Тонька взяла его за руку:

- Вася, ты только с собой эту железную палку не бери… - Василий погладил ее льняные волосы. Прут он оставил под корягой на берегу.

Их изба была большая - пятистенок. Раньше в ней жил поп. Его раскулачили и сослали, а избу отдали многодетной Марии Ивановне. Сарай был разобран красноармейцами еще в начале войны. Они привезли с собой зенитное орудие. Бревна от сарая пошли на блиндаж, который молоденькие солдатики вырыли в огороде. Они потоптали и раскидали едва проросшую картошку и скоро покинули село: у немецких самолетов появились другие маршруты, и здесь они уже не летали.

Во дворе перед крыльцом стоял черный немецкий мотоцикл. Номер на переднем крыле мотоцикла торчал как петушиный гребень. На коляске был установлен пулемет с перфорированным кожухом. Спусковой крючок с двумя вырезами выглядел зловеще. Зубастая металлическая лента с патронами свисала в коробку. Коробка была наполовину пустой.

Немец без кителя, в майке и подтяжках, ходил по двору и ловил кнутом кур. Он щелкал ремнем кнута и узким концом ловко цеплял кур за морщинистые лапки. Второй немец, ефрейтор, закинул автомат за спину и запихивал пойманных кур в корзину. Их там было уже три, они беспокойно квохтали от тесноты. Две непойманные бегали по двору. Еще один немец хозяйничал в избе. Он открывал и закрывал дверцы шкафов.

Василий с бадьей, в которой пузырилась квашня, вошел во двор первым. За ним шла мама. Боря и Тонька держались за их спинами. Ефрейтор накрыл мешком корзину с курами, снял со спины автомат и направил его в сторону вернувшихся хозяев. Потом засмеялся:

- О, матка! Яйки, сало, самогон! - Видно, за полтора месяца войны он это требование повторял не раз.

- На вас сала больше, чем я за всю свою жизнь видела, - мама немцев не испугалась. Она была очень маленькой и худенькой. Смелые слова не вязались с ее обликом. Впрочем, немцы не старались ее понять. Ефрейтор опустил автомат и изобразил руками доение коровы:

- Матка, мильх! Пит, пит!

Он сделал вид, что пьет из горлышка кувшина. Немец в майке и подтяжках поймал очередную курицу и понес к корзине. Марья Ивановна дернулась ее отнять, но Василий остановил мать за руку. Неожиданно немец щелкнул кнутом, поймал Василия за ногу и дернул. Мальчик упал, уронив бадью. Мама подняла его, а потом на коленях стала собирать квашню, кидая комья пыльного теста в посудину. Поднявшись, Василий зло посмотрел на немца:

- Мама, не надо, оставь.

Немец погрозил ему кнутом. Мама продолжала ползать по земле:

- Ничего, сыночка, съедим.

- Не о том я, мама. Немцы над нами смеются.

- И пусть их. Вон какие они толстые. Все равно такие долго тут не протянут.

Выловив кур, немцы пошли в дом. Немец в подтяжках обернулся на крыльце и сказал, указывая кнутом на блиндаж: «Ви спит в подваль». Куры сквозь прутья корзины смотрели на хозяйку прощально. Боря подождал, когда немцы закроют дверь и сказал, хорохорясь:

- Вот чем напугал! А мне в блиндаже даже больше нравится!

- Скоро холода придут, - Марья Ивановна не улыбалась.

Василий нагнулся и растер побитое кнутом место:

- Может, к холодам наши вернутся. Взяли б в саперы! Минами фрицам ноги поотрываю.

- Сыночка, не жалко? - Мама присутствие духа не теряла. Пошутила даже. - Ножки у них тонкие, курячьи… Животы наели, а ножки тонкие…

- Не жалко.

Мама отдала старшему сыну бадью с квашней и пошла в избу. В избе всегда было чисто, прибрано. А сейчас немцы резали кур и перья летали по горнице, как снежинки. На столе рядом с тушками была кучка из пяти отрезанных голов. Немцы ощипывали тушки. Марья Ивановна подошла к красному углу, перекрестилась и попыталась снять одну из икон. Ефрейтор вскочил и схватил ее окровавленными пальцами за запястья:

- Матка! Самогон, матка!

- Давно без мужа живу. Нет самогона. - Чтоб немец лучше понял, она крикнула: - Нет самогона!

- Найн самогон, найн Гот!

Немец в подтяжках, продолжая ощипывать курицу, подтвердил:

- Нет самогон, нет досики с Бог!

- Значит, не отдашь? - Марья Ивановна освободила руки от немецких пальцев.

- Найн, матка. Найн.

- Вот же троица поганцев! - сказала Марья Ивановна, уходя.

Василий и Боря рассматривали немецкий мотоцикл. В коляске дремал немец, он был часовым. Тогда у немцев было много побед, и война им не казалась трудной. Изредка немец мутным взглядом посматривал на ребят, но его глаза быстро опять закатывались в сон. Василий насмешливо прошептал:

- А ты говорил, что немцы сюда не доедут.

- Так вон сушь какая стоит! Смотри, у них колесо коляски тоже ведущее. С такой техникой им даже наши болота нипочем.

- Красивый мотоцикл, - Василий присел на корточки перед мотоциклом. Боря присел рядом с братом.

- Красивый - не значит хороший.

- Значит, - не согласился Василий. Потом спросил подбежавшую Тоньку. - Почему мама плачет?

- Немцы икон в блиндаж не отдают. Самогон за них требуют.

- Сдались ей иконы…

- Может, найдем где самогону? - Боря был очень энергичным. Василий ответил не сразу:

- Нее… Пусть сами ищут. Пойдем спать.

Лунный свет пробивался в блиндаж сквозь щели в дверях. Раньше этой дверью закрывали сарай. Мать помолилась на дверь, подошла к каждому ребенку, перекрестила и улеглась на нары у входа.

Василий лег не раздеваясь. Он подождал, пока уснет мать, и вышел во двор. Во дворе было светло от белого лунного света. В мотоциклетной коляске дремал солдат, тот, который ловил кнутом кур. Пулемет был направлен в сторону леса и реки.

Василий подкрался к открытому окну избы и осторожно встал на завалинку, стараясь не скользить. Всунулся по пояс в горницу и наугад достал из угла одну из икон. Когда он пытался достать еще одну, в его спину уперся автомат. Василий соскользнул с завалинки и обернулся. Немец вверх-вниз несколько раз покачал автоматом. Василий поднял руки вверх, не выпуская икону. Немец взял ее.

- Ист досика с Бог?

Василий молча смотрел на немца. Тот повернул икону к лунному свету и довольно долго рассматривал. Потом обыскал паренька, похлопывая свободной от автомата рукой по его дырявым карманам, отдал Василию икону и кивком головы велел поднять ее над собой. Он выстрелил, и склеенная из двух досок иконка развалилась. Почти сразу же из избы в кальсонах, но с автоматом, выскочил ефрейтор. Он быстро все понял:

- Курт, ты с ума сошел! Мне как раз жена снилась.

- Скучно на часах, Готлиб. Сменил бы.

- Перебьешься теперь.

Ефрейтор Готлиб рукой показал Василию на блиндаж. Мальчик пошел, изо всех сил стараясь не оборачиваться. Курт передернул затвор.

- Хальт!

Василий обернулся мгновенно, ожидая автоматной очереди. Но Курт снял с курка палец и поманил к себе паренька. В левой руке немца были иконы.

- Цвай досика с Бог! Генуг?

Василий взял иконы и ушел в блиндаж. Курт колом подпер за ним дверь. Он с удобством устроился в коляске мотоцикла, посмотрел на блиндаж, передернул затвор пулемета и дал очередь в сторону леса.

- Держались бы вы подальше от дверей, - сказал Василий, забираясь в блиндаж. Вся семья толпилась у входа. - Немцам все равно куда палить.

Утром мама на коленях молилась перед иконами. Расстрелянную иконку она сложила, как смогла. Она сказала:

- Смотри, немец в Нечаянной Радости грешника прострелил. А мог бы... - И заплакала.

Василий лежал с открытыми глазами и слушал, как мать молится за него, за Борю и четырех старших сыновей, которые уже воевали. Женщины эту молитву передавали друг другу, переписывали и заучивали наизусть:

- Да приидут к нам времена мирные… Господи, сохрани сынов моих от летящей пули, огня, от смертоносной раны и напрасной смерти… Пресвятая Богородица, ты сама мать, прошу, как мать, огради их от всяких видимых и невидимых врагов, от всякой беды, зол, несчастий, предательства и плена…

Из темноты веков с икон светились внимательные добрые глаза отмучавшихся ранее. Иконы были похожи на окна в тот свет. И отмолила Мария Ивановна самое для себя главное - все сыновья вернулись с фронта живыми. Нет, не невредимыми и не сразу, но живыми.

Красная Армия вернулась в начале сорок второго, гоня немцев от Москвы до самых Великих Лук. В сорок третьем Василия мобилизовали. Очень скоро его ранило, и форсировать Днепр вместе со своей частью ему не пришлось, что, как оказалось потом, было большим везением. Всех друзей и знакомых в его части повыбило. Много месяцев он провалялся в эвакогоспиталях. Рана осколком снаряда в затылок была тяжелой. Возвращаться на фронт было не страшно, но и торопиться туда не стоило. На медосмотрах он затаивал дыхание, слушая, что скажет врач: годен или не годен к строевой. Еще не годен - ну и ладненько.

После госпиталя его отправили в учебку и выучили на танкиста-наводчика. В Ясско-Кишиневскую операцию пришлось воевать с румынами. После немцев воевать с румынами было совсем легко: и техники у них поменьше, да и как солдаты они так себе. Разве что кавалерия ничего: калараши воевали неплохо. В очередном марш-броске нагнали разъезд каларашей из семи человек. Они о чем-то спорили, собравшись в кружок.

- Осколочным! - приказал Родькин, командир танка. На фронт он прибыл позже всех в экипаже - после десятилетки заканчивал курсы младшего командного состава. У него зудело пострелять. Василий навел удачно: попал в самую середку разъезда. Когда дым рассеялся, вокруг воронки были только конские и человеческие трупы. Родькин похвалил. - Молодца! Семерых одним ударом. Как в сказке.

Их танк сломался как раз возле той воронки.

- С такими темпами мы мамалыжников никогда не догоним, - проворчал Родькин.

- Так двести километров отмахали, товарищ младший лейтенант, - ответил Василий. - Для наших танков это не хухры-мухры.

- Для всех танков это не хухры-мухры.

- Не, немецкая механика понадежнее нашей. А вот в бою их танки похуже.

- Это Тигр тебе похуже?

- Тигр получше. Его ничем не проймешь, хоть и попадешь куда надо.

- Ладно, пошли посмотрим румын.

Румыны и лошади лежали вповалку. Лошади умирали дольше людей. Пытаясь подняться, лошади обессиливали и затихали.

- Погоди, - остановил Василия Родькин. - Лошадей семь, а трупов шесть.

- Седьмой в воронке.

Румынский сержант в воронке был еще живой. Он протянул руку в сторону, когда увидел приближающихся танкистов. Родькин приостановился: ему показалось, что румын тянет руку к автомату. Но раненый взял дрожащей рукой вывалившиеся кишки и стал запихивать их себе то ли в живот, то ли под окровавленный китель.

- О, Мария! - хрипел он, глядя на русских. Его глаза вдруг стали отрешенными. - О, Мария!

- Наверно, жену вспоминает, - сказал Василий подошедшему Родькину.

- Надо бы его пристрелить, - ответил Родькин. - Все равно не жилец.

Василий достал папиросы и закурил.

- Надо его пристрелить, - продолжал Родькин. - Василий, у тебя при себе парабеллум? Я с собой ничего не взял. Только бинокль.

- Какой парабеллум?

- Какой, какой... Какой ты позавчера нашел. Пристрели его.

Василий оглядел солдат и лошадей, которых пять минут назад он убил одним выстрелом. Смертей было очень много. Василий соврал:

- Я тот парабеллум на папиросы обменял. Хотите, товарищ младший лейтенант? - Василий протянул Родькину аккуратно надорванную в уголке пачку папирос.

- Врешь ты все, - Родькин взял папиросу. - Хотя правильно: пусть мучается. Румыны хуже немцев. Воевать не могут, а карателями - так с удовольствием. Пошли, слышу, что заработала коробка передач.

- О, Мария! - слышали они, уходя. - О, Мария!

