• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ

Я точно знаю, что вернусь

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
…Там была река Кунья, скачущая по гладким валунам, принесенных ледником со Скандинавии. Валуны были очень большими, и на них можно было улечься во весь рост, когда припечет солнце, и тепло тогда шло с двух сторон: с неба и из нагретого камня.
По быстрой реке сплавляли лес. В каменистых порогах застревало много бревен, и ребята вытаскивали их и слагали огромные, горящие до утра костры. Рыбу ловили без удочек, залезая рукой под камни, и пекли на огне, втыкая прутья в живое, шевелящееся серебро.
Вокруг рос сосновый бор, темный и дремучий, и часто в сырых колеях лесных дорог можно было увидеть отпечаток босой, почти человечьей ноги, только с когтями, – это гуляли медведи.
Август в том году был жарким, а год был сорок первым.

Два подростка в сатиновых трусах до колен искали под гладкими валунами рыбу. Где было глубоко, приходилось нырять. Перед этим ребята расталкивали и отправляли по течению черные, как головешки, бревна. Выныривая, об них можно было ненароком разбить себе голову. Мальчик помладше, продрогнув, вышел на берег греться у костра.
Старший, шестнадцатилетний Василий, высокий, плечистый, красивый, пошарил под камнем рукой и вытащил крупную рыбину.
- Борька! - крикнул он мальчику на берегу. - Лови!
Рыба, извиваясь и блестя на солнце, плюхнулась на песок. Юркий Боря поймал ее и взял за жабры:
- Смотри — налим! Печень отдашь?
- Ешь. Я потом еще поймаю. - Василий подошел к костру, на ходу выжимая трусы.
Боря воткнул в налима прут, заточенный с одного конца. Рыба забилась, но скоро стихла на жару костра.
- Вот ты хочешь в кавалерию, как папка когда-то, - философствовал Боря, поедая печень, - а у немцев лошадей уже нет. У немцев вся сила в технике. Они пешком не ходят, только на машинах. На крайняк – на великах. А до нас добраться через болота - сдуются...
Его оптимистичные рассуждения опровергла десятилетняя Тонька. Она с лесной тропинки ворвалась на берег и, задыхаясь от бега, сипло прошептала:
- Немцы приехали!
Боря подпрыгнул:
- На великах?
Тонька ответила тем же сиплым шепотом:
- На черных мотоциклах.
Василий бросил в горящие угли свой кусок налима и встал:
- Тонька, а мама где?
- В лес убежала. Схватила квашню и побежала.
- А деньги, документы?
- Не, только квашню.
- Я знаю, где она. Пойдем.
Братья оделись. Василий в рукав рубашки засунул металлический прут, с которым обычно ходил на бои, случающиеся на ежегодных ярмарках. Ярмарки до войны устраивались на ближайшем к селу лугу: там продавались возы с душистым сеном, посудины с черным дегтем, кривые косы, похожие на татарские сабли, толстостенные аппетитные бочки, другие вещи, необходимые в быту, а по вечерам была гульба.
Тонька взяла его за руку:
- Вася, ты только с собой эту железную палку не бери…
- А вдруг медведи, Тонька?
- Ну и пусть – убежим. Не бери, а?
Ее поддержал Боря:
- Оставь здесь лом, Вась. Какое ни какое, а холодное оружие. С испугу немец стрельнет.
- Скажу, что от медведей. Немец ведь тоже человек. - Василий рассмеялся и добавил: - Только плохой!
Прут он все-таки оставил под корягой на берегу.

