Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Дата: 06.12.12 22:13
Публикация
Прочтений: 2470
Средняя оценка: 9.91 (всего голосов: 32)
Комментарии: 21 (38) добавить
Издания, в которых опубликовано произведение:
Малая проза
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт Стиль Word Фон
Alles ist gut
В квартире у Лидии Эмильевны осталось только одно зеркало – оно висело в прихожей, не вызывая никакого интереса у своей хозяйки. Лидия Эмильевна не обращала на него внимания, не замирала, случайно наткнувшись взглядом на свое отражение, не таращила в него глаза, накладывая на ресницы дорогую французскую тушь. Она давно не красила ресницы. Три года назад это был ежедневный ритуал, а сейчас и тушь, и помада, и другие дамские игрушки перестали иметь к ней отношение и никак не сочетались с ее теперешней жизнью. Иногда ей казалось, что той благополучной жизни, которая была три года назад, не было никогда, временами фантастической и невероятной представлялась жизнь, начавшаяся потом, и практически постоянно глодали сомнения, живет ли она сейчас.

С недавних пор она начала посещать церковь. Никто в храме не спрашивал ее, тверда ли она в своей вере, да она и не могла бы ответить на этот вопрос. «Бог милосерд», - говорил священник, Лидия Эмильевна вторила про себя: «Бог человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный», но сама не испытывала нужды ни в человеколюбии, ни в милости. Она ни о чем не просила Бога и ходила в церковь каждое утро, как на работу. Старушка-служительница время от времени хвалила ее за усердие: «Господь услышит твою молитву и будет тебе утешение». Лидия Эмильевна согласно улыбалась, но об утешении Господа не просила тоже. Ей казалось, это все равно, что просить у него безумия.

На обратном пути из церкви она покупала хлеб и молоко, оплачивала счета, делала заявки в ЖЭУ. На том же маршруте встречала знакомых, здоровалась или вежливо кивала. Бывало, что останавливалась, выслушивала чужие истории, но когда начинались вопросы, уходила не попрощавшись.
Она жила одинокой жизнью, избегая общения с подругами, родственниками и соседями. Ей были одинаково неприятны и их натужный оптимизм, и лицемерная скорбь. Одиночество не тяготило ее, а от воспоминаний спасалась уборкой, ежедневно отмывая квартиру до хирургической чистоты и всякий раз, когда оставалась без дела, читала молитвы. Еще пробовала читать стихи, но стихи не помогали, не отсекали воспоминания от памяти.

Сегодня ее окликнул знакомый голос. Знакомый, но забытый. Окликнул по фамилии, тоже забытой, девичьей:
- Аллес, это ты что ли?
Лидия Эмильевна остановилась. Невысокий мужчина, поджарый, в спортивной куртке смотрел на нее и улыбался.
- Аллес, ты что, не узнаешь меня?
Она узнала. Тихонов Витька - герой ее самого первого романа. Это он когда-то давным-давно, завидев ее издалека, показывал большой палец и орал: «Аллес ист гут!» А она ловила на себе завистливые взгляды подружек и розовела от удовольствия
- Я сдал свой супружеский билет и вернулся на малую родину, - докладывал Витька. – Так что я опять мальчик на выданье, и опять живу с родителями. Мать ругается, дожил, говорит, до седых волос и ни кола, ни двора… А ты как, с Юркой?
- Нет, мы разошлись.
- Давно?
- Недавно.
На самом деле они не расходились. Разойтись – значит, пойти в разные стороны, а она никуда не уходила, осталась на месте, ушел только муж.
Витька выразил желание посмотреть на дом, в котором она живет. Поддерживая ее за локоть, он шел рядом и рассказывал о себе. Ее удивило, что он стал выше ростом, потом догадалась, что причина в каблуках – в юности она носила очень высокие каблуки.
У подъезда Витька отпустил ее руку.
- А дети? Дети с тобой?
Она отрицательно покачала головой.
- Это надо как-нибудь к тебе в гости ввалиться. Жди. Расскажешь, как дошла до жизни такой. А я буду под тебя клинья подбивать. Соблазню и женюсь. Слышь, Аллес, по расчету женюсь. Перееду к тебе и решу свой жилищный вопрос.
Лидия Эмильевна усмехнулась и прикоснулась ключом к домофону.
