• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Шокирующий патриотизм. 21++

Мы назовём тебя – РОССИЛИЙ! (2.3.2 Пути на подплав)

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Эпиграф:
«Через маленьку ту речку 3 копейки перевоз.
Я свою радость хорошу на рученьках перенёс.
Перенёс, перескочил - дурной славой наградил.
Ой, люли, ой-да, люли, дурной славой наградил!
Дурной славой наградил, ничего не заплатил».

Русские народные песни подплава


Ну, вот я и вернулся с очередного боевого подплава. Стою на балконе, курю. Вспоминаю. Размышляю. Обстановка-то, сам знаешь, сейчас непростая: на юге постреливают да пошаливают, на востоке бумажный тигр точит свои ядерные клыки, на западе, как всегда, окопались давние, исконные враги России, и лишь на севере относительный мир и полярное безмолвие. Но и там, конечно, чужих боевых пловцов хватает. Только на то у морского котика и гарпун, чтоб не зевать, окропить, так сказать, океан красненьким. Тут кто быстрее - тот и на коне, а проигравший кормит рыб на дне. Живой вернулся - хорошо, здоровый - вообще замечательно, а с победой - так это просто чудо. И такое вот чудо совершаем мы, боевые котики подплава, во славу оружия российского, можно сказать, что и ежемесячно. Да-с... Усмехаешься? Думаешь: «эк разоврался старый морской дьявол. Напустил, понимаешь, патриотического тумана, ложного пафоса. А сам-то, небось, мичманишка паршивый, сидит на берегу, тушёнку с макаронами охраняет»? А НУ, БЛЯДЬ, ОТСТАВИТЬ СМЕХУЁЧКИ! Упал, отжался, произвёл подъём-переворот с выходом силы из положения упор-присев лёжа, встал руки по швам и приготовился узнать продолжение моей автобиографической истории, которая (как я надеюсь, ты ещё не забыл) называется:

«ПУТЬ НА ПОДПЛАВ»

Теперь, когда Россия только что прошла через период, в который, по словам поэтессы, «всё расхищено, предано, продано», а живых свидетелей созидания и становления морских боевых сил быстрого реагирования, может быть, уже и не осталось, мои воспоминания о методике обучения и подготовки будущих диверсантов должны очень пригодиться при тренировке бойцов элитных ударных спецподразделений особого назначения. Мой жизненный опыт - уникальный во многих смыслах, и поэтому чрезвычайно ценный. Капраз Зверь, руководивший нашей «спецшколой», замаскированной под дисциплинарный батальон не только для посторонних глаз, но и для самих курсантов, конечно, имел некоторый учебный план в самых общих чертах. Но, поскольку дело это было новым для советской страны, многое ему приходилось выдумывать уже по ходу обучающего процесса, импровизировать более или менее удачно, а от удачности этих импровизаций зависел конечный результат. И результат, как ты, наверно, догадываешься, оказался самым лучшим, просто прекрасным. Таков был педагогический талант капраза Зверя, наделённого природой и советским народом многими разными талантами, и не в последнюю очередь благодаря этому выдающемуся человеку - а вовсе не политикам сраным! - мир не погрузился преждевременно в ядерный хаос. Он сумел в критический момент бросить на весы мировой геополитики наш отряд боевого подплава, который уравновесил чаши весов, клонившиеся в пользу империалистических хищников.
Но - будем рассказывать обо всём по порядку, ибо уставной порядок, по выражению отцов-командиров, есть основа боеготовности армии и флота, и где живёт порядок - там живёт патриотизм и чувство долга, доблесть и геройство, отвага, мужество, честь; а где заводится беспорядок - там процветают неуставные отношения, педерастия, малодушие и трусость, воровство и злоупотребление служебным положением, измена, поражение и полное уничтожение!