Их изба была большая – пятистенок. Досталась она многодетной Марии Ивановне от раскулаченного и сосланного попа. Муж, жалея лошаденку, вытащил из грязи воз с дровами и порвал жилу. Его принесли домой на одеяле. Он умер на следующий день. Это было еще в тридцать третьем.
Сарай разобрали красноармейцы в самом начале войны. Бревна от сарая пошли на блиндаж, который молоденькие солдатики вырыли в огороде, потоптав и раскидав едва проросшую картошку.
Во дворе перед крыльцом стоял черный немецкий мотоцикл. Номер на переднем крыле мотоцикла торчал как петушиный гребень. На коляске был установлен пулемет с перфорированным кожухом.
Немец без кителя, в майке и подтяжках, ходил по двору и ловил кнутом кур. Он щелкал ремнем кнута и узким концом ловко цеплял кур за морщинистые лапки. Второй немец, ефрейтор, закинул автомат за спину и запихивал пойманных кур в корзину. Их там было уже три, они беспокойно квохтали от тесноты. Две непойманные бегали по двору.
Еще один немец хозяйничал в избе. Он открывал и закрывал дверцы шкафов.
Василий с бадьей, в которой пузырилась квашня, вошел во двор первым. За ним шла мама. Боря и Тонька держались за их спинами.
Ефрейтор накрыл мешком корзину с курами, снял со спины автомат и направил его в сторону вернувшихся хозяев. Потом засмеялся:
- О, матка! Яйки, сало, самогон!
Видно, за полтора месяца войны он это требование повторял не раз. Марья Ивановна ответила:
- На вас сала больше, чем я за всю свою жизнь видела.
Она была очень маленькой и худенькой. Смелые слова не вязались с ее обликом. Впрочем, немцы не очень старались ее понять.
Немец опустил автомат и изобразил руками доение коровы: - Матка, мильх! Пит, пит!
Он сделал вид, что пьет из горлышка кувшина. Немец в майке и подтяжках поймал очередную курицу и понес к корзине. Марья Ивановна дернулась ее отнять, но Василий остановил мать за руку.
Неожиданно немец щелкнул кнутом, поймал Василия за ногу и дернул. Мальчик упал, уронив бадью. Мама подняла его, а потом на коленях стала собирать квашню, кидая комья пыльного теста в посудину.
Поднявшись, Василий зло посмотрел на немца и сказал:
- Мама, не надо, оставь.
Немец погрозил ему кнутом. Мама продолжала ползать по земле:
- Ничего, сыночка, съедим.
- Не о том я, мама. Немцы над нами смеются.
- И пусть их. Вон какие они толстые. Все равно такие тут долго не протянут.
Выловив кур, немцы пошли в дом. Немец в подтяжках обернулся на крыльце и сказал, указывая кнутом на блиндаж:
- Ви спит в подваль.
Куры сквозь прутья корзины смотрели на хозяйку прощально.
Боря подождал, когда немцы закроют дверь и сказал, хорохорясь:
- Вот чем напугал! А мне в блиндаже даже больше нравится!
Марья Ивановна не улыбалась:
- Скоро холода придут… Да как-нибудь…
Василий нагнулся и растер побитое кнутом место:
- Может, к холодам наши вернутся. Я тогда в саперы попрошусь. Минами фрицам ноги поотрываю.
Мама присутствие духа не теряла. Пошутила даже:
- Сыночка, не жалко? Ножки у них тонкие, курячьи… Животы наели, а ножки тонкие…
- Не жалко.
Мама отдала старшему сыну бадью с квашней и пошла в избу.
В избе всегда было чисто, прибрано. А сейчас немцы резали кур и перья летали по горнице, как снежинки. На столе рядом с тушками была кучка из пяти отрезанных голов. Немцы ощипывали тушки.
Марья Ивановна подошла к красному углу, перекрестилась и попыталась снять одну из икон. Ефрейтор вскочил и схватил ее окровавленными пальцами за запястья:
- Матка! Самогон, матка!
- Давно без мужа живу. Нет самогона. - Чтоб немец лучше понял, она крикнула: - Нет самогона!
Ефрейтор сказал по-немецки:
- Если нет самогона, то нет и Бога!
Немец в подтяжках, продолжая ощипывать курицу, перевел:
- Нет самогон, нет досики с Бог!
Марья Ивановна освободила руки от немецких пальцев:
- Значит, не отдашь?
- Найн, матка. Найн.
- Вот же троица поганцев! - сказала Марья Ивановна, уходя.
Во дворе Василий и Боря рассматривали немецкий мотоцикл. В коляске дремал третий немец, он был часовым. Изредка он мутным взглядом посматривал на ребят, но его глаза быстро опять закатывались в сон. Василий насмешливо прошептал:
- А ты говорил, что немцы сюда не доедут.
- Так вон сушь какая стоит!
Василий присел на корточки перед мотоциклом:
- Красивый мотоцикл.
Боря присел рядом со старшим братом:
- Красивый - не значит хороший.
- Значит, - не согласился Василий. Потом спросил подбежавшую Тоньку. - А почему мамка плачет?
- Немцы икон в блиндаж не отдают. Самогон за них требуют.
- Сдались ей иконы…
Боря воодушевился:
- Может, найдем где самогону?
Василий ответил не сразу:
- Нее… Пусть сами ищут.