Дома она остановилась перед зеркалом и впервые за долгие годы внимательно рассмотрела свое отражение. Маленькое, словно усохшее личико, скулы, обтянутые тусклой, без морщин, но и без тени румянца кожей, поседевшие волосы, стянутые аптечной резинкой. Не удивительно, что Витька ни разу не сказал своё коронное «Аллес ист гут». Удивительно, как он ее вообще узнал?
Прошло то время, когда она была красавицей… На нее засматривались, ее красота всех восхищала. Ну, может, всех, кроме Витькиной матери, которая нехотя отвечала на ее заискивающее «здравствуйте» и с неодобрением косилась на слишком короткую юбку.
Сейчас она уже не помнила, чем все закончилось. Ни ссор, ни выяснения отношений, ни слез не было. Наверное, их роман просто растаял, растворился в очередных увлечениях. Тогда время было такое – всё в розовом свете, каждый пустяк сулил удовольствие и каждая новая любовь – главная.
Когда появился Юра, сразу было понятно, что он – муж. Серьезный и надежный, как каменная стена. У него была своя квартира, дача и дядя – заслуженный артист. Лидия Эмильевна с головой ушла в своё новое состояние жены и хозяйки - до блеска чистила окна и кастрюли, аккуратными стопками раскладывала по полкам белье и ежедневно вытирала пыль. Юра хвастал перед друзьями исключительными способностями молодой жены, намекал на ее немецкие корни, а друзья считали своим долгом, обращаясь к ней, вворачивать в разговор немецкие словечки, значение которых она знала не всегда. Лидию Эмильевну это смущало. Немецким происхождением в их семье мог похвастать только отец, которого она последний раз видела в младенческом возрасте, в школе она учила английский и, чтобы не попадать впросак, она записалась на курсы немецкого языка.
Родилась Машка, а через пять лет Алешка. Все закрутилось колесом - пеленки, дача, магазины, работа, школа, уроки. Иногда колесо со скрипом останавливалось и они шли в театр смотреть своего заслуженного дядю или мариновали в эмалированном ведре мясо для многочисленных мужниных друзей.
Она уже не гуляла по улицам «просто так», улыбаясь всем подряд глупой улыбкой - только по делу и только с серьезным лицом. И лишь иногда, когда летнее солнце особенно пригревало, ей казалось, что сейчас из окна проходящего автобуса высунется рука с поднятым большим пальцем и она услышит дерзкий мальчишеский крик: «Аллес ист гут!»
Всё было хорошо. Маленькую квартиру поменяли на большую, дача строилась, дети росли. Долговязая худосочная Машка и круглолицый упитанный Алешка. В семь лет он научился печь блины. С серьезным лицом стоял на табуретке рядом с плитой, большой ложкой наливал тесто на сковороду, брал в руки лопатку и терпеливо ждал, когда надо будет перевернуть блин. Алешка долго был самым маленьким в классе, а к тринадцати годам за одно лето догнал своих ровесников. Машка тоже как-то враз округлилась и ее подростковые комплексы сменились уверенностью в собственной неотразимости. Легко поступила в пединститут, появились новые подружки, а влюбленных мальчиков-одноклассников сменили настойчивые молодые мужчины. Она почувствовала себя взрослой дамой, направо и налево раздавала мудрые советы и «учила жить»: «Родители, кончайте гробиться на этой даче, подумайте о своем здоровье». Или: «Алеша, брат, книжки надо читать, а не в телевизор пялиться». Алешка мало читал – больше гонял на велосипеде. А Машка читала в туалете, из-за чего иногда вспыхивали ссоры: «Туалет – не библиотека, он существует для других нужд!», «А я больше нигде не могу сосредоточиться – везде ваш телевизор!»
- Alles war gut, - вдруг сказала Лидия Эмильевна вслух и испугалась. Словно кто-то в пустой комнате мог ее услышать и уличить во лжи.