Я, как мне помнится - а память у меня хорошая, что является необходимым условием в моей профессии - так вот, я прервался на свой очередной подплав на том самом месте, когда как раз собрался рассказать тебе поподробнее о моей жене, Элеоноре Львовне, и моей возлюбленной библиотекарше, Марье Ивановне. Писатель Замятин говорил, что кораблестроение - его законная жена, а литература - его любовница. Я - не писатель, но мог бы тоже сказать, что моя законная жена - служба на подплаве, а любовница - библиотека. (Об этом я подробно рассказывал здесь). И тем символичнее мне кажется то, что моей марухой в «Уткиной Гадости» стала именно библиотекарша.

О прищепке и марухе (опыт сравнительного анализа).

Бабы, как это известно любому защитнику Отечества, делятся на мясных, молочных и на всех остальных, которые внебрачно-полового значения не имеют и интереса, соответственно, не представляют. Все эти плоскодонки со своими вялыми шмоньками и худосочными маркоташками просто плоскопараллельны защитнику Отечества. Защитник Отечества, если уж правду говорить, на таких и никак, и даже под газом не посмотрит, потому что настоящий защитник Отечества, он, надо так тебе сказать, является очень разборчивым в своих внебрачных половых связях (исключая, конечно, женщин побеждённых врагов: там быть особенно разборчивым нечего, всё равно они все подлежат тотальному экстерминатусу - мы не вправе оставлять свидетелей).
Случаются, впрочем, такие невезучие защитники Отечества, которые успевают обзавестись прищепкой ещё до того, как их матримониальные предпочтения полностью сформируются и отольются, так сказать, в чеканную форму настоящего патриотического идеала. Воистину, жалок такой защитник! Когда офицеры собираются на пикник со своими биксами изебровыми, он, несчастный, приводит такую выдру и обливается внутри себя крокодиловыми слезами. Что же, в конце концов, ему ещё остаётся, как заиметь для себя правильную рахманную фрею?
Мне, в этом смысле, повезло. Элька, моя клюка, была во всех смыслах законная рыбинка. Хоть вступил я с ней в брачные отношения до моего геройского подплава, и даже ещё до того, как вообще соприкоснулся с миром настоящих мужиков и был осиян нечеловеческим патриотизмом, но где-то глубоко, внутри меня, видимо, уже сидело подспудное знание, так сказать - генный, врождённый патриотизм, который помог мне с выбором. Некоторые пристрастные критики могут сказать, что женился я на Элочке вовсе не по какому-то там таинственному выбору, а по банальному залёту. Молчи, ничтожный штатский критик! Что ты понимаешь в патриотическом предопределении, в нашей армейской планиде?! Ты, с твоим кургузым штафиркиным рационализмом барыги, лавочника, торгаша (mercenary)? Да знаешь ли ты вообще, что такое патриотический подъём, когда тело и дух в едином порыве устремляются - и изливаются?! Нет, не знаешь, и никогда не узнаешь... И, право, берегись, чтобы не узнать тебе на своей толстой шее тяжкой длани защитника Отечества. Берегись, штафирка! Брустверов-то в России много. Мы ещё поговорим с тобой по-свойски.
Да-а… Так вот: моя Элька была марьяна что надо! Сейчас-то, по прошествии стольких лет, она, конечно, уже совсем корзина. Но я помню её такою, какой она была в те далёкие годы, когда мы, ещё студенты, учились на четвёртом курсе Московского института точного радиостроения. В облике Элочки было что-то неуловимо-восточное, татарское или башкирское. Ботва у неё была длинная, чёрная с отливом, фику же она всегда брила. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, учитывая, что в Москву она приехала из города, название которого я не имею ни права, ни особенной необходимости раскрывать, но про который всем известно, что этот город - просто плавильный тигель национальностей. Витрина у неё, теперь безвозвратно порушенная временем и грызунами, была тогда очень шедевральная. Подставки и рычаги радовали взгляд своей соразмерностью и пропорциональностью. Но самым выразительным местом моей Эльки являлся, конечно, станок! О, корма у ней была такой, что при взгляде на неё у меня сразу начинался патриотический пароксизм. В общем, Элька была посая чувиха, широкоформатная фрея, просто, одним словом, заказной сазан.
Марья же Ивановна, моя варюха, была бутон, в полном смысле - бутон. Конечно, басы моей Эльки, в лучшие годы, были неплохи, но они, чего уж там говорить, не могли идти ни в какое сравнение с дойками Марьванны. Это, доложу я тебе, были просто феноменальные литавры. Кабачкоподобной формы, они простирались перпендикулярно силе земного притяжения, топорщась, словно мой патриотизм! «У ей на груди, как на троне, ребёнок трёхлетний сидеть бы мог» - писал поэт. Если допреж этого такой стих казался мне малохудожественным преувеличением, всего лишь тропом, то теперь я понял, что не 3-х - девятилетний ребёнок мог там сидеть! А при некоторой сноровке - и двенадцатилетний, если, конечно, не свалился бы от волнения. Тело ейное было белым, гладким, ажно со хрустом. Лещёга у Марьванны была, что называется, жгучей, да и такого же цвета, к слову сказать, были густые макли. В низу наволочки, в зарослях маклей, таилась изюмительная, чтобы не сказать шедевральная, лоханка, совсем ещё даже не разработанная. Короче, ребята, Марьванна была просто картинкой!
Что ж, на основе всего вышесказанного я совершенно однозначно отношу мою благоверную прищепку к бабцам мясного сорта, а варюху - к молочным бабам, причём элитных пород. Соответственно, и норов у них был разный: в тёмных, глубоких шнифтах Элеоноры Львовны всё время мерцала затаённая, но пытливая мысль, а изумрудные лупетки Марьванны светились незамутнённой безмятежностью. Поэтому, когда дело доходило до маздона, подсердечник тёрся о шахну и дело шло к концу, то кончали они по разному.
Однако я вижу, что совсем заплутал в своих воспоминаниях и размышлениях, пора выбираться на прямую повествовательную стезю, а то так мы никогда не приблизимся к тайне постижения личности капраза Зверя. Как-нибудь, при случае, я ещё кой-чего расскажу про Эльку и Маруську, потому что тема эта, помимо того, что очень интересная сама по себе, так ещё и чрезвычайно важна для правильного понимания патриотического образа мышления.