- Жалко румына? - спросил Родькин, забираясь на танк.

- Лошадей жальче.

- На войне лошади всего лишь транспортное средство противника.

- Для такой войны это плохое транспортное средство. Только душу раздирают.

- И не жену он вспоминал, - сказал Родькин уже в танке. - Богородицу он вспоминал.

- Видно, на чужой земле Бог никому не помогает.

- Какой-то ты не такой: разбираешься кое в чем. Верующий, что ли?

- Вроде бы, я неверующий, - ответил Василий.

- И я неверующий. Но я знающий. А атеистом каждый быть должен.

Но Василий уже тогда знал, что никому ничего он не должен. Постоянный гул в голове после ранения не давал ему забыть, что он никому ничего не должен. После госпиталя он и не скрывал, что не чувствует себя ничьим должником. Но оказалось, что это не так.

Его вызвал к себе командир части. В богатом румынском доме на резном стуле, чуть в стороне от командира, сидел офицер из СМЕРШа. Командир части, пожилой худощавый полковник с желтым лицом, очень медленно и отчетливо, ударением выделяя нужные слова (незнакомый офицер даже поморщился) спросил Василия:

- Ты же никогда не говорил, что немецкая техника лучше нашей?

От одного слова зависела судьба Василия. Но радость от победы и фамильное упрямство в тот момент подавили инстинкт самосохранения:

- Да любому дураку сразу видно, что их техника лучше! Взять хотя бы…

Командир вздохнул и с сожалением махнул рукой. Как мог, он попытался спасти своего солдата. Не получилось.

- За ним не только это, товарищ полковник, - сказал СМЕРШник, вставая. Он ни за что не упустил бы свою добычу. - Он был в окупации. А что он в то время делал, будем посмотреть.

Василия не очень удивила абсурдность происходящего. За военные годы он многое увидел. СМЕРШники любили войну, как любят стрельбу в тире, когда стреляешь только ты. У них была другая война.

Первым делом СМЕРШник снял с Василия золотые часы, подареные ему желтолицым полковником за меткий выстрел: как раз за тот румынский разъезд. Родькин тогда обзавидовался. Похоже, полковник узнал часы. Он взял их у СМЕРШника, повертел в руках, посмотрел на Василия и положил часы в нагрудный карман кителя.

- Товарищ полковник, это вещдок, - попытался возразить СМЕРШник.

- Это мое, - полковник ушел, не желая объясняться дальше.

Глядя на город с непривычными линиями фасадов, Василий вспомнил свои слова: на чужой земле Бог не помогает. Ему было двадцать. Но он знал, что самое главное в своей жизни он уже сделал: он победил в этой войне и остался жив. Все события его дальнейшей жизни по значимости не стоили и одного военного дня.

Родители поселились в Староярске вскоре после войны. Тогда еще в лесу за рекой не обвалились глубокие окопы и сырые блиндажи. Инвалидов-мужчин было больше, чем здоровых, да и здоровые были какие-то побитые. Перед входом на базар играл на баяне ветеран с совершенно пустыми глазницами. Сосед по дому был без руки. У отца еле заросла вмятина в затылке. В городской бане маленький Витя видел фиолетовые шрамы, красные культи с наплывшим на спиленные кости мясом, ступни с оторванными пальцами...

И сейчас городок был красив, но тогда, наверное, он был уютнее. Тенистые, прохладные садики позади домов были бесчисленными. Каменные дореволюционные здания с «архитектурными излишествами» на центральной улице возвышались над кособокими хатами. В горсаду, под огромными липами и каштанами, по выходным всегда играл духовой оркестр. Электричество было только в крупных учреждениях, и то его получали от динамо-машин, создававших своеобразный индустриальный фон, такой нелепый в этом тихом, спокойном месте.

Жизнь отца представлялась Виктору в отрывках. Причем не всегда в главных и «судьбоносных». Рассказы о коллизиях боев, которые Виктор мальчишкой требовал от отца, представления о войне давали мало. Это как в кино: чем больше, казалось бы, динамичных погонь, тем статичнее картина. Действие не развивается, ничего не становится понятнее.

Они с отцом пилили дрова у сарая. Топорковы, отец и сын, работали рядом. Кора у сосновых бревен была красива, как кожура апельсинов. Топорковы в работе отставали, отец посмеивался. Ворчал под нос: «Это вам не мясо резать». Старший Топорком был хирургом, младший тоже пошел по медицинской линии.

- Василий! - крикнул Топорков-отец. - Ты не хвастайся! У тебя практики побольше нашей. Небось, за десять лет столько дров наломал.

- Все-таки за восемь, - отец перестал улыбаться. Вернее, улыбка на лице осталась, но, как бы сказать, без содержания.

- Да какая разница: что восемь, что десять.

Вот тут-то как раз и пропала даже улыбка без содержания. Потом Топорковы пили спирт, поставив бутылку и стаканы на чурку со свежим белым срезом. Угощали, но отец отказался. Работать с ним было приятно. Виктор вспомнил про случай с иконами. В перерыве, вытряхивая из кроссовок пахучие сосновые опилки, он спросил отца:

- Как думаешь, почему немец тогда отдал иконы?

Отец пожал плечами.

- Не знаю. «Нечаянную Радость» он расстрелял не со скуки. А в лагерях никто не верил. Ни настоящие враги народа - немцы, власовцы и прибалты, ни назначенные. Верили, кто был фартовый - смог устроиться в шарагу или еще как. Крестились-то многие, но, думаю, больше по привычке.

- А на войне?

- На войне верить - милое дело. Неужели не видишь разницу? В лагерях не во что было верить. Разве что в молитву матери. А самому откуда веры взять? Вот мать нас всех и отмолила: меня, Борьку, Тоньку, Ваню, Гену, Костю, Сашу.

Никого их них Виктор не видел и толком не знал, где кто проживает. После войны их всех разметало по закоулкам Руси, и они стали Русью. «Ну конечно: «Молитва матери и со дна моря достанет», - при пилке дров только и оставалось, что думать. Виктор большим пальцем придерживал тело пилы. Пила стала горячей. - Если с языком усваивать такие истины, то в церковь ходить даже не обязательно». Виктор досадовал, что не находит нужных и точных слов, чтоб рассказать, о чем он думает. Для отца «испытание жестокостью» значило не больше, чем фигура речи. Виктор усмехнулся: язык-то у него уже не тот.

И о Музе пока он ничего отцу не рассказать не сможет.


Глава шестая

На Новый год Ритка разукрасила свою кухню: на окна повесила блестящие гирлянды, а на подоконник поставила искусственную елочку с огромными разноцветными шарами. Она резала овощи для салата, ловкими движениями скидывая в кастрюлю разноцветные кубики, когда с улицы пришла Муза.

Муза сняла сапоги в прихожей и в расстегнутом пальто пришла на кухню. Под пальто было нарядное платье, уже тесноватое. По детской привычке Муза пальцами достала из кастрюли дольку соленого огурца и потянула в рот.

- Брось кусочничать немедленно! - одернула ее Ритка. - Ты скоро по ширине меня обгонишь. Руки быстро вымой.

- Пожалуй.

- Что «пожалуй»?

- Пожалуй, скоро обгоню, - тоскливо ответила Муза, направляясь в ванную. - Но ненадолго.

- Что ненадолго? Яснее говори. А то вся такая из себя загадочная, как пельмень.

Ритка задумалась, прекратила резать овощи, положила на стол нож и пошла за дочерью.

- А ну-ка покажись мне! Да не поворачивайся попой, покажись как следует! Так...

- Так.

- Так? Потаскуха!

- Мама, зачем ты так? - Муза повернулась к крану и подставила под струю воды намыленные руки.

Ритка вернулась в кухню, шеча про себя: «Ох, чуяло мое сердце! Знала же, знала, только себе признаться не могла».

- Музка, кто это? - зло крикнула она в коридор. - Кто тебе живот надул? Давно хотела спросить, но надеялась, что если спрашивать не буду, то, может, и пронесет.

- Мама, как ты говоришь? Слышать стыдно, - Муза не выходила из ванной, оттягивая объяснения.

- Это ты меня стыдишь? А самой не стыдно?

- Нет.

- Какой срок?

- Такой, что уже ничего не поделать. Полгода.

- Ох... Ничего себе новогодний подарочек! Надеюсь, это опять Андрюшка? - Ритка не надеялась, но ответа ждала с отчаянием. В ее мозгу мелькало: неужели тот пострел везде поспел? Муза ответила не сразу:

- Нет...

Ритка с размаху бросила нож на стол и крикнула в затихшую квартиру:

- Кровосмесительница! Гели Раубаль!

- Мамочка, не ругайся Раубалью. - Муза, наконец, вышла из ванной. - Пожалуйста. Все равно я не знаю, кто она такая.

- А надо бы знать! Что ж тебя твой фюрер не просветил? Это племянница и любовница Гитлера в одном флаконе. Ты сама без роду, без племени, и в подоле тащишь хрен знает что. Неведому зверушку.

- А я надеялась, что ты обрадуешься стать бабушкой, - Муза оставила примирительные нотки и говорила уже с иронией.

Ритка сдернула с себя фартук и взяла телефон. Она подчеркнуто не обращала внимания на дочь:

- Массад, ты далеко? Подъезжаешь? Не отпускай машину, я сейчас выйду. Да, деньги есть... Все в порядке, просто коллега очень звала, не могла отбиться от приглашения. Подарок не успел купить? Отлично! Хватит с меня на сегодня подарков.

Она быстро пошла в комнату, быстро переоделась и быстро ушла. Муза задумчиво жевала нарезанные овощи. Включила и выключила телевизор. Вдруг услышала, что в коридоре кто-то разувается. Она обрадованно позвала: мама? Но это был Витька в красном дедморозовском колпаке.

- Музка, с наступающим! - сказал он, входя в кухню. - А что это у вас дверь настежь? И тетя Рита по лестнице скачет с шубой наперевес? Ты ее из дому выгнала, что ли?

- Я ее выгнала? Ну да, получается, что так.

- Жаль... Ох как жаль! Хоть плачь. И Новый год здесь она встречать не будет?

- Да откуда я знаю! Наверное, не будет.

- Так это здорово! То есть грустно, конечно, но зато Андрюшку можно позвать. Мы с ним сейчас в подъезде старый год провожали.

- Зови кого хочешь.

Витька, как ковбой, быстро вытащил из кобуры мобильник:

- Андрюша, заходи. Проверено, мин нет. - Витька отключился, но телефон не спрятал. - Может, для полного консенсуса и папу позовем?

- Дядя Витя сейчас в поезде Москва-Санкт-Петербург. Наверное, уже в Твери.

Витька обрадовался:

- Вот в Твери и пересядет на обратный поезд! - Он быстро набрал номер, подождал с телефоном у уха, набрал номер еще раз и спрятал мобильник в кобуру. - Данный вид связи не доступен. Постой, а откуда ты знаешь про поезд? Ты его сегодня видела?

- Еще как, - Муза почему-то вдруг обидилась на Лукина.

- А мне он даже не позвонил. Видно, по монастырям загулялись?

- По монастырям? Ну, если приюты на час называть кельями, то по монастырям. Есть в Москве такие приюты на час. Может, видел объявления?

- Мне такие подробности ни к чему. - Витька помолчал. - Лучше бы ко мне на дачу приехали.

- Спасибо, Витька. Неудобно, как ты сам не понимаешь?

- Не понимаю.

В дверь позвонили. Витька пошел открывать и вернулся с Андрюшкой. Андрюша на ходу разворачивал подарок Музе. Витька прокомментировал:

- Мы с Андрюшей решили тебе подзорную трубу подарить. Чтоб все видела, даже что делается в Санкт-Петербурге.

Муза чмокнула ребят по очереди, начав с Витьки. Андрюшу чмокнула нерешительно. Она взяла трубу и посмотрела в окно:

- Ой, спасибо! Но не вижу ничего. Как слепая.

- Это глаза у тебя от жира заплыли, - засмеялся Андрюша. - Дай-ка мне.

- Пойду переоденусь, - Муза отдавала ему трубу. - А вы хоть куртки снимите.

Ребята бросили куртки на табуретки и поочередно стали глядеть в трубу. Первым был Андрюшка. Ухмыляясь, он сказал:

- Вижу, как девушка постель стелит.

- Голая? - оживился Витька. - Дай мне посмотреть.

- Обожди! Не голая пока. А вот мужик входит. Он-то голый.