Под видимым «gut» уже тогда копилось невидимое «schlecht», а она не догадывалась, не чувствовала, не понимала… Если бы не крутилось колесо, если бы она не крутилась вместе с ним, не думая ни о чем, не видя ничего вокруг… Только полки, кастрюли, рубашки, полотенца, тарелки, банки, шкафы… Никаких пыльных углов, все должно сиять чистотой, во всем должен быть порядок. Антресоли – слабое звено в этой цепи, антресоли – раз в пятилетку. Они в туалете, высоко, навести в них порядок можно только встав на унитаз. Коробки, ящики, сломанная соковыжималка, много лет ожидающая ремонта. Похоже, она его не дождется. Лидия Эмильевна давно подумывала от нее избавиться. И не успела она примериться, каким образом снять увесистый прибор с такой верхотуры, как с антресолей на нее посыпались шприцы. Маленькие одноразовые шприцы - без упаковок, с угрожающе торчащими иглами. От неожиданности Лидия Эмильевна потеряла равновесие и едва не свалилась с унитаза. С недоумением переводила она взгляд с одного шприца на другой и не могла понять, откуда они взялись. Задрала голову, чтобы заглянуть в темную глубину антресолей и в это мгновенье почувствовала, как что-то шевельнулось в ее волосах. И тогда она закричала. Она трясла головой, махала руками и, хотя шприц уже отцепился от волос и плавал в унитазе, она все кричала, как заведенная, останавливаясь лишь для того, чтобы перевести дыхание. А когда ступила на кафельный пол и под ногой услышала хруст пластмассы, то закричала так, что сорвала голос.

Машка отрицала все. Она делала большие глаза и очень натурально врала, что не имеет понятия ни о каких шприцах. Так натурально, что Лидия Эмильевна готова была ей поверить. Машка почувствовала слабину и из обороны перешла в наступление:
- Ну, вы даете, родители! Вы за кого меня принимаете? Я понимаю, что у вас родительский долг и все такое, но я ведь и обидеться могу.
Возмущение длилось недолго. Юра потребовал, чтобы она закатала рукава, и Машка пошла в отказ. На лице у нее появилось незнакомое выражение, такое злобное и презрительное, что Лидии Эмильевне захотелось немедленно умереть или хотя бы потерять сознание.
Начался поиск хорошего нарколога и хорошего наркологического центра. Слово «хороший» вселяло надежду, что скоро все наладится и встанет на свои места. Вся это суета - консультации, телефонные переговоры, встречи с врачами, каким-то странным образом примиряли с реальностью. Было ощущение, что все под контролем, что вот-вот и эта ужасная история уйдет в прошлое, а там и вовсе будет забыта. Машка сопротивлялась:
- Я не против лечения, я только за. Но ведь есть еще институт. Я загремлю в ваш центр и как? И что? Скоро сессия. Я же все равно не буду колоться во время сессии – экзамены дело серьезное. Какой смысл меня сейчас закрывать? После сессии – пожалуйста.
Благие намерения и рассудительные речи возымели действие. Лечение отложили, на разговоры о наркотиках и наркомании наложили временное табу, а Лидия Эмильевна набила холодильник дорогими продуктами, чтобы в такое ответственное время, как экзаменационная сессия поддержать пошатнувшееся здоровье дочери хорошим питанием.
Но скоро выяснилось, что никаких благих намерений у Машки не было и нет. Из дома начали пропадать деньги, а вместе с ними и она сама. Они с Юрой разыскивали ее по всему городу, иногда находили, а один раз им удалось засунуть ее в платную клинику, откуда она сбежала на пятый день.
Муж изменился, обычно спокойный и уравновешенный он стал раздражительным и злым. Он вел себя неправильно, Лидия Эмильевна так ему и говорила:
- Юра, ты неправильно себя ведешь.
И в ответ получала однообразное:
- Чья бы корова мычала!
Он орал на Машку всякий раз, когда та являлась домой, Машка огрызалась и он отвешивал ей оплеухи. Лидия Эмильевна оказалась меж двух огней, даже между трех. Она понимала, что Юра «не со зла», что ему больно видеть, как дочь на глазах превращается в чудовище, при этом она умирала от жалости к несчастной Машке а, главное, надо было как-то оградить Алешку от этого кошмара.
Когда Юры не было дома, Машка выпрашивала у Лидии Эмильевны деньги. Всегда просила небольшие и некруглые суммы – триста шестьдесят, пятьсот десять. Якобы на помаду или на колготки. Это было настоящее испытание. Машка ходила вокруг нее лисой, безостановочно молола какую-то чушь, чмокала в щеки, терлась носом о ее плечо. Лидия Эмильевна терялась в этом потоке просьб, дифирамбов и поцелуев и сдавалась, не найдя слов противостоять Машкиному напору. После чего та исчезала, а Лидия Эмильевна ночи напролет корила себя за мягкотелость.