А сейчас буду продолжать свой рассказ. Рассказ мне даётся нелегко. Дело в том, что связному повествованию, кроме всех этих лирических тудое-сюдое, мешает ещё и удивительный патриотический восторг, который я испытываю, когда переношусь думой в те годы. Это - восторг перед мудростью и предвиденьем т. Зверя! Теперь, с высоты пережитого, я просто не могу не восхищаться мощностью замысла капраза и изяществом его реализации. А тогда? Тогда...
Мы, т.н. «красная» группа заключённых, мы всё меньше чувствовали себя какими-то там заключёнными дисциплинарного батальона, и всё больше проникались гордостью от причастности к некому делу, сути которого мы пока не понимали, но которое, как нам намекали наши преподаватели, было очень большим, очень нужным и, главное, очень патриотичным.
Занятия у нас начались стремительно, и поглощали практически всё время. Оставшегося мне еле-еле хватало на посещение библиотеки. Преподавали нам тактику и методику диверсионных операций, минно-взрывное дело, ну, конечно, обращение со всеми видами стрелкового оружия вплоть до ручных пулемётов, рукопашный бой по одной очень эффективной системе, название которой я не вправе раскрывать, т.к. она до сих пор используется в подразделениях специального назначения, и прочие подобные вещи, характерные, впрочем, для подготовки любого сколько-нибудь серьёзного отряда, предназначенного для действий в условиях окружения превосходящими силами противника, вроде разведроты воздушно-десантной дивизии.
Между тем, я решил не тянуть со своими «библиотечными» делами. Во-первых, я всегда в таких делах следую тому принципу, что рвать цветы удовольствия нужно быстро, не дожидаясь, пока они завянут или пока их сорвёт кто-нибудь другой. А потом, должен сказать, что среди нас, в нашем «красном» корпусе, был один человек, с которым я мог позволить себе говорить более откровенно, чем с остальными. Звали его Антон Р. В отличие от других моих сотоварищей, я не называю его фамилии не из соображений секретности, а по этическим причинам, потому что его родные, возможно, прочтут мою повесть (даже наверняка прочтут, всякий нормальный человек должен прочесть эту повесть, если он не антипатриотический выродок какой-нибудь, конечно!) и, вероятно, то, что они узнают, их очень сильно расстроит, поразит просто в самое сердце. Не считаю же я себя выше капраза Зверя, в самом деле, если он не сказал им, а я... Впрочем, обо всём в своё время.
Так вот, с этим Антоном Р. я мог себе позволить бывать несколько более откровенным, чем с остальными своими «сослуживцами поневоле». Я чувствовал в нём какую-то причастность, и хотя, конечно, я не мог открыть ему своей Тайны - потому что такое было категорическое Условие, но говорил с ним более свободно, чем с другими. Со всеми своими товарищами я поддерживал ровные отношения, ведь мы вместе противостояли лагерной урле, когда ещё не произошло разделения на «красных» и «синих», но Антон мне напоминал самого себя, только был он чуть наивнее, как-то мягче. Или, наоборот, твёрже, бескомпромисснее? В общем, ведь каждому человеку, если он, конечно, не совершенный самоуверенный чурбан, присуща потребность поговорить с кем-нибудь, пусть не по душам, но хотя бы намёками. А интеллигентному человеку особенно. Вот и я: говорю ведь с тобой, читатель, разглашаю сведения, представляющие гостайну, можно сказать - а не делать этого не в силах! Этой причудливой смесью патриотизма и фельдфебельского