Лунный свет пробивался в блиндаж сквозь щели в дверях. Раньше этой дверью закрывали сарай. Мать помолилась на дверь, подошла к каждому ребенку, перекрестила и улеглась на нары у входа.
Василий лег не раздеваясь. Он подождал, пока уснет мать, и вышел во двор. Там было светло от белого лунного света. В мотоциклетной коляске дремал солдат, что ловил кнутом кур. Ночью он надел китель. Пулемет был направлен в сторону леса и реки.
Василий подкрался к открытому окну избы и осторожно встал на завалинку, стараясь не скользить. Всунулся по пояс в горницу и наугад достал из красного угла одну из икон. Когда он пытался достать еще одну, в его спину уперся автомат.
Василий соскользнул с завалинки и обернулся. Немец вверх-вниз несколько раз покачал автоматом. Василий поднял руки вверх, не выпуская икону.
Немец показал на нее.
- Ист досика с Бог?
Он дулом автомата повернул икону к лунному свету и довольно долго вглядывался в нее. Потом обыскал паренька, похлопывая свободной от автомата рукой по его дырявым карманам, щелчком взвел затвор и выстрелил.
Склеенная из двух досок иконка развалилась. Почти сразу же из избы в кальсонах, но с автоматом, выскочил ефрейтор. Он быстро все понял:
- Курт, ты с ума сошел! В Вильгельма Теля играешь?
- Скучно на часах, Готлиб. Сменил бы.
- Перебьешься теперь.
Ефрейтор Готлиб рукой показал Василию на блиндаж. Мальчик собрал с земли разбитую икону и пошел, изо всех сил стараясь не оборачиваться. Курт передернул затвор.
- Хальт!
Василий обернулся, ожидая автоматной очереди. Но Курт снял с курка палец и поманил к себе паренька. В левой руке немца были иконы.
- Цвай досика с Бог! Генуг?
Василий кивнул головой, взял иконы и ушел в блиндаж. Курт колом подпер за ним дверь. Он с удобством устроился в коляске мотоцикла, посмотрел на блиндаж, передернул затвор пулемета и дал очередь в сторону леса.
В блиндаже все толпились у входа. Василий отдал матери иконки и сказал:
- Держались бы вы все подальше от дверей. Им все равно куда палить.

Василий проснулся до света. Мать на коленях молилась перед тремя иконами. Расстрелянную иконку она сложила, как смогла. Она сказала Василию:
- Смотри, у нас теперь и Спас, и Нечаянная Радость, и Микола. Немец в Нечаянной Радости грешника прострелил. А мог бы...
Мама заплакала.
Вася лежал с открытыми глазами и слушал, как мать молится за него, за Борю и четырех старших сыновей, которые уже воевали:
- Да приидут к нам времена мирные… Господи, сохрани сынов моих от летящей пули, огня, от смертоносной раны и напрасной смерти… Пресвятая Богородица, ты сама мать, прошу, как мать, огради их от всяких видимых и невидимых врагов, от всякой беды, зол, несчастий, предательства и плена…
Из темноты веков с икон светились внимательные добрые глаза отмучавшихся ранее. Иконы были похожи на окна в тот свет. И отмолила Мария Ивановна самое для себя главное – все сыновья вернулись с фронта живыми. Нет, не невредимыми и не сразу, но живыми.