Устояла она только один раз. Машка ушла без денег, но прежде, чем хлопнуть дверью, она сказала слова, заставившие заглянуть в пропасть, на дне которой барахтается ее родное дитя:
- Подавись своими деньгами! Они будут у меня через час! Ты же не против, если я буду сосать чей-то потный член?
Было положено немало сил, чтобы о Машкином пристрастии не узнали родственники и друзья, хотя надежды, что такое «шило» можно утаить, было немного. Поэтому, когда Лидия Эмильевна стала ловить на себе сочувственные взгляды подруг, она насторожилась и только встретив старую, со времен немецких курсов, знакомую, поняла, в чем дело.
- Скажи мне честно, ты больна? – спросила знакомая в лоб. – Ты ужасно выглядишь.
Лидия Эмильевна испытала облегчение, граничащее с радостью. Тот факт, что Машка пока вне подозрений, был единственной хорошей новостью за последнее время. Она с готовностью подтвердила опасения подруги, наврала, что сейчас проходит обследование и на всякий случай добавила, что врачи пока ни в чем не уверены.
А через пару дней знакомая принесла ей распечатки молитв. Среди них несколько листков были с текстом на немецком языке. В ответ на вопросительный взгляд Лидии Эмильевны она сказала:
- Пусть будут. Это правильный перевод. В Гамбурге так молятся православные немцы. Ты тоже в какой-то мере немка. Вот и молись на всех языках, глядишь, что-нибудь и дойдет.
Зеркало из спальни перекочевало в кладовую, чтобы не отвлекало от главной цели, а Лидия Эмильевна принялась учить молитвы. Она читала их про себя, а когда дома никого не было, то и вслух.
Удивительно, но «оно» действительно «дошло». Однажды Машка пришла домой после недельного отсутствия и без своих обычных ужимок и фальшивого смирения попросилась в наркоцентр. Ошарашенные, они с Юрой потеряли дар речи, а Машка добавила хриплым шепотом:
- Хотя бы на время ломки…
И опять закрутилось колесо. Они забегали по врачам, по клиникам. Машка безропотно соглашалась на все, не возражала, была кроткой, как никогда. Врачи ее хвалили, говорили, что у нее «направленность на излечение», и Лидию Эмильевну охватывала гордость за свою дочь – чувство, подзабытое со времен родительских собраний в школе.
Скоро раскрылась причина появления «направленности». Машке принесли повестку в суд. Она нехотя объяснила, в чем дело: ее подружка (мам, ну какая подружка – знакомая просто) нанесла многочисленные удары ножом девушке, у которой сама же и была в гостях (да эта девушка - вы бы на нее посмотрели – она тоже далеко не ангел). Подружка арестована, Машка проходит по делу свидетелем (пап, да они всех подряд в свидетели записывают).
Увидев, что родители онемели от шока, Машка решила разрядить обстановку:
- Представляете, у нее точно крыша поехала! Она же погорела на том, что уперла из квартиры целый чемодан барахла. Дивидишник допотопный, какой-то будильник сломанный, трусы нестиранные, даже тарелки. Представляете? Спрашивается, зачем ей этот хлам? У нее отчим богатый, он ее в деньгах никогда не ограничивал.
Они по-прежнему молчали и Машка, разочарованная, что ее слова не произвели ожидаемого эффекта, закончила свои откровения как-то по-старушечьи вяло:
- Не дай Бог до такого дойти.
Юра сомневался, что ее в ту ночь не было на месте преступления, Лидия Эмильевна возражала то ли ему, то ли самой себе:
- Зачем предполагать худшее? Неужели тебе мало, что твоя дочь причастна к убийству косвенно?
Эта история надолго выбила их из колеи, но надежда, что Машка излечится, осталась и даже окрепла. Казалось, еще немного и все станет на свои места, все будет хорошо.