презрения к «штафиркам» я только прикрываю от тебя, от твоих грязных лап душу свою бессмертную, невосплакучую, а совсем-то её скрыть не могу! Но я, хотя бы, могу обратить свою слабость в силу, сделать так, чтобы история моя, которая, в общем-то, не должна быть рассказана, послужила бы к величию России, ибо хоть и не положено, а пришло время открыть правду, такой сейчас вектор момента, и если не я, то кто же? Воля России сейчас такая - дать миру Правду про Подплав, и если я не последую этому велению, то больше и рассказать-то эту Правду будет некому. А уж волю России я чувствую, чувствую, как никто другой...
По тем смутным, почти нечувствительным обрывкам вторых и даже третьих смыслов, которые мне удавалось выудить из наших с Антоном разговоров, в сущности, совершенно общих и ни к чему не обязывающих, стало понятно, что он на что-то надеется, чего-то в скором времени ждёт, и одновременно этого же опасается. Всё это, несмотря на полное отсутствие конкретики, очень хорошо корреспондировало с моими собственными ощущениями. Мой мозг, если можно так выразиться, окончательно «разморозился» после изматывающей и однообразно-тупой работы в карьере, и принялся за анализ сложившегося положения. Тут уж стало совершенно ясно, что с «библиотечными» делами тянуть нечего. Нужно было, так сказать, «жечь синь-порох, пока не отсырел». То есть, немедленно объясниться с товарищем Однощёкиной. Я попросил её пойти со мною за шкаф - и объяснился.
Разумеется, перед тем, как связать себя узами первого взаимного полового соития, я честно рассказал Марье Ивановне о том, что у меня есть семья: жена и дочь, и что если мне суждено будет снова стать свободным человеком, то я без колебаний вернусь в лоно своей семьи. Но она в ответ только поцеловала меня и сказал так: «Глупый, глупый. Какое это имеет значение?» (Я дословно воспроизвожу сказанное ею не для того, чтобы похвастаться своим рыцарским поведением, вот, мол, какой я хороший и правдивый. Случаются, мой друг, ситуации в жизни, когда приходится быть и не правдивым, и, чего уж там говорить, нехорошим. Впрочем, когда я рассказываю всю правду про Подплав, в моей искренности ты можешь не сомневаться. А если усомнишься - тебе же хуже. Нет. Я хочу передать через ответ Марьи Ивановны впечатление момента, донести до тебя дух времени и места, запечатлеть, так сказать, образ нашего «санатория» - так мы, курсанты, называли между собой наше общежитие. Был бы я писатель, я, наверное, нашёл бы иные способы. Как это у писателей принято - дал бы развёрнутую экспозицию, разработанные характеры, острую коллизию, лихо завёрнутый сюжет и завлекательную интригу, так что ты, читатель, из- за ушей трещало бы, как из пушки не оттянешь, тебе говорю! Но - я не писатель. Я просто боевой котик, которому Россия поручила рассказать свою историю. Я пишу всё, как было - и как я помню. И довольно об этом).
Короче, свалехался я с Маруськой крепко. Чего там говорить... В тот день, когда я признался в любви, у Марьи Иванны как раз шло цветное телевиденье. Ну, что ж тут поделаешь - у женщин это бывает с известной регулярностью. Но чувства мои были так сильны, что она разрешила мне задуть сопло. Не поверишь, читатель: едва только Марьванна взяла мою корягу на клык - как я тут же спустил. Более того: спустил - и даже не понял, что это уже произошло. (А произошло, если уж говорить начистоту, то, что на научном языке называется ejaculatio ante portas).