- Это неинтересно.

- Надел трусы и ушел. А девушка собирается раздеваться. Тьфу, свет выключила.

- Вот дура!

- На трубу, - Андрюша хотел передать Витьке трубу. - Теперь смотри.

- Теперь сам смотри. Надо было раньше отдать, при мне бы разделась. А Музка потолстела по-странному. Может, беременная?

Андрюша вздрогнул:

- Как это?

- С девушками иногда случается такое.

- Такое случается не пойми с кем.

- Получается, что со всеми.

- А ты спроси!

- Сам спроси.

Муза пришла в кухню в широком непраздничном платье. Она смущенно встала у дверей - слишком уж пристально ребята ее разглядывали. Витька наконец сказал:

- Какая ты сегодня загадочная!

- Я не то, чтобы загадочная...

- А какая? - не отставал с вопросами Витька.

- Просто немного необычная.

Андрюша включился в допрос:

- Ты уже полгода необычная.

- Да, как раз полгода.

- Что полгода? - настойчиво спросил Андрюша.

- Беременна полгода, - решительно ответила Муза.

- Правда? - спросил Витька, с еще большим вниманием оглядывая Музу. - И правда
.
Андрюша явно растерялся:

- Как же так, Музка... А как же я?

- Судя по твоему вопросу, ты тут не при чем, - сказал Витька.

- Заткнись! - крикнул Андрюша.

- А ты возьми себя в руки.

- Только и остается. Полгода только этим и занят, - циничные фразы совсем не вязались с Андрюшей, но он выдавливал их из себя, явно мучаясь.

- Нам знать об этом необязательно.

- Ребята, не пошлите, - вмешалась в перепалку Муза. - Вы же из интеллигентных семей.

- Да какая у Витьки семья! - сказал Андрюша, плюхаясь на витькину куртку на табуретке.

- Полегче, братишка, - Витька безуспешно пытался вытащить куртку из-под Андрюши. - Мой папка...

Андрюша стукнул себя кулаком по лбу:

- Так вон в чем дело!

- Мой папка - лучший папка в мире. Да, Музка?

Муза улыбнулась и неуклюже сменила тему:

- Ребята, откройте шампанское. А то весь праздник проругаемся.

Витька открыл шампанское так, что пробка полетела в потолок, а вино полилось на стол. Много натекло в кастрюлю с салатом. Витька разлил шампанское в чашки, что были на столе. Музе досталась чашка с отбитой ручкой:

- С новым годом! - сказала она с деланным весельем. - С новым счастьем!

- Тут старого хоть отбавляй, - угрюмо сказал Андрюша.

- Да нет уж. Теперь не убавить, слава Богу.

Андрюша встал, пошел в коридор, обулся и ушел, сильно хлопнув дверью. Муза поставила чашку с шампанским на стол:

- Витька, пойдешь Андрюшку догонять?

- Зачем?

- Ну, может, подеретесь. Вы как маленькие.

- А ты уже большая?

- Да. Твой папка постарался.

- С таким животом просто огромная... - Витька наложил в тарелку салат из кастрюли и с осторожностью его попробовал. После первой вилки стал есть с аппетитом. - Андрюшка сам вернется, он отходчивый. Мы в подъезде за батареей водку спрятали. Если этажом не просчитается, то вернется скоро.

Муза смотрела, как Витька ест, думая о чем-то своем. Вернее, она и не думала ни о чем: просто прислушивалось, что происходит внутри ее. Было заметно, что это занимает ее больше, чем Андрюша. А Витька рассуждал, поедая салат:

- Что-то долго его нет... Тут два варианта: или еще ищет, или уже нашел.

Входная незапертая дверь отворилась и из прихожей раздался шум снимаемой и разлетающейся по углам обуви. Андрюша вошел в кухню с пустой бутылкой в руках. Витька спросил:

- Нашел бутылку? Почему пустая?

- За батареей очень тепло, водка... ик... испарилась. Оставь салатика.

Витька пододвинул ему кастрюлю:

- На, внизу самый смак, почти одно шампанское.

- Ну что ж. За такой Новый год надо выпить шампанского из кастрюли. Меньшие емкости не годятся. Музка, есть трубочки для коктейля? Нет? Ну тогда я так.

Он обеими руками поднес кастрюлю ко рту и стал пить. Жидкость булькала в его горле и тонкой струйкой текла по подбородку на пол. Он думал, что потерял Музку навсегда.


Глава седьмая

В марте Муза родила дочку. Лукин взял отгулы и поехал в Москву. Он долго топтался перед дверью, обитой темно-красным дермантином. Многократно нажимал и отпускал кнопку звонка. Ему казалось, что за дверью он слышал шаги. Он положил цветы и пакеты перед дверью, пошел к лифту, хотел нажать кнопку вызова лифта, но передумал и стал спускаться по лестнице. В этот момент Ритка открыла дверь. Она высунула рыжую голову, нагнулась, подняла с коврика цветы и бросила на лестницу вслед Лукину.

- Дай ты ей хоть от родов отойти! - крикнула она. - Да и вообще: дай ты ей жить нормально! Тебя вся родня теперь вдвойне ненавидит, не только я! Совесть поимей.

- Рита, где она?

- Не твое дело. Ну прошу, отстань от нее. Хочешь, на колени встану?

- Не надо колени. Просто скажи, где она?

Ритка захлопнула дверь. Лукин посмотрел на разбросанные по ступенькам цветы и поехал в роддом.

В полукруглом окошке равнодушная пожилая регистраторша отвечала на вопросы по телефону. Лукин с трудом дождался конца разговора. Женщина в окошке не успела положить трубку, как телефон зазвонил опять. Она взяла трубку и поднесла ее к уху. Лукину пришлось всунуть в окошко голову:

- Пожалуйста, пожалуйста, хоть на минутку... Прошу вас... Как состояние Маруси Шульгиной?

- А вы кто?

- Как кто? Что вы имеете ввиду? Я отец. Да, отец.

Регистраторша долго смотрела в журнал, прижимая телефонную трубку к полной груди. Из трубки неслись неразборчивые вопросы, алеканье, потом короткие гудки.

- Вашу дочь уже выписали. - Женщина положила трубку и сейчас же привычно подняла ее. - Але?

Лукин позвонил Витьке:

- Ты не... Да, привет, привет. Ты... С чем поздравляешь? Ах да, спасибо. Сынок, ты не знаешь, где Муза? Дома? Дома ее нет. Позвонить? Так у нее нет телефона, как всегда. А кто может знать? Тетя Рита? Ну да, тетя Рита... Спросишь у нее сам? Я подожду твоего звонка. - Он ходил туда-сюда, держа в руках телефон. Витька перезвонил очень быстро. - Узнал? Не уз... Послала? Как это? Ну да, я понял...

Лукин достал сигареты и вышел через стеклянные двери на просторное крыльцо, перед которым тесно стояли машины. Он не знал, что делать. Возвращаться в дом к Ритке казалось невозможным. Он закурил и взял такси до трех вокзалов. Скоро он еще раз приехал в Москву.

Снег потаял еще не весь. Лукин, одетый по питерской моде - одновременно провинциальной и элегантной, подошел к детской площадке. Площадка имела форму правильного квадрата и была огорожена разноцветным штакетником.
Андрюша, шмыгая носом и глотая сопли, в легкой куртке качал коляску и сюсюкал с младенцем. Длинный серый шарф он несколько раз намотал на шею.

- Андрей, привет! Что ты тут...

- Здравствуйте, дядя Витя! Музка в детскую кухню побежала, меня за себя оставила.

- Так уж за себя...

Лукин положил цветы и пакеты на качели и взялся за ручку коляски. Андрюша продолжал качать коляску, не понимая его намерений. Лукин взялся за ручку обеими руками и Андрюша, наконец, отошел.

- Вы только с поезда? - спросил он, закуривая.

Лукин заглянул под козырек коляски.

- Меня на утреннем экспрессе уже все проводницы знают.

- Вы только такого Музке не скажите, - улыбнулся Андрюша. - Она серьезная.

- Да не до того теперь. Давно Муза ушла? - Лукин с удовольствием угукал малышке.

- Скоро вернется. Она всегда быстро возвращается. Я пойду, пожалуй.

Он ушел, а Лукин сразу расслабился, дурачась и кривляясь перед ребенком. Он не увидел появившуюся из-за угла дома Музу. А она, размахивая пакетами, подбежала к нему, целуя и ласкаясь. Лукин обнял ее одной рукой, другой продолжал крепко сжимать ручку коляски.

- Дядя Витя, вы только с поезда? Наверное, вас уже все проводницы знают?

- Ммм... Да ну их!

- Пойдемте скорее домой.

- А как же...

- Мамы дома нет.

- Что мы, школьники, что ли? - Лукин обрадовался и смутился.

- Пойдемте скорее. Мама придет скоро. - Она задорно прищурилась. - А я еще студентка, забыли?

- Не забыл. Это я всегда помню.

- А мне не забыть, как вы меня в гостиницу водили. У меня тогда живот уже был выше носа. Вот там над нами администраторы потешались! Так что лучше дома, пока мамы нет.

- А дочка уже нагулялась?

- Успеет, у нее еще все впереди. - Муза потянула Лукина за руку в сторону подъезда. - Пойдемте, каждая минута дорога.

- А тебе после родов уже можно?

- Да что вы все спрашиваете, мне до этого дела никакого... Ну скорей же!

Лукин восхищенно поцеловал Музу в лоб.

- Ты умна не по годам.

- Просто я с детства реалистка.

Лукин развернул коляску, направился к выходу и натолкнулся на Ритку. Она была в глянцевой красной куртке и без шапки. В рыжих волосах таял мокрый снежок. Лукин произнес мгновенно упавшим голосом:

- Рита, здравствуй.

Ритка, ничего ему не отвечая, пошла к дочери:

- Муза, скорей иди домой. Я врача вызвала, он уже должен подойти.

- Какого врача? Зачем?

- У твоей дочки сопельки, разве не видела? Рано ты с ней выходить на улицу начала. - Ритка подошла к качелям, взяла принесенные Лукиным цветы и пакеты и засунула в урну. - Опять здесь кто-то намусорил. - Ритка не уходила, дожидаясь Музу.

- С каких пор ты стала ее сопли замечать? Мама, иди домой.

- Нет.

- Мама, пожалуйста! Я тебя быстро догоню.

- Только очень быстро. - Ритка все же ушла.

Муза обняла Лукина.

- Все она выдумала про врача. Как вас увидела, так и выдумала.

Лукин засунул голову под полог коляски и радостно засмеялся оттуда:

- Муза, она меня погладила!

- У нее же ручки спеленуты, - Муза даже не улыбнулась.

- Она меня носиком... Видишь?

- Вижу. А сопельки в самом деле есть, - Муза достала из кармана перчатку и вытерла ею щеку Лукина. - Мама сейчас в поликлинику названивает, так что врач скоро будет, она не отстанет. С нее станется, она и скорую позовет. Помните, вы приезжали, а я после роддома спала без задних ног, и она вас не пустила? С ней не договоришься.

- Муза, когда ты ко мне переедешь?

- Дядя Витя, вы же видите, какая она еще маленькая. - Лукин молчал. - Ах вы гори мои луковые! Пойду я... - Муза обняла вцепившегося в коляску Лукина, пряча покрасневшее лицо в его пальто.

- Может, еще выйдешь сегодня? У меня поезд поздний.

- Сегодня мама и при пожаре меня из дома не пустит. Уходите, отдайте коляску.

- Довезу хоть до лифта.

- Не надо, дядя Витя. Мне надо поплакать, а то молоко пропадет. Уезжайте.

Лукин посмотрел на стебли цветов, торчащие из урны, оставил коляску, поцеловал Музу и пошел в сторону метро. Он не видел, что Ритка следила за ними, а если б увидел, то все равно ничего бы не понял. Ритка вышла из подъезда и направилась к Музе:

- Убрался наконец, слава тебе Господи!

- Я так и думала, что ты никуда не ушла, - Муза сделала равнодушное лицо. Ей не хотелось плакать при маме.

- Я боялась, что он уговорит тебя ехать к нему в Питер. Все это время сочиняла последнее слово на суде, почему я его убила. Как вспомню его бесстыжую рыжую морду...

- Это ты рыжая. А он никогда рыжим не был. Он темно-русым был. А сейчас... седой.

- Лысый ты хочешь сказать?

- Не наговаривай на него лишнего.