Лидия Эмильевна тяжело задумалась. Могла бы она что-то изменить, если бы вовремя поняла, что происходит? Или как заслуженный дядя сыграла бы свою роль слово в слово - так, как написано в пьесе…
Она давно не вспоминала свое семейное житье. Однажды запретила себе и всё. Когда не могла справиться, начинала читать молитвы. Молитвы оттесняли воспоминания и становилось легче. Вот и сейчас память начала подсказывать знакомые слова:
- Пресвятая Владычице Богородице, к Тебе прибегаем, Заступнице наша. Ты бо скорая еси помощница наша, ходатаица у Бога неусыпающая Наипаче же молим…
Она дочитала молитву и замолчала. Надо начать следующую, нельзя делать паузы, но вместо благодатной молитвы в памяти всплыла большая черная дверь и заслонила собой всё. Лидия Эмильевна застыла в напряженном ожидании. Она знала, что по ту сторону страшной двери стоит беспросветный и бесконечный мрак и тоже ждет. Еще немного и кто-то невидимый нажмет кнопку звонка, она откроет дверь и мрак проглотит ее. И тогда все кончится, останется только тоска.
- Верую во Единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли видимым же всем и невидимым…
Молитва сняла напряжение. Лидия Эмильевна поднялась со стула и торопливо пошла к выходу. Она почти бегом спускалась по лестнице, продолжала молиться, не замечая, что перешла на немецкий:
- Und an den einen Herrn, Jesus Christus, den Sohn Gottes, den Einziggeborenen, den aus dem Vater Gezeugten vor allen Aeonen...
Она шла по улице, опустив голову, шла быстро и так же быстро, скороговоркой проговаривая молитвы одну за другой. Она уже понимала, что ей не удастся убежать от того звонка в дверь, что он догонит ее, как бы быстро она не шла. Его не заглушит ни ее молитвенное бормотанье, ни сирены пожарных машин, ни лязг трамвайных колес. Он пробьется сквозь уличный шум, он уже здесь, рядом и ничто не может его остановить.
И звонок раздался. Он ревел над городом огромным разъяренным Кинг-Конгом и было странно, что никто его не слышит, кроме нее одной. Оглушенная, Лидия Эмильевна остановила свой бег. Деревянной куклой она послушно подошла к двери, повернула ключ в замке и оказалась на лестничной клетке. Словно из-под земли до нее донесся топот чьих-то убегающих ног, там же, под землей, хлопнула дверь подъезда, а далеко впереди, на самом краю вытянувшейся до горизонта лестничной площадки лежал ее Алешка, не похожий на себя, с синим лицом, глазами, в которых застыли точки зрачков, с открытым ртом, окруженным засохшей рвотой. Она шла к нему долго, ее ноги вязли в цементном полу, она падала, вставала и шла опять. На площадке появились люди, они что-то говорили друг другу и в телефонные трубки, она не понимала ни слова, только видела беззвучно разевающиеся рты. А звонок всё не останавливался, он продолжал звенеть у нее в мозгу, звенел так громко и так страшно, что она не слышала собственного крика.

- Вам плохо?
Молодая женщина в чопорной белой блузке участливо смотрела на нее и ждала ответа. Не отдавая себе отчета, Лидия Эмильевна дотронулась до ее шелкового рукава. Озабоченность в глазах женщины сменилась недоумением. Одернув руку, Лидия Эмильевна пробормотала: «Спасибо, все хорошо», - и огляделась по сторонам. Страшно хотелось пить, не раздумывая, она зашла в первую попавшуюся дверь и ей повезло - это оказалось небольшое кафе. Зал был пуст. Она несмело кашлянула, и словно из-под земли перед ней возник старик в теплом, не по погоде свитере:
- Вы насчет работы? Елена Ивановна будет через полчаса.
Лидию Эмильевну не держали ноги и она села за столик.
- Я хочу пить.
Старик тут же исчез и явился через минуту. Поставил на стол стакан и початую бутылку минеральной воды, сам сел напротив. Похоже, ему надоело скучать в пустующем заведении и он был рад собеседнику.
- У нас тут ремонт был, открываемся завтра, так что, кроме меня воды подать некому. Я тут присматривал за электриками, а сейчас дочку жду. Елена Ивановна – дочка моя. Это ее ресторан.
Лидия Эмильевна жадно пила воду и делала вид, что слушает его с интересом.
- Значит, ищешь работу? – продолжал старик.
- Почему вы так решили?