Наши вернулись в начале сорок второго, а в сорок третьем Василия мобилизовали и после короткого обучения отправили на фронт артиллеристом.
- Хорошо, что не мимометчиком, - часто повторял он в письмах домой фронтовую шутку.
Очень скоро его ранило, и форсировать Днепр вместе со своей частью ему не пришлось, что, как оказалось потом, было большим везением. Всех друзей и знакомых в его части повыбило. От части остался один номер.
Много месяцев он провалялся в эвакогоспиталях. Рана осколком снаряда в затылок была тяжелой. Возвращаться на фронт было не страшно, но и торопиться туда не стоило. На медосмотрах он затаивал дыхание, слушая, что скажет врач: годен или не годен к строевой. Еще не годен — ну и ладненько.
Потом Василия отправили в учебку, и он стал танкистом-наводчиком. По прибытии в часть ему показалось, что он вернулся в свою семью: все вокруг маленькие, юркие, а он высокий, плечистый, медлительный.
В Ясско-Кишиневскую операцию пришлось воевать с румынами. После немцев воевать с румынами было совсем легко: и техники у них поменьше, да и как солдаты они так себе. Разве что кавалерия ничего: рошиоры и калараши воевали неплохо. В очередном марш-броске нагнали разъезд каларашей из семи человек. Они о чем-то спорили, собравшись в кружок.
- Осколочным! - приказал Родькин, командир танка. На фронт он прибыл позже всех в экипаже — после десятилетки заканчивал курсы младшего командного состава. У него зудело пострелять.
Василий навел удачно: попал в самую серединку разъезда. Когда дым рассеялся, вокруг воронки были только конские и человеческие трупы.
- Молодца! - похвалил его Родькин. - Семерых одним ударом. Как в сказке.
Их танк сломался как раз возле той воронки.
- С такими темпами мы мамалыжников никогда не догоним, - проворчал Родькин.
- Так двести километров отмахали, товарищ младший лейтенант, - ответил Василий. - Для наших танков это не хухры-мухры.
- Для всех танков это не хухры-мухры.
- Не, немецкая механика понадежнее нашей. А вот в бою их танки похуже.
- Это Тигр тебе похуже?
- Тигр получше.
- Ладно, пошли посмотрим румын.
Румыны и лошади лежали вповалку. Лошади умирали дольше людей. Пытаясь подняться, лошади обессиливали и затихали.
- Погоди, - остановил Василия Родькин. - Лошадей семь, а трупов шесть.
- Седьмой в воронке.
Сержант в воронке был еще живой. Он протянул руку в сторону, когда увидел приближающихся танкистов. Родькин приостановился: ему показалось, что румын тянет руку к автомату. Но раненый взял дрожащей рукой вывалившиеся кишки и стал запихивать их себе то ли в живот, то ли под окровавленный китель.
- О, Мария! - хрипел он, глядя на русских. - О, Мария!
Его глаза вдруг стали отрешенными.
- Наверно, жену вспоминает, - сказал Василий подошедшему Родькину.
- Надо бы его пристрелить, - ответил Родькин. - Все равно не жилец.
Василий достал папиросы и закурил.
- Надо его пристрелить, - продолжал Родькин. - Василий, у тебя при себе Парабеллум? Я с собой ничего не взял. Только бинокль.
- Какой Парабеллум?
- Какой, какой... Какой ты позавчера нашел. Пристрели его.
Василий оглядел солдат и лошадей, которых пять минут назад он убил одним выстрелом. Смертей было очень много. Василий соврал:
- Я тот Парабеллум на папиросы обменял. Хотите, товарищ младший лейтенант?
Василий протянул Родькину аккуратно надорванную в уголке пачку папирос.
- Врешь ты все, - Родькин взял папиросу. - Хотя правильно: пусть мучается. Румыны хуже немцев. Воевать не могут, а карателями — так с удовольствием. Пошли, слышу, что заработала коробка передач.
- О, Мария! - слышали они, уходя. - О, Мария!
- Жалко румына? - спросил Родькин, забираясь на танк.
- Лошадей жальче.
- Ах да, ты же был конюхом в колхозе. Но в данном случае лошади всего лишь транспортное средство противника.
- Для такой войны это плохое транспортное средство. Только душу раздирают.
- И не жену он вспоминал, - сказал Родькин уже в танке. - Богородицу он вспоминал.
- Видно, на чужбине Бог никому не помогает.
- Какой-то ты не такой: разбираешься кое в чем. Верующий, что ли?
- Вроде бы я неверующий, - ответил Василий.
- И я неверующий. Но я знающий. А атеистом каждый быть должен.
Но Василий уже тогда знал, что никому ничего он не должен. Постоянный гул в голове после ранения не давал ему забыть, что он никому ничего не должен. А после Будапешта он и не скрывал, что не чувствует себя ничьим должником. Казалось, история не имеет права требовать от него еще каких-то усилий. Да как бы не так.
Война для него закончилась в Праге, где Василий был арестован за агитацию и пропаганду в пользу немцев.
Его вызвал к себе командир части. В богатом чешском доме на резном стуле, чуть в стороне от командира, сидел незнакомый офицер. Командир части, пожилой худощавый полковник с желтым лицом, очень медленно и отчетливо, ударением выделяя нужные слова (незнакомый офицер даже поморщился) спросил Василия:
- Ты же никогда не говорил, что немецкая техника лучше нашей?
От одного слова зависела судьба Василия. Но радость от победы и фамильное упрямство в тот момент подавили инстинкт самосохранения:
- Да любому дураку сразу видно, что их техника лучше! Взять хотя бы…
Командир вздохнул и с сожалением махнул рукой. Как мог, он попытался спасти своего солдата. А мог он немного.
- За ним не только это, товарищ полковник, - сказал СМЕРШник, вставая. Он ни за что не упустил бы свою добычу. - Он был в окупации. Мы еще разберемся, что он в то время делал.
Василия не очень удивила абсурдность происходящего. За два военных года он многое увидел. Не умом, а нутром он понимал, что в действиях СМЕРШника была логика. СМЕРШники любили войну, как ее любят те, кто стреляет и не ожидает выстрелов в ответ. Есть такая порода людей, они-то и затевают войны. А Василий был другой породы. И мира между ними не могло быть даже в мирное время.
Первым делом СМЕРШник снял с Василия золотые часы, подареные ему желтолицым полковником за меткий выстрел: как раз за тот румынский разъезд. Родькин тогда обзавидовался.
Похоже, полковник узнал часы. Он взял их у СМЕРШника, повертел в руках, посмотрел на Василия и положил часы в нагрудный карман кителя.
- Товарищ полковник, это вещдок, - попытался возразить СМЕРШник.
- Это мое, - полковник ушел, не желая объясняться дальше.
Напоследок Василий оглядел красивую Прагу с очень непривычными линиями фасадов и вспомнил, что на чужбине Бог не помогает, сам ведь говорил. Ну что ж, отправят в Сибирь. Может, там...
Ему было двадцать. Но он знал, что самое главное в своей жизни он уже сделал: он победил в этой войне и остался жив. Все события его дальнейшей жизни по значимости не стоили и одного военного дня.
И еще он точно знал, что вернется.
Cвидетельство о публикации 406282 © Рослов П. 04.12.12 15:44