- А он что, в суд подаст, если лишнее наговорю? Тоже мне зятек нашелся! Если кого не люблю, так прицеплюсь и к тому, что он и не делал. Ты знаешь, что он ко мне клеился?

- Это обычное мужское дело - клеиться. И как, удачно?

- А это не твое дело.

- Я знаю, что ты злишься совсем не из-за этого. Ты сама такая, как о нем говоришь. А он не такой.

- Ну, положим, если я и такая, так это не обязательно, чтоб я ему симпатизировала. Даже наоборот, потому что все ясно понимаю. - Ритка увидела наконец музкины слезы и попыталась укротить себя. - Не клеился он ко мне, успокойся, это я до кучи, чтоб убедительнее... Ладно, о себе не думаешь, подумай о нем. Ему год-другой - и в тираж. Замучает он тебя бессильной ревностью. Человек стареет, сил лишается, а ревность не стареет. Она такая же, как в молодости. Откуда ему сил взять? И этих тоже? - Ритка кивнула в сторону коляски с ребенком. - А потом и себя замучает. Нет, вначале себя замучает, тебя уже потом. Хотя разницы в этом никакой. Никогда не думала, что скажу такое, но придется: если любишь его, то пошли его. И чем дальше... - Ритка увидел страшные глаза дочери и на ходу поправилась. - И чем раньше, тем лучше. - Но сдержать себя не смогла и добавила: - У него хоть время останется оклиматься перед смертью.

- Почему ты его так не любишь, мама? Он же хороший.

- Мы с ним во всем разные, совсем разные. Получается, если он хороший, то я плохая. Он хороший?

- Очень.

- А я плохая?

Муза не ответила ничего.

- Массад уехал. Андрею я теперь слова не скажу. Разве я плохая?

- Мама... А правда, что он к тебе... не клеился?

Ритка хихикнула:

- Да ты ревнивая! Какое тебе дело до того, что было, когда ты еще не родилась? Ты б его тогда бросила? - Ритка с удовольствием выдержала паузу в ожидании ответа. Решив, что Муза все равно не бросила бы Лукина, призналась: - Не было ничего.


Глава восьмая

Виктор проснулся от страшного сна. Это даже был почти не сон - до того явственно все ощущалось. Сначала он услышал шаги в коридоре, отчетливые грузные шаги, только Виктор не разобрал - по лестнице спускались или поднимались. Потом совсем рядом раздался голос: «Далеко ты забрался, еле тебя нашел. Почему про внучку ничего не рассказал?» Виктор открыл глаза: рядом с постелью маячила мужская фигура. Она еще долго не сливалась с сумерком комнаты.

С тяжелой головой Виктор встал, пошел на кухню и закурил. Никогда он не курил в такую рань, было без двадцати пять. Минут через десять зазвонил телефон. Из больницы сообщили, что - все.

- Как это все?

- Все. В четыре тридцать.
Виктор курил и для начала пытался хотя бы определить порядок действий:

- Командировку в Санкт-Петербург отменить и билеты сдать. Там же, на вокзале, купить билеты до Сборска.

- Оформить отпуск.

- Занять у начальства денег.

- Собрать вещи. Черную сорочку. Паспорт. Больше, вроде бы, ничего не нужно.

В метро спокойные люди заняты своим: читают, досматривают сны, улыбаются. Все правильно. В длинном офисном коридоре лицо набухает и краснеет, как помидор. Едва успеваешь скрыться за дверью. А в коридоре уже смеются. Все правильно. Каждый умирает в одиночку. Потом отпускает, и можно оформлять бумаги, отвечать по телефону и быть угрюмо-спокойным. Неожидано с кем-то в разговоре прорывается даже шутка. Смерть - это много бумаг, много денег и нелепое старание быть естественным.

В ночном поезде пассажиры возбуждены отъездом. Все правильно: уезжать из беспокойной Москвы приятно. Каждый умирает в одиночку. Каждый умирает в одиночку, каждый-умирает-в-одиночку, каждыйумираетводиночку... Поезд, набирая ход, мчался от Москвы через сырые весенние перелески, распаханные поля, гомон соловьев. Поезд мчался по звенящим мостам над реками с масляно-черной водой, по изнасилованным донельзя рельсам, под низким небом, набухшим, как дойное вымя. Была ночь, и поезд мчался во тьму.

Впервые Виктор приезжал в Староярск без удовольствия. Городок в одночасье перестал быть родным. Двухэтажный дом из серого кирпича казался пустым. Скамейки у подъезда удивляли своей невостребованностью. Хотя еще рано и холодно... Из первого подъезда вышел розовощекий Саша Топорков. Он спешил на работу, но остановился, увидев Виктора.

- Сочувствую, - он протянул крепкую руку. - Сам понимаешь - тут ничего не скажешь. На каком кладбище будете хоронить?

- Не знаю ничего... Хотя мама по телефону что-то про Красное говорила.

- Все хотят на Красном. Но оно уже переполнено. Оттуда скоро покойники вываливаться будут, как из контейнера. Вряд ли разрешат. Хотя твоего отца любили. Кладбище - оно же бездонное. Ладно, до встречи.

Виктор поднялся на второй этаж. К дверям квартиры школьники когда-то прибили ветеранскую звезду. Первоначально звезда была красной. Потом ее окрасили коричневой масляной краской, как и дверь. В доме был бардак. Разве что зеркала не забыли занавесить. Мама плакала на кухне. Напротив нее сидела незнакомая женщина со сберкнижкой в руках.

- Ой, сынок, наконец-то! - Потом перебивая себя: - Я выписала доверенность на Марию Николаевну, познакомься, она снимет деньги. Из банка звонили, сказали, что нашли такую сумму. Нет денег в городке...

- Денег снимать не надо. Пусть в резерве... Где отец?

Мама заплакала и выбежала с кухни. Ответила Марья Николавна:

- Хорошо, что вы приехали: надо кому-то распоряжаться. Отец в морге. Если деньги сегодня не снимем, завтра их уже не будет.

- А что надо?

- Во-первых, выбрать кладбище. Во-вторых, надо в педучилище - взять студентов и показать, где копать могилу. В-третьих, договориться со столовой о поминках. В-четвертых, отвезти гроб в морг и забрать отца. Похороны завтра.

Это был конкретный план, а с планом легче. То, что план неверен, выяснилось потом. Но тогда казалось, что Марья Николаевна, работающая в храме, знает, как все надо делать.

День был прохладным. Накрапывал дождь. Господи, как трудно выбрать место, которое навсегда. А на кладбище рядом с будущей могилкой камень с датой «1837 годъ». Все остальное съело время. Дел было много, времени мало. И во всех инстанциях:

- Сочувствую.

- Сочувствую.

- Сочувствуем.

Чиновница в управе тоже начала с сочувствия. А потом:

- На Красном нет места. Однако, учитывая заслуги вашего отца... Но на Красном только для одного, вы меня понимаете? Больше никого нельзя будет... Вы же знаете: одного гроба не бывает.

- Со смотрителем место согласовано. Да и... Пусть будет.

Морг — это одноэтажный блок из белого кирпича, стоящий поодаль от больницы. И в нем, оказывается, тоже есть окна, а на подоконниках стоят горшочки с геранью. Живые мирные цветы. Шесть студентов привезли гроб. Гроб сделали в мастерской педучилища. Преподаватель по труду был доволен своей работой. Один из студентов, контактный живчик, указал Виктору:

- Справа - морг судмедэкспертизы, слева - больничный. Вам нужно в дверь, которая слева.

Виктор угостил его сигаретой. Чуть помявшись, к открытой пачке потянулись остальные. В прихожей Виктор едва не споткнулся о носилки. На носилках лежал отец, прикрытый домашней простынкой, Виктор хорошо ее помнил. Трупная бледность и неподвижность лица, которое всегда было ярким и бодрым, поражали. Отец лежал на спине с чуть повернутой набок головой. По выражению мертвого лица читалось: «Витя, что ж ты так долго?».

Это была правда - он бессознательно откладывал встречу с отцом. Хлопоты были необходимы, но к отцу надо было идти сразу же. Никогда нельзя откладывать эту страшную встречу.

- Кто там? - Из кабинета вышел Саша Топорков. Он был паталогоанатом. Виктор только сейчас понял, почему Саша утром сказал: «До встречи».

- Я вещи привез...

- Будешь сам мыть-обряжать или как?

- Наверное, ты это сумеешь лучше.

- Но это не бесплатно.

- Конечно!

Саша назвал сумму и получил ее. Потом получил вещи: черный парадный костюм, новые туфли на толстой подошве, сорочку, белье. Саша с утра ждал Виктора. Если бы он получил гонорар утром, к приезду машины все было бы готово. А так он полдня просидел без дела, поругивая непутевых родственников покойного. Его кормила смерть, не оклад. И вот теперь Саша приободрился и энергично приступил к работе, которая, надо сказать, была не из приятных.

- Бери носилки, где ноги, - скомандовал он. Носилки были тяжелыми. Почему-то мертвый тяжелее живого. - Покури пока на улице. Находиться здесь запрещено.

Он покурил у входа. Студенты сидели на ступеньках и отвешивали друг другу подзатыльники. Утихомирились, увидев Виктора. Скоро вышел Саша и тоже закурил.

- Мой-то тоже недавно умер, - сказал он.

- А! Там был новый камень. Нам место определили рядом.

- Ты гляди! И жили вместе, и похоронены будут вместе. Потом сбегаю посмотрю. Заморозку будешь делать?

- Заморозку?

- Чтоб запаха не было. Впрочем, погода прохладная. Может, и так простоит. Но на лицо масочку сделай обязательно. Советую, сделай. Заморозь всего, это будет лучше. Отец от сердца умер?

- Острая сердечная недостаточность.

- Так всегда пишут, чтоб отмазаться. Долечивать здесь не умеют. Я тело помыл и побрил. Пока не одевал, потому что... Сейчас хоть и холодный, но май. Умер-то он в жару. Боюсь, запашок пойдет. Ведь домой повезешь. Может, заморозочку все-таки сделаем?

- Да.

- Тогда пойдем со мной.

- Это обязательно?

Да. Чтоб потом не сказал, что вкачал слишком мало. Пойдем. - Виктор в очередной раз понял, что нельзя оставлять отца одного - очень уж одиноким и жалким он выглядел на металлическом столе. Его тело было без одежды - совсем беззащитном было тело. - Садись вон там, у окна, там легче будет дышать. Вот формалин. Понюхай, это настоящий формалин. Он у нас дорогой, поэтому и процедура стоит недешево. Здесь четыре бутылки. Посчитай, чтоб потом чего не сказал.

Саша взял нечто вроде ножа и сделал на бедре отца надрез. Было удивительно, что тело на это никак не отреагировало. Показалось, что только теперь наступает настоящая смерть.

- Сахарок у отца был?

- Диабет?

- Ну да...

- Нет. Хотя нет - был в легкой форме.

- Да я по жирку это вижу.

Саша отрезал кусок плоти и бросил в таз. «Что он делает? Он на моих глазах режет отца, а я как будто все в порядке...» Виктор прислонился к холодной стене морга. Саша взял огромный шприц, почти насос, вскрыл бедренную вену и вкачал в тело первую порцию формалина. Лицо отца моментально преобразилось, стало розовым, почти живым. Только побрил его Саша плохо, на шее было много порезов.

- Все сосуды работают. Вон как приободрился. Красивый у тебя был отец. Сейчас будет как живой. - Резко запахло формалином. Саша надел марлевую повязку и спросил: - Глаза не режет?

- Нет.

- У окна хорошо. А мне как бритвой по глазам. - С Саши ручьем тек пот. Он трудился, наверное, час и все время говорил. Ему было явно скучно одному на работе. - Твой отец воевал - вон сколько штопок. Хорошие штопки. Врачи во фронтовых госпиталях наблатыкались, практики хоть отбавляй. Сейчас так штопать не умеют. Наверно, отец многих поубивал. Ну, те уже давно стали землей и воздухом. Я в морге один... ходячий, вот и надумал в одиночестве, что все, что нас окружает, состоит из покойников. Я уже ем без аппетита. Не могу смотреть на еду: вижу сырые органы и фасции. - Саша рукавом стер со лба гроздья пота. - Человек может долго пролежать. Но если какой орган болел, быстро начнет попахивать. Вот недавно Мопа у меня был... Помнишь Мопу?

- Конечно. Известный драчун. Гонял нас всех на танцплощадке.