- Ну, раз насчет работы пришла, значит, работу ищешь. Что тут решать?
Лидия Эмильевна не стала возражать и налила себе второй стакан.
- Замужем? – спросил любопытный дед.
- Была, - коротко ответила она.
- А теперь что?
- А теперь ничего. – Она посмотрела старику прямо в глаза: - Теперь ни мужа, ни детей.
- Вот, значит, как. А дети что? Уехали куда?
- Дети погибли. От наркотиков. Младший передозировался, а старшая разбилась. Пьяная компания выбросила ее из окна девятого этажа. Она была наркоманкой.
Лидия Эмильевна добилась своего – дед посерьезнел. Но не остановился:
- А муж куда делся? Он тоже этот… наркоман?
- Нет. Муж не наркоман. Он меня бросил. Когда детей не стало, он сказал, что не хочет ставить на себе крест и ушел.
- Вон оно что! – дед долго качал головой. – А ты, значит, на себе крест поставила? Зря. Это ни к чему… Тебе замуж надо. Я бы тебя взял, но я старый.
Она улыбнулась:
- Это второй раз за день. Сегодня мне уже предлагали замуж.
- Видишь? - оживился дед. – Ты нарасхват. Если так дальше пойдет, выйдешь замуж и будешь жить - не тужить.
- А зачем? – спросила Лидия Эмильевна, ни убирая с лица улыбки.
- Зачем? – недовольно переспросил старик. – Думаешь, ты меня сейчас прямо сразила своим вопросом? Ты меня спроси, зачем. Вот спроси меня, зачем я живу? Спроси!
Она послушно повторила вопрос:
- Зачем вы живете?
- А понятия не имею, - с готовностью и не без гордости сказал дед. - Не знаю! Вон у меня и дочка живая, и ресторан у нее, и не наркоманка она, а все один хрен, не знаю, за каким хреном я живу! И зачем я вообще нужен – тоже не знаю. И знать не хочу!
Лидия Эмильевна заморгала от такой категоричности. Дед явно чего-то ждал от нее, какого-то ответа, а она не знала, что возразить.
- А… эта ваша вакансия… в чем заключается работа? Что надо делать?
- Это очень хорошая работа! Тебе понравится. Делать ничего не надо – только посуду мыть.
Лидия Эмильевна засмеялась. Она давно не смеялась и собственный смех показался ей незнакомым.
- Ну, вы даете! Вы мне предлагаете стать посудомойкой. Вы считаете, это хорошая работа? Что же в ней хорошего?
- Как что? – искренне удивился дед. - Тарелки хорошие. А стаканы вообще чудо! Я видел!

Она решила возвращаться домой на трамвае. Пешком – долго, а на вечер у нее образовались кое-какие дела. Трамвай задерживался, толпа на остановке росла. Лидия Эмильевна наблюдала, как из подъезжавших автобусов поспешно выходят люди и растворяются в надвигающихся сумерках. Сумерки становились всё гуще и ей представлялось, что трамвая не будет очень-очень долго, что он появится, когда на остановке останется только она одна. И потом он медленно поплывет по ночному городу и редкие пешеходы смогут увидеть за его освещенными стеклами ее одинокую фигурку.
Железный грохот пресек ее фантазии и прямо перед ней распахнулись желто-красные двери, от которых ее сразу же оттеснили выходящие из трамвая люди. А через минуту, не успела она опомниться, как собравшаяся на остановке толпа, подхватила ее и внесла в вагон. Попытка вырваться из давки не удалась, трамвай тронулся. Какой-то весельчак громким голосом отдал приказ: «Всех впускать, никого не выпускать!» Кто-то хихикнул. После короткой сутолоки Лидия Эмильевна, зажатая так, что не имело смысла держаться за поручни, покачивалась в такт движению и улыбалась, представляя, как нелепо выглядит со стороны. На повороте толпу качнуло в сторону, Лидия Эмильевна на какое-то мгновенье потеряла равновесие, но устояла на ногах. «Все хорошо, - сказала она про себя и повторила одними губами: - Alles ist gut».
Cвидетельство о публикации 408312 © Пурис З. В. 06.12.12 22:13
Число просмотров: 2470
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Программист сайта:
Александр Кайданов
Алексей Савичев
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 302
Из них Авторов: 21
Из них В чате: 0