Комментарии к произведению 8 (13)

Ну, я вам уже тоже говорила про "без пафоса". Это ценно. И без него всегда сильнее, как ни странно.

Скупо написано, экономия в словах мне нравится, а главное - без пафоса.

А при такой теме трудно удержаться, не припустить хотя бы немного.

"СМЕРШники любили войну, как ее любят те, кто стреляет и не ожидает выстрелов в ответ. Есть такая порода людей"

Хорошо подметили.

Есть и очень много, большая часть политических лидеров из этой породы.

Это даже не порода, а тип личности, сформированной безответственностью.

Стиль ваш мне понравился.

Если прибегнуть к выспренности - талантливая проза.

Удачно вышло, что Вы сюда заглянули: я познакомился с Вашей страничкой и, в общем, с нее пока и не уходил - всегда интересно, если человек пишет о насущном.

А о политиках разговор особый. Они, как правило, ни на что не способны или способны на все, что еще хуже:)

Спасибо за добрые слова. Другие, полагаю, остались за кадром:) Очень рад знакомству.

Я немного удивлён вашему интересу к моим произведениям, но это удивление из приятных.

Мне кажется, что все интересные тексты объединяет одно: при чтении кажется, что ты сам так же чувствовал и думал. Другой вопрос - думаешь ли ты так же сейчас. Но в любом случае не пройдешь мимо, если увидишь, что написано не безразлично к теме.