- С виду здоровый-здоровый! А печенка отказала. Пропил Мопа печенку, цирроз у него. Он раздулся, как пузырь. А родственники на заморозку денег пожалели... Да не пожалели! - поправил он сам себя, - не было у них денег. И запашок пошел уже в морге. Потом весь дом пропах. Под гроб таз с водой подставляли, да что толку. - Саша был мокрый и усталый. - А если покойник здоровый, то и в жару постоит. Без заморозки вряд ли долго простоит, но может. К тому же важно, что он ел перед смертью, что в желудке осталось... От всего зависит запашок-то этот. Теперь буду одевать. У тебя свечечки, венчик и письмо с собой?

- Какое письмо?

- Что в руки покойнику вкладывают.

- Нет.

- В церкви купить можно, еще открыто. Беги, пока я буду одевать.

Отец значительно похорошел. Вид у него стал веселым. Ну, не веселым, а насмешливым, что ли. Будто он получил право насмехаться над всей этой возней на земле. Покидать отца не хотелось. Но в таких делах лучше не отступать от обычаев. Виктор пошел в церковь. Он слышал, как вышедший за ним Саша крикнул студентам:

- Кто тут покойников не боится? - Студенты бросились в рассыпную. Остался только контактный живчик. - Эй, вы, заносите гроб! - крикнул вслед убежавшим Саша. - А ты, самый смелый, пойдешь со мной.

«Итак, положение во гроб. Я это не увижу. Хоть что-то пройдет мимо».

В полутемном храме за столом со свечками и иконками сидела Марья Николаевна. Она выдала все необходимое и спросила:

- А читалка вам не нужна?

- Читалка? Кто это?

- Та, которая всю ночь будет Псалтырь читать над гробом.

- Нет, не нужна.

- Нет?

- Нет. Батюшка уже ушел?

- Да. Вот его телефончик.

Ноги уже не ходят. Морг далеко - на окраине городка. Надо спешить. Отец выглядел великолепно. Порезы на шее Саша ему припудрил. Правда, с каждым часом они проступали все явственней.

Студенты еле втащили гроб в квартиру — очень уж тесно в коридоре. Жить с таким коридором еще ничего, а вот помирать... Мама заголосила: «Васенька,Васенька!»

Дом ожил. В дом вернулся хозяин, и всем стало легче. Отец в гробу был торжественным и немного ироничным. Мама постелила себе на диване, чтобы последнюю ночь провести рядом с мужем. Она задумчиво сидела у гроба и гладила отца. Порезы после бритья на его шее и подбородке стали очень отчетливыми. Мамино лицо в морщинах было похоже на сухую растрескавшуюся землю. Она говорила, не заботясь, слушает ли ее Виктор:

- Смотри, какой отец красивый. Он и сейчас красивый. Я-то в сравнении с ним... Поэтому ревновала и скандалила. Бабы на него вешались. В больнице мы всю жизнь вспомнили. Как заново все пережили. После войны ему все казалось маловажным. Он говорил: «Вот она, жизнь - милая жена, кастрюля с картошкой, по праздникам колбаска. Я домой быстрее с работы бегу, если Витька из Москвы колбаски привезет…» А когда за окном больницы липа распустилась, он сказал: «Как я хочу жить! Ходить по городу, на дачу. И смотреть, как сады цветут, речка бежит... Ничего больше мне не нужно».

Утром, проснувшись, Виктор не сразу понял, что все происходящее — правда. Потом было много таких пробуждений. Мама до сих сидела у гроба. Виктор взял пакет, скомкал его, сунул в карман брюк и стал обуваться.

- Ты куда, сынок? - спросила мама.

- На могилку. Надо земельки набрать. Священник посоветовал.

- Сходи, сынок. Некому, кроме тебя. Даже помолиться некому. Ой, подожди! - Мама достала из кармана носовой платок и развернула его. - Вот часы отца. Они у него еще с войны. Теперь носи ты.

Виктор положил часы вместе с платочком в карман черной сорочки. Она висела на стуле, дожидаясь его возвращения с могилки. Виктор думал: «Отец верил в молитву матери. Теперь мама верит в молитву сына. А где все это взять? В такие дни внутри как бы и нет ничего. Наверно, именно это имел ввиду отец, когда говорил, что в лагерях никто не верил. Он с выжженной душой жил восемь лет. Ожил только потом. Говорил, что сперва что-то булькнуло в памяти. Пока не булькает ничего».

Утро было хмурым, слегка накрапывало. Смотритель на кладбище его успокоил: «Так всегда - небо чуть поплачет по покойнику, а потом все образуется». Могила была вырыта между склепов - крепких подземных домов из красного кирпича. Земли было мало, в основном битый кирпич. Еле удалось набрать полпакета рыжей землицы. Виктор немного удивился: могила была вырыта совсем не там, где вчера указал смотритель. Но он не придал этому значения. Он сломал прут и измерил им ширину могилки. Длина была достаточной, а вот ширина... Дома, стараясь, чтобы его беспокойства не замечали, он приложил прутик к гробу. Оказалось — впритык. Он надел черную сорочку и вышел покурить во двор.

Со стороны улицы, ведущей к кладбищу, показалась взволнованная Марья Николаевна. «Лишь бы не сказать «Доброе утро», - подумал Виктор. Когда женщина подбежала к нему, он все-таки сказал:

- Доброе утро... - и осекся.

Она не заметила нелепости приветствия и зачастила:

- Я в милицию пойду! Представляете, Топорковы вчера закопали нашу могилу!

- Как! Я был там сегодня, могила есть.

- Они новую вырыли, подальше от своей.

- Зачем?

- Чтоб самим ложиться со своим отцом. Они никакого права не имеют на Красное кладбище. Я пойду в милицию.

- Смотритель знает?

- Он им сам помогал копать и закапывать. Нам уже не успеть вернуть могилу на место.

- Хороним в новой. В принципе, она почти там же. Все разборки отложим на потом. Маме ничего, пожалуйста, не говорите.

- Все равно я это просто так не оставлю

- Потом, потом.

Окна в квартире Топорковых были плотно занавешаны. Никто из их семьи не показывался во двор несколько дней.

А сейчас священник, расставляя на столе у гроба иконы, попросил убрать медали:

- Святые изображения не могут стоять рядом с безбожниками, - он кивнул на чеканные профили Ленина и Сталина на медалях.

Подушечки с медалями Виктор сложил на подоконник. Орден Славы за Ясско-Кишиневскую операцию блестел за тюлевыми занавесками. Виктор слышал, как Марья Николаевна извинялась перед священником:

- Батюшка, простите! Забыла их предупредить о медалях.

- Пустое, - очень тихо ответил священник.

- Мой грех, мой, - не унималась женщина. - Медали ведь за убийства!

- Не о том говорите, - шептал священник, надевая епитрахиль. - Спаситель был распят с разбойником, который только на кресте покаялся. Думаете, он в храм ходил? Нет, он грабил и убивал. Но ему было сказано: «Сегодня же будешь со Мной в раю!» Первый в рай вошел разбойник, Марья Николаевна. А новопреставленный...

Его шепот стал неразборчивым.

Служба была рассчитана по минутам: в два вынос тела. Священник читал отчетливо, и слова молитв были самыми нужными в тот момент словами. А потом он вдруг запел:

Дети мои, не забывайте меня.
Внуки мои, не забывайте меня.
Родные мои, не забывайте меня.
В молитвах своих поминайте меня.

Стихи были такими простыми и понятными, что все — мужчины и женщины, бывшие в комнате, заплакали. Священник пропел стихи три раза. На улице было пасмурно, в комнате горел свет, периодически гаснущий по неясным причинам.

Четыре молодых преподавателя педучилища подняли гроб. Священник спускался по лестнице первым и пел. Когда вышли на улицу, грянул духовой оркестр. После тишины в доме это показалось невыносимо громко. Все вздрогнули, и женщины заплакали еще раз. Двор был заполнен людьми. Отца все-таки многие любили.

Гроб поставили в кузов машины с откинутыми бортами. К кабине были прислонены сосновые ветки с красно-черными лентами. Ленты были аккуратно расправлены, надписи читались хорошо. Потом они немного сбились при тряске. Машина поехала по улицам, которыми отец всегда ходил на работу. У здания педучилища машина с минуту постояла. Мама шла, еле успевая за машиной. Когда машина увеличивала скорость, ей приходилось бежать. Виктор шел один.

Потом было тесное кладбище, короткий, почему-то необходимый митинг - слова, которые не запомнились. Было заметно, что выступавшие говорили, на самом деле, о себе. Виктор слышал не их, а тиканье отцовских часов в кармане сорочки. Часы исправно шли много десятилетий, хотя время у отца отобрали давно, еще в доме богатого румына.

Страшные, некрасивые усилия оттащить маму от гроба: «Не прикасайтесь ко мне! Не прикасайтесь ко мне! Васенька! Ва-а-асенька!» Удары молотка по гвоздям, предварительно вставленным в крышку гроба. Два молодых преподавателя опускают в кирпичную могилу гроб на длинных полотенцах. У каждого по горсти кладбищенской земли. Студенты с лопатами готовы к работе. Шепот Марьи Николавны: «Теперь уходите, сейчас начнется стук, это ужасно». Земли мало, поэтому быстро по крышке застучали битые кирпичи.

Наступила смерть. Но из покинутой могилы, казалось, минуя уши прямо в душу несется: «Родные мои, не забывайте меня!»

Часы в нагрудном кармане отстукивали время. Чужое для отца время. Отец не имел никакого отношения к этому времени. Виктор вынул часы из кармана и застегнул на запястье ремешок. Рука была рыжей от кирпичной крошки. Пылинки были как секунды - сухими, жестковатыми, неуловимыми и просыпались сквозь пальцы.


Глава девятая

А потом пришло жаркое лето, и Муза сдавала выпускные экзамены, и, конечно же, не переехала к Лукину.

Андрюша в шлепанцах на босу ногу катал туда-сюда коляску по детской площадке и оглядывался по сторонам. Из постоянного московского гула выделился гул легковушки, потом явственно раздался визг тормозов. Сияющая Муза вбежала на детскую площадку. Она чмокнула Андрюшу и заглянула в коляску.

- Все! Последний сдала! - Андрюша попытался обнять ее, но она скинула со спины его руку. - Если б не ты, ничего б не сдала!

- Сдала бы. Ты все серьезно делаешь.

- А кто б с дочкой оставался? Некому, кроме тебя. А так пришлось бы с собой таскать и в коридоре ее... Видела раз такое.

- Когда выпускной? Возьмешь меня?

- Да как же... Куда дочку дену?

- С собой возьмем! - Андрюша засмеялся. - Тете Рите оставим.

- Как же! Так она с ней и останется.

- Так и останется. Я попрошу.

- Что-то ты чересчур самоуверен.

- Тетя Рита сейчас исполняет все мои желания. Как старик Хотабыч. Иногда мне даже не по себе.

- Видно, я с подготовкой к экзаменам переуредствовала. Ничего не заметила.

- Я знаю, почему она так делает.

Муза перестала улыбаться.

- Ах вон она теперь как делает!

- Я понимаю, чего она хочет. Я б на нее наплевал... Извини, не так сказал. Мне все равно, чего она хочет. Но я хочу этого же.

- Да все я вижу, Андрюша.

- Давай поженимся. Мы же с тобой когда-то хорошо жили.

- Не знаю...

- Давай скорей поженимся. А то ты опять кого-нибудь родишь. И тетя Рита тебе житья не даст. Не надоело? Думай давай.

- Я уже давно подумала.

- И?

- Принеси мне сигарет, пожалуйста.

- У меня есть, - Андрюша достал пачку сигарет.

- Я такие не курю, ты знаешь. Ну сходи, ну пожалуйста!

- Я мигом! Тут за углом табачка... Стой здесь и никуда не уходи.

Муза дождалась, когда он скроется за углом, и достала мобильник. Ей подумалось, что это чуть ли не первый случай, когда телефон нужен и он на месте.

- Алло, дядя Витя? Можете говорить? Сдала, все сдала на отлично! Спасибо. Выпускной двадцать второго... Нет, не приезжайте. Нет, я вас не стесняюсь, не выдумывайте. Я с Андрюшкой пойду... С дочкой мама побудет. Еще не согласилась, но согласится обязательно. Нет, слон не сдох. И вообще еще ничего не случилось. Вы меня слышите? Не молчите. Если вы хоть раз подумаете, что я вас разлюбила, то я вас убью. Даже по телефону вижу, что вы улыбаетесь. А я не фигурально, я серьезно. Не шутите, когда с вами не шутят... Сами во всем будете виноваты. Счастливо! Обязательно дочку поцелую.