Замечательно. Такой рассказ не может быть интересным ( прочитал комментарии одного молодого сочинителя). В рассказе - вера, честь, философия мужества, Бог. Интересно читать про майора Кубинкина, разыскивающего опасного преступника. Или про кота Мурзика. Замечательнейший рассказ!:)

Сергей Геннадьевич, очень рад Вашему комментарию. Когда сочинял рассказ, то на предмет "интересности" думал точно также. Спасибо!

Сильно понравилось насчёт ясного понимания того, что Василий ничего никому уже не должен. Свободен он. Глубоко это. И весь рассказ именно ясный, ничего тусклого, скомканного. И каждое происходящее расположено в правильном отрезке времени самого рассказа. Ритм восприятия нигде не сбивается. Возможно, я подобрала не совсем верные слова, но, надеюсь, вы поймёте.

Ирина, спасибо большое за коммент!

«Сильно понравилось насчёт ясного понимания того, что Василий ничего никому уже не должен. Свободен он.»

О новых чувствах и пониманиях, возникающих на войне (пусть даже не сформулированных четко), я слышал от многих. Мое выражение "пониманий", наверное, слишком обнаженно. Написал об этом, как думал и как сам понял.

А "подобрали" Вы очень хорошие слова:))) Спасибо огромное!

С интересом читала рассказ и удивлялась, как Вам удаётся добиться таких потрясающих, таких подробных и чётких "картинок" на таком далёком от нас материале. Потом с большим интересом прочла комментарии. Помогал ли Вам "с картинками" "прототип"? Есть ли возможность передать ему благодарность?

Спасибо большое, что обратили внимание на мои "картинки":)

Сочинять рассказы, используя неподдающийся наблюдениям материал - для меня очень трудно. Это чуть ли не писательская наглость:) Оправдывает одно: написалось само. Мало того, я вижу, что еще не все написал. А "помогать с картинками" некому.

Для меня ветераны - вещь в себе, несмотря на то, что о том времени написаны библиотеки и сняты тысячи фильмов. В рассказах самих ветеранов всегда есть пафос. Он оправдан и необходим. Но какие-то вещи хочется представить без него.

Рассказ о румыне мной подслушан. "Прототип" был уверен, что румын вспоминал жену. Мне мое толкование представляется более справедливым. С "прототипом" я все-таки поговорил о том случае. Он не возражал против моего толкования, но остался при своем мнении. Подмывало написать о войне в его ключе: убивать приходилось, это было надо, но совесть грызет до конца дней и т.д.

Но такие рассказы давно написаны, и многие из них великолепны. Предчувствую, что "вещь в себе" для меня таковой и останется. Но я все-таки попытаюсь разглядеть хоть что-то:)))

Спасибо за подробный ответ. Сил и удач! Елена

Рассказ интересен и неплохо написан. Диалоги, кстати, тоже: не могу согласиться с мнением о том, что их нужно как-то перекраивать или сокращать.

Единственное, над чем точно стоит поработать, это провести "прореживание" глагола "быть". Это слово в разных вариантах "был, была, было" и т.д. встречается в тексте настолько часто (особенно в начале рассказа), что мешает восприятию, вызывая эффект ожидания: вместо того, чтобы вникать в описание, ждёшь, что вот-вот опять появится этот каверзный глагол, ищешь его взглядом.

В остальном - чисто написано. Спасибо.

Татьяна, очень рад узнать Ваше мнение о диалогах, спасибо Вам!

Что же касается глагола "быть" (в его разных вариантах), то тут хотелось бы сказать следующее(не в плане "самозащиты", а как бы в плане истории вопроса): в свое время я пришел к мысли, что "стилистика - ничто, картинка - все". Поэтому любыми средствами пытался добиться "картинки", в какой-то мере даже козыряя пренебрежением к слогу. Вы заметили это очень точно.

У меня есть идеи, касающиеся этого рассказа, которые в ближайшем будущем постараюсь воплотить. Думаю, мне удасться избежать всякого рода "козыряний":)

Очень благодарен Вам за комментарий.

Рассказ замечательный, но слишком много диалогов. Их конечно читать интереснее, но и перегружать ими произведение не стоит, мне так думается. Они создают разряжённость действия и углубляясь в них сложнее следовать задуманному плану рассказа.

Уважаемый Валерий!

Очень рад, что прочли рассказ и нашли такие приятные для автора слова:)

На предмет диалогов: наверное, Вы правы, но диалоги - моя слабость. Кроме того, мне всегда казалось, что в моих прозаических вещах именно они движут сюжет. Скорей всего, так мне кажется как раз из-за моей любви к ним, и желаемая форма представляется необходимой:)))

Очень долго я считал своим учителем Хемингуэя. А у него проза "прозрачная" - короткие абзацы, длинные диалоги. Взять его рассказ "Убийцы" - почти пьеса. Я понимаю: что позволено Юпитеру, то позволено не всем. Однако есть в его прозе притяжение, которое трудно избежать.

Спасибо, что удалось узнать Ваше мнение. Поверьте, оно для меня очень ценно. И я отнюдь не "упертый" человек, чтоб не воспользоваться здравыми суждениями.

У Вас очень яркие образы помимо диалогов, а сами диалоги не несут такой ответственности за текст, как всё остальное. Вот если бы одно уменьшить, а другое расширить. Представляю какой убойный расказ бы получился. Иногда, то что нам понравилось у другого автора может не подходить нам самим, хотя учится у классиков конечно необходимо. Да и время сейчас такое - быстрое (диалогами не растянутое) писать ярко , лаконично, чтобы в одном словосочетании целый образ выстраивался и ещё за следующий цеплялся. Идти на поводу у читателя не стоит, но и забывать о нём тоже не нужно. А он, капризный: длинноты текста и затянувшиеся речи пропускает и в результате два, три раза пропустил и не дочитывает до конца. А его нужно держать! Он только книжку закрывать, а там такое дальше заманчивое, что и не закроешь. Диалог ведь можно скрыть: раздумьями, говорящими действиями героя, неожиданной яркой мыслью, которая заменит страницу текста, да много ещё способов.

Хемингуэй - мастер диалога, что тут скажешь. У него диалог ориентирован на подтекст, и у него этот прием в качестве двигателя сюжета срабатывает. У "не мастера", наверное, не срабатывает:) Тем не менее это ценный прием, которым очень удобно относительно объективно характеризовать героев - а именно объективность меня в нем привлекает, так как "слова от автора" уже имеют оценочную окраску. В данном случае говорю не о том, что у меня есть, а о том, к чему стремлюсь:)

А вот что делать с читателем - ума не приложу:) Я даже не представляю, как он выглядит. Мои дети читают. Но их "библиотека" совсем другая, нежели моя. Не хочу сказать, что у меня классика, а у них бульварщина - отнюдь не бульварщина. Иногда что-то беру почитать. Но в основном у них современная литература. А, как говорится: «Большинства современных авторов просто не существует», то есть они или раздуты рекламой, или чрезмерная актуальность их тематики маскирует нехудожественность текстов. Прошерстить всех в поисках настоящего не представляется возможным. А классика гарантирует качественность.

Хемингуэй писал в «телеграфном» стиле, Томас Вулф — современник Хэма — писал, мягко говоря, не кратко. Однако не скажешь, что сейчас он не современен и читать его не стоит.

Я сам читаю с компа, очень многое пропуская. Даже если текст очевидно хорош и меня «зацепило». Но с компа читаешь, как мне кажется, больше для информации, нежели из-за внутренней потребности читать. Книжку (именно книжку в твердом переплете) современника я прочту от корки до корки, так как мне ее кто-то уважаемый рекомендовал или сам я в ней увидел что-то интересное, листая в магазине.

Набоков часто намеренно начинал свои романы скучно и тягомотно. Он рассчитывал не на любого читателя, а на ориентирующегося в литературе. Правда, проза Набокова именно такого и требует; есть и другая проза. Тем не менее, возникает вопрос: а нужен ли такой читатель, к которому надо прилипать, как репейник?

Понятно, что внимание читателя удерживать надо. Но автору, когда он сочинял, сочинять было интересно? Наверное, да. Думаю, пока автор сам от себя не заскучал, не заскучает и читатель:)

Захотелось поделиться некоторыми своими изысканиями по поводу литературы.