Подбежал Андрюшка с пачкой сигарет. Похоже, что конец разговора он слышал.

- И что надумала?

- Ты все слышал? - Андрюша кивнул головой. - Тогда зачем спрашиваешь?

- Потому что он уже знает, что все проходит.

- А я, получается, еще нет?

- Да ладно, Музка, все ведь видно. Ты серьезная, а страсти вокруг - в общем-то, дурацкие.

- Ничего себе дурацкие!

Андрюша вскрыл пачку сигарет. Целлофан с фольгой он смял и спрятал в карман шорт.

- Курить-то будешь?

Муза потянулась была за сигаретой, но отдернула руку:

- Нет.

- А я знал, что ты просто позвонить хотела.

- Да, Андрюша...

Глава десятая

А Лукин в это время был уже в Москве. Он выходил из здания Ленинградского вокзала, когда Муза позвонила ему с детской площадки. Сперва он радостно заорал:

- Музка, привет! Да, говорить могу, с тобой я все могу. Как экзамены? Все сдала? И даже на отлично? Ну ты девушка серьезная, другого не ожидал. Поздравляю. Когда выпускной? Послезавтра? Я приеду, я уже... - Но он не успел сказать, что он уже приехал. - Что, лучше не приезжать? Ты... Ты меня стесняешься? Ах с Андрюшкой... А дочка с кем останется? Мама? Что с ней случилось? Неужели слон сдох? Что молчу? Да нет, вроде, не молчу. Все-таки любишь? - Лукин блаженно заулыбался. - Не надо меня убивать. Поцелуй дочурку.

Лукин потоптался у дверей вокзала, он не знал, что теперь делать. Зачем-то дернулся в сторону билетных касс, услышав объявление по громкой связи: «Уважаемые пассажиры! Скорый поезд «Москва-Санкт-Петербург» подан под посадку к третьей платформе, четвертому пути. Повторяю, скорый поезд...» Решил позвонить Витьке:
- Сынок, привет! Я уже в Москве... Едешь встречать? Опять едешь встречать? Да не стоило бы... Скоро будешь? Тогда жду, сынок.

Очень скоро, играя ключами, подошел Витька:

- Ну что, к Музке на Варшавку?

- Да нет, сынок...

- Что так? Слон сдох?

Лукин кисло улыбнулся неожиданному совпадению:

- Я вот что... Я сегодня не к Музке...

- Вот те раз!

- Я сегодня к тебе приехал.

- Здоровско! Тогда поехали скорей на дачу, пока пробок нет. Папка... - Витька погладил Лукина по спине.

- Тебе в институт не нужно?

- Сегодня диплом защитил. С институтом меня больше ничего не связывает.

- Поздравляю! Значит, и повод есть. Как быстро все проходит...

- Быстро проходят всякие глупости.

- Наверное... Получается, чем жизнь глупее, тем быстрее.

- Это ты как-то философски! Не соответствует моменту.

Из здания вокзала до них донослось: «Уважаемые пассажиры! Во избежание террорестических актов...» Уличный шум съел конец объявления. Витька взял дорожную сумку Лукина, которая стояла между ними.

- Пока на вокзале, надо бы билеты обменять. Подождешь немного, сынок?

Витька поставил сумку на асфальт.

- Значит, все-таки не ко мне приезжал? Вы поссорились?

- Нет. Еще нет... Извини, я оговорился: надо взять обратный, а не поменять. В последнее время часто приходится корректировать планы, вот и оговорился. К тебе я приехал, к тебе.

- Да ладно, папка, я не обижаюсь. Привык, знаете ли, за многие годы.

- Прости меня, сынок.

- Я же сказал, что не обижаюсь, папа. А то, что у тебя жизнь по кругу все норовит... Так это не беда. По кругу, все-таки, не вниз. - Витька поднял сумку, в этот раз решительно. - Ну что, поехали? Обратный потом возьмешь, сейчас с билетами не трудно.

- Да, конечно. Только по дороге давай в магазин заскочим.

- Антигрустина взять хочешь?

- Его, родимого. Его... Я бы уже прямо в машине накатил.

- Может, все-таки отвезти тебя к Музке?

- Знаешь, она до сих пор ко мне на «вы».

- А ты ее просил перейти на «ты»?

- Еще бы! Только без толку, сбивается. А дядей Витей...

Витька заулыбался:

- Даже ночью называет?

- Типа того.

- Давай все же на Варшавку.

- Да нет, сынок. Знаешь, есть время любить, а есть время ненавидеть. Для «ненавидеть» время не кончается, как оказалось. А вот время для «любить» проходит.

- Ты себя с тетей Ритой не сравнивай. У вас все по-другому.

- Видно, у всех все одинаково. Но антигрустину надо побольше.

К машине они пошли молча.

Ничего не изменилось на даче. Даже корыто висело на веранде на прежнем месте. Только на грядках растения росли в ином порядке. Витька следил за севооборотом.

- Редиска у тебя уже зацвела, сынок, - сказал Лукин, рассматривая посевы.

- Она торпливая. Лишь бы семена дать, а дальше хоть травой зарасти. Общий закон.

- Думаешь? - улыбнулся Лукин.

- Думать не надо. По всему видно.

- Как у них все прямолинейно.

- Имел бы огород, все бы раньше понял.

- Ладно, хватит философствовать, давай делом займемся, - сказал Лукин, доставая водку из пакета.

Они выпивали на веранде и закусывали редисками. Редиски были темно-розовыми с белым верхом. На некоторых плодах виднелись коричневые извилинки, проделанные огородной живностью, и Витька коротким ножом срезал их и выкидывал на тарелку. Срезанные места на редисках были белыми и сочными. Было вкусно.

- От водки не только наркотический эффект, - сказал Лукин. - В водке есть еще философский аспект.

- Вот же как! Предчувствовал что-то такое, - сказал Витька, наполовину наполняя рюмки. - Всегда отчего-то казалось, что бутылка стоит хорошей книги. Они даже в одной ценовой категории. А для афоризма рифма не обязательна.

- Хорошо, вот тебе афоризм без рифмы: в каком-то возрасте молодая девушка и красивая — синонимы.

- Это ты о Музке?

- Совсем нет! Из окна твоей машины поглядывал вокруг и думал. А Муза - необыкновенная. Ей даже красивой быть не обязательно, до того она необыкновенная.

- До сих пор она для тебя такая необыкновенная?

- Так это ее суть, это не косметика. А вот у меня нет... Главное, чего у меня нет, так это времени. - Лукин помолчал. - Помнишь Федора Кузьмича?

- Это старикан, который тебе комнату в Медведково сдавал? Конечно, помню. Скептик еще тот.

Лукин засмеялся. Ему нравился сын. И еще он знал, что сын тоже любит его. Он погладил Витьку по спине, с удовольствием ощущая ладонью его крепкий хребет.

- Да. Философия жизни у Федора Кузьмича простая. «Может, к счастью иль к несчастью — истина проста...» Знаешь эти стихи?

- Шпаликов?

- Шпаликов, да. Как-то я был в Москве и имел время заехать в Медведково к Федору Кузьмичу. Заехал.

- Ну и как он поживает без тебя? С порога за бутылкой послал?

- Да у меня с собой все было. Только он сейчас никак не поживает.

- Вот те раз! - Витька поставил на стол поднятую было бутылку, не налив водки.

- Соседка рассказала, что он так и не смог найти жильца. Наверное, и не искал. А ему кто-то был нужен, как костыль, что ли... - Витька все-таки налил водки. Лукин скаламбурил, чувствуя, что перебирает: - Вот и я съехал от него и тоже перестал быть жильцом.

Витька водкой даже поперхнулся.

- Папа, ну и шуточки у тебя! Ты же еще совсем молодой!

Лукин чувствовал, что он раскис, слабеет духом и что у него краснеет лицо. Он быстро выпил водки. Но сдерживать себя он уже не мог.

- Молодой-то молодой. Только больше ничего не будет.

- Ты опять о... А почему это?

- Просто не успеет. - Они помолчали. - Может, в Староярск съездим? Бабушка там одна.
- Мне выпускной отгулять надо. Она про внучку еще ничего не знает?

- Скажу...

Мама в одиночестве никла от горя. Там, где раньше была половина ее жизни, теперь зияла пропасть. Будто полдома провалилось в тартарары. В день приезда они с мамой сидели в большой комнате перед телевизором. Мама спросила:

- Ты знаешь, как мы с ним познакомились?

Виктор присел рядом и обнял маму. Конечно, он знал, как они познакомились. Этот рассказ повторялся не раз, и он знал его наизусть. Он представил маму студенткой. Ее студенческая фотография, сколько Виктор себя помнил, всегда стояла на пианино. Мама на ней была в матроске.

- Не могу говорить, слова забываю, - вздохнула мама. - Сынок, принеси мой дневник.

Виктор достал из шкафа обычную школьную тетрадку. Сверху лежала пачка «Казбека». Отец давно не курил, папиросы держал для гостей. Виктор отодвинул «Казбек» вглубь полки и услышал, как стучат мундштуки папирос об картонные стенки и шуршит высыпавшийся табак. Мама надела очки, тут же сняла и отдала тетрадку Виктору:

- А читать, оказывается, не могу тем более. Почитай сам, это где-то в середине.

«Святые люди, - подумал Виктор. - Мне бы в голову не пришло свой дневник даже издали показать кому-либо». Скрепки в тетрадке давно отвалились, мама сшила ветхие листочки нитками. Тетрадка была тонкой и не вся исписана. Все читалось хорошо, у мамы был отличный почерк. Почерк со временем почти не изменился: остался почти школьным. Число и месяц она писала посреди строки. Года пришлось реконструировать. Некоторые фразы надо было додумывать - дневник был начат еще ребенком. Личным дневником тетрадку назвать было трудно. Ничего интимного в нем не было. События, которые происходили, наверное, казались такими огромными, что личное представлялось несущественным. Виктор читал не все подряд.

Двадцать первое августа (1941 года, г.Плесков — Виктор восстановил дату по содержанию записи).
Нам дали две подводы. Другие эвакуированные возмущались. Говорили, потому что для семьи предрика. А мачеха сказала, потому что восемь детей. Лучше бы пешком. Мачеха закрыла дом на замок. На калитку тоже повесила замок.

Виктор когда-то заглядывал в эти записи. Без рассказов и комментариев родителей они были малопонятны. Перед глазами замелькали картинки войны. Короткие фразы дневника были только отправными точками для картинок. Вот перед глазами мелькнула девочка, стыдящаяся двух подвод, которые везли их вещи к эшелону. Некоторые семьи не смогли эвакуироваться. Возмущение казалось справедливым, и стыд был понятен. Но ведь и семью председателя райисполкома нельзя было оставлять в оккупации. Совершенно ясно, что ждало их по приходу немцев.

Четвертое сентября (1941).
В Борихино выдали фуфайки, одеяла и чайник. Борихинский дед увидел нас с вещами и показал на старую березу. Сказал: «Немцы придут и на этом дереве вас всех повесят». Мачеха приказала никому не говорить, что отец коммунист. Еще чего! Мимо березы проходить страшно. Мы ее обходим.

Когда-то Виктор поинтересовался дальнейшей судьбой этого страшного деда. Мама не помнила. Сказала, что он исчез. То ли на него кто-то донес и его убрали, то ли он сам понял, что немцев не дождаться и лучше молчать в тряпочку. Наверное, у деда имелись причины быть злым: не из пустой сварливости он радовался возможному приходу немцев.

Восьмое ноября (1941).
В поле искали невыкопанную мерзлую картошку. Дома выдавливали слизь из кожуры и варили. Сваренное было твердым.

Мама каждое утро ходила за молоком в райцентр Сипягино. На их семью выдавали по два литра молока. Иногда давали крупы и комбижир. Маме было странно получать продукты в магазине и ни за что не платить. Она даже не помнила, что где-то расписывалась. Раз ухажер из местных ее толкнул, и она пролила молоко. Пришлось подсыпать снега: мачехе не объяснишь. Мама, когда что-то неладилось, напевала:

Как сипягински ребята
Издали как короли.
Подойдут они поближе -
Настоящи кобели.