Зашёл ту на медни ко мне давнишний мой приятель, также считащий себя писателем. И заявил вдруг ни с того ни с сего, что самый лучший рассказ про любовь, который он читал "Весна в Фиальте" Набокова. Учитывая то , что 18 лет назад он был приверженцем Достоевского и на дух не переносил Борхеса, Кафку, Бунина и Набокова, я несколько был удивлён его заявлением. Тут то он мне и поведал историю своего восхождения к вершинам литературы. За 18 лет случилось: два неоконченных высших образования, штудирование философии, огромное количество написанной фантастики, даже получен приличный гонорар за одно издание, ну и конечно бессонные ночи раздумий на стихотворными строчками. 18 лет! Чтобы сделать такое заявление! А когда-то он с пеной у рта доказывал, что Набоков совершенно пустой писатель, где за красивостью фразы скрывается одна лишь чёрная ночь. (Небольшое отступление: есть такой псевдолитературный сайт Парнас.RU, я там тоже провожу некоторые опыты, по другому это и назвать нельзя, так вот - если на нём открыть страницу под именем Владимира Набокова и поместить на конкурс "красивый рассказ о любви", который сейчас там проходит, ту самую "Весну в Фиальте", вряд ли вы дождётесь каких либо комментариев. В лучшем случае блестящий смайлик с пожеланиями удачи и одно скупое нажатие на кнопочку "мне нравится". А победит в конкурсе какая-нибудь томная дама с безобразными эпитетами в каждом предложении и слащавым сюжетом, переходящим в постельный стон. Можете убедиться в этом где -нибудь а середине февраля месяца.) Вот мне и стало ужасно интересно, а в чём различие между людьми до тех пресловутых 18 лет и по их прошествии.

Есть такое понятие в сегодняшней ай-ти технологии "интуитивно понятный интефейс" - это значит, открываешь программу составленную кем-то сторонним, а обучение не требуется и так все кнопочки ясны и понятны - садишься и сразу работешь. Так же и у человека. Программа прочтения и написания текстов бывает различных уровней. Уровень сказки "Колобок" доступен детям, уровень произведений Достоевского доступен угрюмым депрессивным характерам, уровень Борхеса и Кафки доступен мозгу мыслящему, креативному, ну и так далее. Во сем это прослеживается нить такая. Чем сложне программа написания текста в человеке, тем менее он восприимчив другими людьми, имеющимина данный момент своего развития такой пониженный "интуитивно понятный интефейс". Значит, делаем вывод, - качество и высота текста зависит от того насколько сложна и многоходова программа в голове писателя. И вовсе не его проблема, что не у каждого читателя найдётся ключ к расшифровке его слов, но у кого найдётся, то положенное количество эндофинов обеспечено - это факт. Надеюсь я довольно коротко и понятно выписал свою позицию:))

Я «живьем» писателей видел разве что в телевизоре. Некоторых знал юными, но с тех пор не встречался. На встречах Литсовета тоже не был:) Поэтому с Вашими наблюдениями над динамикой литературных и мировозренческих предпочтений творческой личности ознакомился с большим интересом. Кажется, что ничего особенного в изменении литературных ориентиров нет. Но это указывает все-таки на нетвердую первоначальную «установку сознания». Конечно, неудачную установку не грех изменить. Хотя значительные колебания могут указывать о невозможности твердой установки вообще. Вечные метания — не идеал. Вечно искать — значит, в конце концов, не хотеть ничего найти.

Очень здорово у Вас сказано на предмет «интерфейсов». Хотя «пользовательские настройки» будут всегда, тут ничего не поделаешь:)

Что же касается конкретно Набокова, то он меня привлекает в основном как «мастер» - его литературная техника интересна. Как мне кажется, от его приемов я скорей отталкиваюсь, чем использую. Тем не менее, если отталкиваюсь, то в какой-то мере все равно использую:)

Упомянутый Вами сайт мне известен. В свое время его «эмиссары» активно потрудились по привлечению на сайт пишущих людей. Предполагаю, что «опыты» там проводить любопытно, хотя стопроцентная предсказуемость результатов лишает эти опыты азарта:)))