Двадцать восьмое ноября (1941)
Приезжал папа. Он ждал на крыльце школы, пока шел урок биологии. Учитель — эвакуированный профессор из ЛГУ. Буду поступать только в ленинградский институт. Папа ждал на крыльце и дремал, прислонясь к стене школы. Он танкист. Потом пошли с ним к мачехе. Папа шутил, что дети у нас в семье трех родов: «мои», «твои» и «наши». Мачеха еду делит всегда поровну. Я папе это сказала, хоть он и не спрашивал. «Нюра, по-другому сейчас не выживешь, злой ты или добрый. Она понимает».

Мама говорила, что в школе преподаватели были по всем предметам. Наверное, эвакуированных было слишком много, и надо было их чем-то занять.

Пятнадцатое июня (1942, Плесков).
Вернулись из эвакуации! Конечно, замков не было ни на калитке, ни на доме. Могли бы вернуться раньше - Плесков освободили еще 21 января. Но из Борихина не отпускали, пока занятия в школе не кончились. Город после немцев испуганный и грязный. Вымыли дом. Алька Безверхова не уезжала. С фашистами не боролись. Алька сказала, что немцев почти не было и не с кем было бороться. Начальство было из горожан, все друг друга знали.
Ходили купаться на озеро. Когда шли по лугу, появились немецкие самолеты. Мы спрятались в ивняке, а Алька не пряталась. Она сказала, что немцы с самолетов уже по детям не стреляют. И правда - не стреляли. Наверное, стали беречь патроны.

Видно, маме помнилось, как несколько раз бомбили эшелон с эвакуированными. Виктор пытался определить маршрут эшелона, но точными были только пункт отправления - Великие Луки и пункт назначения - восточный район Калининской области.

Шестнадцатое июня (1946, Плесков)
Мачеха мешает готовиться к выпускным экзаменам. Папа демобилизовался и опять предрик. Он больной и быстро устает. Лицо у него такое же желтое, как золотые часы, которые он никогда не снимает.

Виктор представлял, как экономная мачеха, не говоря ни слова, заворачивала фитиль керосиновой лампы. Деду не хватало сил навести в семье порядок. Мама мечтала уехать учиться в Ленинград.

Двадцать первое июля (1946, Ленинград).
На вокзале спросила милиционера, как попасть на Загородный проспект. В подворотне смуглые люди продают грецкие орехи поштучно. Дорого. Тетя Поля глухая. Вместо звонка у дверей лампочка.

Мама привезла с собой картошку, морковку, лук и курицу. Курица в дороге протухла. Тетя Поля (сестра мачехи) выкинула ее в окно, а вечером они пошли искать курицу. Нашли только дохлую кошку. Дворы еще были грязными и захламленными. Тетя Поля вспомнила, что в блокаду во двор из окон выбрасывали умерших. На другое сил не было. Когда ее муж умер, она сделала, как все. Они потом вдвоем много раз ездили на кладбище, к общей могиле. На холмике стоял самодельный крест из елки с неочищенной корой. Тетя Поля искала на нем фамилию мужа и никогда не находила. Она отдирала от креста кусок коры и писала фамилию без инициалов. Никогда не забывала брать с собой химический карандаш. После кладбища их губы всегда были синими от этого карандаша.

Первое сентября (1946, Ленинград).
Поступивших на биолого-почвенный факультет ЛГУ поздравил сам ректор - Александр Алексеевич Вознесенский. Он представителен, густые волосы зачесаны назад. Он такой умный, что я чуть не заплакала от восторга.

Наконец появилась известная фамилия - Вознесенский. Собственно, из-за него и его брата Николая родиной Виктора Лукина стал южный город Староярск, а не Плесков или Ленинград. Виктор пролистал несколько страничек дневника.

20 апреля (1949, Ленинград)
На заседании партийно-комсомольского актива стоял вопрос об исключении Вознесенского из партии. Все молчали. Я вышла на трибуну и сказала, что знаю Александра Алексеевича как честного коммуниста и прекрасного преподавателя. Больше никто не выступил.

Потом в коридоре Вознесенский проходил мимо мамы. Она развернулась к нему, мечтая поговорить с человеком государственного масштаба, и заранее улыбалась. А он прошел мимо. Только глаза на нее скосил, даже голову не повернул. Сказал очень тихо: «Воробьева, спасибо». Он шел один. Раньше за ним всегда был хвост из деканов и других официальных лиц. Виктор представлял, как обидилась мама, хотя дело было только в том, что Вознесенский боялся утянуть ее за собой в пропасть, которую он уже ясно видел перед собой. Недавно, в марте, его брат Николай был снят со всех постов и выведен из Политбюро ЦК. Летом Александра Алексеевича тоже ожидал арест. Неизвестно, были к нему вопросы на предмет Воробьевой, получил ли он за нее на допросах лишние побои, вспоминал ли он сам когда-либо наивную девушку? О братьях Вознесенских мама долго ничего не знала.

1 августа (1952, Плесков)
Утром приходил красивый молодой человек, представился Василием Лукиным и спросил полковника Воробьева. Странно: папа давно уже носит пиджак.

Виктор этот день представлял так. Мачеха крикнула:

- Пусть у нас подождет!

Она в любом молодом человеке была готова увидеть жениха для падчерицы. Маме было стыдно. Она была в то время аспиранткой и считала, что ее удел - только наука. Наверное, Василий и дед обнялись при встрече. Дед за ужином был очень разговорчив, Василий больше молчал. Они вспоминали войну и людей, которых знали оба.

- Родькин стал большим человеком, - рассказывал дед. - Книги пишет.

- Я давно знал, что он писатель, - ответил Василий. Дед насторожился:

- Надеюсь, ты его искать не собираешься?

- Искать не буду.

- Ну и правильно, что все забыл.

- Я ничего не забыл. Просто искать не буду.

- Хоть так. Да! Вот твои часы, - дед снял с руки золотые часы, с которыми никогда не расставался. - Всегда думал, что у меня что-то есть для тебя, если встречу. - Василий отрицательно покачал головой, но дед крикнул: - Не сметь отказываться!

- Есть не отказываться, - Василий неумело надевал часы. Мама помогла ему застегнуть ремешок, мачеха ее подзуживала.

- Ты их помнишь? - спросил дед.

- Хорошо помню. Радовался, что они вертухаям не достались. Спасибо.

- Часы правильные, - сказал дед. - По ним в Плескове время сверяют. Перед сном пройдись, проветрись. Нюра, покажи Василию город.

Они гуляли, и так получилось, что мама без вопросов все рассказала о себе. Она чувствовала, когда Василий слушает особенно внимательно. Ей казалось, что биология будет для него темным лесом. Она даже пыталась объяснить некторые термины, когда речь зашла о генетике. Но он кивнул:

- Знаю. Мендель, дрозофилы, зиготы.

Мама удивилась:

- Вы так долго были оторваны от... от научных источников, - ей в разговоре с человеком со сложной судьбой приходилось подыскивать нужные слова. - Откуда вам известно?

- Слушал некоторые профессорские дебаты.

- И все понимали?

- Не все, - он улыбнулся. - Но все понятно, когда самому рассказчику все понятно.

- Много видели... рассказчиков?

- Достаточно. Не один вуз можно было укомплектовать.

- Видно, никто за них в свое время не заступился. А ведь можно было отстоять. В нашем университете одна принципиальная студентка спасла очень хорошего ученого. Вознесенского.

- Александра Алексеевича?

- Как? Разве он... оказался с вами?

- Вы ничего не знаете? Его убили вместе с братом.

- Кто убил? - мама была поражена.

- Применили высшую меру по Ленинградскому делу. Ради них вышку вернули. Поэтому нам про это дело все было известно. Студентка доучилась?

- Да...

- Видно, тогда им нужен был другой калибр.

Мама на «другой калибр» обидилась. Домой они вернулись молча.

12 августа (1952, Плесков)
Василий живет в Сашиной комнате. Брат после операций уже не встает. Василий ему помогает. Папа хлопочет по его трудоустройству. Село, в котором Василий родился, недалеко от Плескова. Он туда ездил и видел брата Борю и сестру Антонину, которые «расплодились не хуже дрозофил». Теперь собирается разыскать и навестить братьев. Мачеха ему рада. С папой сегодня был серьезный разговор.

Этот разговор пересказывался неоднократно в разных вариантах. Скорей всего, дед как бы между делом спросил маму о Василии. Она ответила, что он при необыкновенной чуткости бывает очень нетактичен. Дед попросил прояснить, и мама рассказала, как он обидел ее «не тем калибром». Слово за слово, и пришлось все выложить про выступление на собрании по исключению Вознесенского. Раньше мама об этом молчала: во-первых, чтоб не хвастаться настоящим поступком, во-вторых, она чувствовала, что огорчит деда. А он:

- Ты что, на Соловки захотела? Чтоб больше никогда... Слышишь, никогда и нигде чтоб больше не выступала! - Дед не кричал, он шептал, даже шипел.

- Разве я была не права?

- Так. Ни в какой Ленинград... Ни в какую аспирантуру ты не поедешь. - Дед хорошо знал, что процессы по Ленинградскому делу еще шли. - Тебя, кажется, после университета в Староярск приглашали? В педучилище?

- Да. Но я хочу заниматься научной работой. Да и время уже прошло, не ждут меня в Староярске.

- Специалиста с университетским образованием ждут всегда и везде. Аспирантуру закончишь заочно. В Староярске у меня знакомый, он поможет.

- Но, папа...

- Нюра, я тебя никогда не учил держать язык за зубами. У самого не всегда получается. Ты знаешь, каково ощущать, что ты дорогому человеку ничем не можешь помочь? У меня с Василием такое уже было. Так что без разговоров: в Староярск.

Дед ругался редко. Тогда ругался.

10 декабря (1952, Староярск)
Приехал Василий Лукин и сделал предложение. Я написала папе, что Василий мне нравится, но его биография не без вопросов. Папа ответил, что если бы он не был уверен в Василии, то никогда бы и не дал ему мой адрес. Они вместе воевали, и после войны Василий, в отличие от некоторых, не изменился. Так что дело за мной, а он «за». Мы расписались, Василий из «Дома колхозника» переехал ко мне, и мы поужинали. Вот такая была у нас свадьба.

Дальше шли записи о хлопотах по реабилитации отца после двадцатого съезда. В дневнике не было даже вымаранных слов и строк. Все интимное не упоминалось вовсе. Наверное, это была своеобразная самозащита. Люди оставались людьми, но каким образом и что при этом чувствовали - надо было только догадываться.

Виктор вышел к скамейке у подъезда. Он курил, задумавшись глубоко. Вдруг кто-то тронул его за плечо. Виктор вздрогнул и услышал:

- Не бойся! Это я - кладбищенский вор.

Саша Топорков так и остался круглолицым, разве что нос вытянулся.

- Ты о чем? А! Да я уже забыл...

- А я не забыл. - Саша ухватился за спинку скамьи и неуклюже сел, вытянув в сторону правую ногу.

- Что так?

- Да хана мне, хана! Я уже тогда есть не мог: тухлый ливер мерещился в тарелке. А лечить здесь не умеют. Это нигде лечить не умеют. - От него шел неприятный запах. Виктор старался не дышать. - Формалин крадешь - для себя. Значит, и место на кладбище тоже... Знал же: одного гроба не бывает, себе же рою! Эта дрянь к нам как-то через мозги приходит.

- Ты просто впечатлился и переволновался. В областной был?

- Не нужны мне врачи, я сам врач. Ладно, докурил и иди. Я один на солнышке погреюсь. Там-то холодно. Я там уже бывал - в своей могилке.

- Да брось! Если б что серьезное, ты давно б там прописался. Эта дрянь в твоих мозгах, сам же сказал. Тебе в рай еще рано.

Про внучку маме Виктор так и не сказал. Каждый раз казалось не вовремя и неуместно. Господи, как мы живем! Нераздельно, но и не слиянно.
Глава одинадцатая

На выпускной Муза надела немыслимо короткую юбку.

- Трусы видно, - сказал Андрюша.

- Не видно.

Андрюша наклонился, посмотрел и согласился:

- Не видно. А если бы ниже наклонился, то было бы видно.

- Бесстыдник.

- Это ты бесстыдница. У меня была только одна женщина. Да и то это ты. А у тебя уже два мужчины.

- Как два?

- Да ты про меня совсем забыла?

- Ах да. Извини.

В кафешке сперва они были вместе, потом Андрюша куда-то запропастился. Муза потанцевала и даже не запомнила - с кем. Она стала искать Андрюшу. Ее телефон был у него. Она не знала, что делать. Веселье было на пике, и было жалко все бросать. Парни были энергичны и возбуждены, а девушки одеты так легко, что казались полуголыми. От всего этого приятно кружилась голова. Всем было очень беззаботно.

Муза заняла денег, скомкала купюры в кулаке, взяла такси и уехала домой. Ключей тоже не было, пришлось звонить. Она слегка дотронулась до кнопки звонка и отдернула руку. Дверь сразу же открыл Андрюша. Он был в одних трусах, а на руках держал ребенка Музы. Девочка увидела маму и заплакала. Муза взяла ее на руки.

- Что так быстро? - шепотом спросил Андрюша. - Мы тебя только к утру ждали.

- Как ты здесь оказался? - спросила Муза, дуя на личико ребенка. - И почему в трусах? Закрой свои бледные ноги.

- Могу вообще без трусов, - обиделся Андрюша.

- Извини. Но странно...

- А кому Маргарита Андреевна могла позвонить, как не мне? У тебя телефон что ли есть?

- Мама звонила?

- Да.

- Меня ты мог найти?

- У тебя выпускной, тебе оттянуться надо. Я сказал Маргарите Андреевне, что приеду сам. Она не возражала. Она не справлялась.

- А ты справился? Всю ночь у двери простояли?

- Зато не плакали.

- Извини, Андрюшечка. Я перепугалась. А ты молодец, спасибо. Как бы я без тебя...

Муза освободила одну руку, притянула к себе голову Андрюши и поцеловала. Потом прошла в свою комнату и уложила дочку в кроватку. Девочка тут же уснула. Вошел Андрюша. Джинсы он так и не надел. Он сказал Музе:

- Ты ложись, я с ней побуду. От тебя вином пахнет.

- Сидром, - устало уточнила Муза.

- От тебя сидром пахнет.

- Сам напоил.

- Не пила бы.

- Сегодня хотелось.

- Поэтому ложись, я с ней побуду.

Муза разделась и легла. Она лишь потом поняла, что разделась при Андрюше. Потом он тоже прилег и обнял ее.

- Ты хочешь? - спросил Андрюша.

- Да что я? Все вокруг хотят этого.

- Только я... Да Маргарита Андреевна.

- Не надо про нее сейчас. Ты хороший. Я бы без тебя не справилась.

Потом Андрюша обиженно сказал:

- Ты меня даже не заметила.

- Заметила.

- А я старался, чтоб у нас дети были. - Потом робко спросил, даже будто попросил: - Ничего?

- Пусть...

- Ты серьезная. Это хорошо.

- Да какая я серьезная...

Андрюша уснул. Это была самая короткая ночь в году. За окном уже посерело. Муза не спала и думала: «Андрюшка смешно так пыхтит... Даже меня не видит. А у дяди Вити я вся была как на ладони. Как Дюймовочка. А ему больше нравился белый лебедь.

Теперь буду сравнивать. Теперь даже не захочу, а буду сравнивать. Как дядя Витя сравнивал мои сиськи с теткиными...»

Муза подняла руку. Рука белела в темноте комнаты.

«Кожа и правда у меня очень белая. А белый лебедь на пруду качает павшую звезду... Упала так упала.

Упавшей я впервые почувствовала себя, когда он привел меня в «гостиницу на час». Это мерзкое заведение, хотя что мерзкого в простой московской квартире? У меня тогда был живот уже выше головы. И регистраторша... или как ее?.. сказала: интересные у вас предпочтения. А он ответил… Нет, он ей подыграл: какие есть. Но я видела, что он меня хотел именно такой: с пузом и с коричневой дорожкой от пупка вниз. И мне там было хорошо.

А белый лебедь... А белого лебедя уже не будет. Чтоб там ни было, а про белого лебедя мне уже никто ничего не скажет. Вот бы съездить в Питер и остановиться у Вити как бы по-родственному! Прикольно. Но теперь это уже будет не то».

Муза подумала, что впервые назвала Лукина по имени, без «дяди».

«Теперь без «дяди». Потому что теперь я знаю столько же, сколько и он. Да, не меньше. Даже больше. Я теперь знаю больше, чем он. Я знаю, что возвращаться — плохая примета. Даже не примета, просто уже некуда возвращаться.

Вернуться-то некуда. Может, ему просто не повезло. Может, это суть жизни. Но он хотел не только вернуться, но что-то исправить. А жизнь разве поправима?

Витя, ты больше не возвращайся. Никогда не возвращайся. За «не тем» не стоит возвращаться».

Она остранилась от Андрюшки и отодвинулась, насколько позволяла кровать. Но уснуть она не могла. Она слышала, как мама прошла на кухню. Она слышала, как звенит ложка в чашке. Потом потянуло табаком. Муза встала, накинула халатик и пошла на кухню. Очень захотелось курить. Она взяла сигарету из маминой пачки. Маргарита Андреевна пододвинула ей зажигалку. В утренней тишине было хорошо слышно, как зажигалка царапает поверхность стола.

- Что молчишь? - спросила наконец Маргарита Андреевна. - Злишься, что я все так хорошо подстроила? Ничего я не подстраивала, все само собой вышло... Ну, почти само собой. Так и надо твоему фюреру.

- Ему этого не надо. Ему и тетки хватило бы.

- А что тетка? Переспала с кем-то? Подумаешь, делов-то! Ну ты что, Музка? Ты думаешь, что изменила ему? Ну сама подумай: разве изменила? Да я уверена, что ты сейчас его даже больше любишь. Ну ведь так? Ну так ведь? - Муза молчала. - Хочешь, я ему сама позвоню и позову сюда? Хочешь?

- Нет.

- Правильно. Вот это правильно.

- Ничего не правильно.

- Значит, звонить мне?

- Не звони.

- Ты твердо решила?

Муза молчала.

- А я бы и не позвонила.

- Да знаю, мама, знаю!

- Ты же сама хотела, чтоб так случилось.

- Ничего я не хотела.

- Тогда почему до сих пор к нему не уехала?

- Не уехала.

- То-то же.

- Ладно, мама. Случилось так случилось.

- Ты все правильно сделала.

- Не правильно.

- А я ему такие бы рога поставила! - Маргарита Андреевна подошла к зеркалу и вытащила из своей головы воображаемые рога одной рукой, потом другой. - Вот такие бы.

- Слава Богу, что ты этого не можешь сделать.

- Слава Богу, что ты это сделала.


Глава двенадцатая
Осенью Витька приехал к отцу в Санкт-Петербург. Лукин ждал его, куря у окна и поглядывая на подъезжающие к дому машины. Ему было лениво прибраться в квартире: галстук болтался на люстре, а белая сорочка висела на стуле, свесившимся рукавом подметая пол.

Лукин сравнивал себя с воздушным шариком после парада: вялым и сморщенным. А ведь был таким круглым и жизнерадостным! Галстук к приезду Витьки он все же успел снять, а сорочку убрать в гардероб. Витька бросил дорожную сумку посреди комнаты и плюхнулся в кресло:

- Тяжко весь день за рулем!

- Ах да! - Лукин достал из шкафа с книгами тяжелую бутылку с темным виски и налил по чуть-чуть в ребристые стаканы. - Нравится Питер?

- Питер не город, а большая деревня. - Витька не взял свой стакан. - Папа, я же весь день за рулем...

Лукин налил в стаканы доверху:

- Извини.

- Возращался бы ты в Москву, папа.

Лукин понюхал виски, сморщился и ответил стихами:

- «Никогда не возвращайся в прежние места».

Выпив, Витька вытер губы тыльной стороной ладони:

- Опять Шпаликов? Ну, да... Однако это не истина.

- Мне теперь нечего там делать.

Витьку это немного покоробило: опять в первую очередь отец подумал не о нем. Но он решил не обижаться.

- Музка звонила...

- Нет, мне не звонила.

- Да я не спрашиваю, я рассказываю. Музка перед отъездом звонила. Говорит, что вышла замуж.

- За Андрюшку? - спросил Лукин без удивления.

- Да. А что, он парень хороший. Только страшный! И Вику любит. Возится с ней и оба гогочут. А Вика мне кто?

- Сестра.

- Это Музка мне сестра. Тетя Рита настаивает, что Вика мне племянница.

- Они обе тебе сестры.

- Прикольно. Папа, тебе очень плохо?

- Да, сынок.

- Разве ты не знал, что так и будет?

- В начале было хорошо, а все остальное пришло потом. Кстати, как там тетя Рита?

- Тетя Рита больше не красится. Так рыжей и осталась.
Cвидетельство о публикации 422736 © Рослов П. 16.04.13 09:55

Комментарии к произведению 4 (13)

Зря вы решили, что "объемное" не читается

когда так написано - читается

Тогда здорово! Спасибо!

Прочитал первую главу вашего произведения. Хорошо, и легко читается. В первом абзаце в слове «электричка» пропущена буква «е». Несколько банальное начало, и складывается все уж как-то слишком предсказуемо, хотя, возможно, дальше окажется не все так просто. Впрочем, я пока рано берусь судить. Но в целом начало понравилось.

Уважаемый Анатолий Евгеньевич!

Весьма Вам благодарен за указания на неточности и опечатки и за то, что "в целом начало понравилось".

Банальность - это, конечно же минус. Удерживать внимание читателей - дело очень нужное, но это не должно быть главной целью, а тем более самоцелью. Мне кажется, что главная цель - это изложить материал так, чтобы были понятны мысли и чувства, подвигшие автора на написание текста. В принципе, предсказуемость тоже можно рассматривать как своеобразный прием удержания внимания - читателю интересно убедиться в правильности своих предположений. Наверное, читателю даже необходимо быть немного "впереди" текста, да он и не может быть не впереди - ведь перспектива видна из излагаемых событий. Естественно, что это не срабатывает, если читатель - любитель остросюжетной литературы. Я уважаю выбор такого читателя, но, к сожалению, это не мой читатель - я не пишу остросюжетных текстов.

С уважением

П.Р.

Согласен с вашими рассуждениями. Собственно, и я сам пишу так, чтобы были понятны мысли и чувства. И у меня тоже, наверное, получается немного скучновато для любителей остросюжетной литературы. Мои произведения носят преимущественно философский характер. Но еще Д. Толкиен сказал, что писать нужно такие книги, которые ты сам хотел бы прочесть. и мне кажется, что он прав, хотя это и не всегда срабатывает.

С уважением, Анатолий.

Жизненная, отлично рассказанная история!

Читается легко.

В кажущейся незамысловатости угадывается глубокий подтекст,

переживания героев выражены неявно, но сочувствие вызывают.

Спасибо, Павел, за нескучное чтение!

Ольга, очень рад, что Вы не пожалели времени и сил для объемистого текста. Мне также очень приятно, что в тексте Вы увидели положительные моменты. Спасибо большое!

Павел, прошу паррдону: затягиваются не из рук, а из сигареты.

Дальше, извини, пока не могу. Очередь.

Лариса, извини, совсем не понял про "затягиваются":)

  • Тинка
  • 16.08.2013 в 09:29
  • | кому: Рослов П.

« в дороге захочется мне покурить, и Ангел-хранитель - единственный друг - дозволит затяжку из собственных рук.»

? Я не так поняла?

Извини, я ещё не совсем восстановилась, могу не сообразить...

  • Тинка
  • 16.08.2013 в 09:33
  • | кому: Лариса Коваль

Кстати, кто казался уютненьким: майка?

«только майка была темной. Она казалась очень уютненькой и домашней среди сосен.»

Вот ты о чем. Конечно, затягиваются табачным дымом из сигареты. А сигарета - в руках ангела.

Наверное, мне одному понятно, что уютненькой казалась все-таки девушка:)

  • Тинка
  • 16.08.2013 в 22:48
  • | кому: Рослов П.

Дело-то не в том, понятно только тебе или не только.

А в чем тогда дело?:) Там все понятно. Конечно, запинка возможна, но она не существенна для понимания ситуации и будет мгновенной и даже незаметной. Впрочем, биться в данном случае не за что:) Спасибо, что обратила внимание. Исправлю, тем более, что в тексте еще есть опечатки.

  • Тинка
  • 17.08.2013 в 08:53
  • | кому: Рослов П.

КОнечно, подправь, а я может ещё что-нить замечу.

Лариса, буду рад твоим замечаниям