Тяжела была ты, дорога на Подплав, ох, и тяжела! И усыпана отнюдь не розами, а колючей проволокой, спиралями Бруно и разнообразными «игрушками» как нажимного, так и натяжного действия. Но, пока мы месили грязь на полосе препятствий, совершенствовались в ведении рукопашного боя, в организации тактического плечевого взаимодействия и в овладении всеми видами и способами ведения огня, мы не ныли. Потому что нас грел зарождающийся патриотизм, ну, и мысль о том, что каждого ждёт в санатории своя варюха.

Главное - это никогда не ныть, дружок! Запомни: это главное!

Не смей ныть в годину бед и поражений: тех, кто ныл, всегда уводили за бруствер, и правильно делали. Не вздумай ныть в эпоху великого перелома: призови на помощь свою патриотическую сознательность. Всем тяжело - и ты терпи. Никто не требует от тебя, чтобы, напрягая последние силы, ты шутил и смеялся - это удел великих вождей, незаурядных личностей, это долг лидеров. Достаточно с тебя и того, чтобы ты просто не ныл. Не ной на подъёме: целеустремлённому, созидательному труду к лицу сдержанный оптимизм, а не малодушное нытьё. Не ной в коллективе - своим поведением ты отвратишь от себя товарищей. Не ной, никогда не ной даже наедине с собой, ибо нытьё разъедает дух, как болезнь разъедает тело. Нытьё - это вирус острого патриотического дефицита человека, и долг тт. командиров - пресекать распространение этого вируса, потому что он очень заразен! Сам не ной, и другим не позволь. Это мой тебе наказ.

Продолжим. Так вот и протекало моё время, разрываясь между боевой учёбой и харевом - потому что полюбил я Марью Ивановну, именно что полюбил; и не простой маздон у нас нею заделался, а большая, бля, и светлая любовь! Только тут не нужна была интуиция Антона Р., чтобы понять - ненадолго это всё. И когда, в один день рано утром, Кабэса велел нам построиться, то почти все догадались: идут перемены. И действительно:
- Так, товарищи бойцы! - сказал старшина. - По учёбе у вас показатели хорошие, даже, я бы сказал, очень хорошие, а вот с дисциплиной... Развели вы здесь, понимаешь, чёрте что, не дисциплинарный батальон, а бордель! В общем, начальство приказывает это дело немедленно прекратить. На будущей неделе весь гражданский персонал из этого корпуса будет убран.
Он прошёлся перед строем, внимательно вглядываясь в наши лица:
- Есть вопросы?
Вопросов не было. Все молчали.
- Хорошо, - продолжил Кабэса. - Раз вопросов ни у кого нет, я скажу вам ещё кое-что. Это оперативная информация, и, в общем, вы не имеете права её знать, но начальство распорядилось донести её до вашего сведения. На следующую неделю у нас намечены общебатальонные тактические учения. В условиях, максимально приближённых к боевым. Но! Имеются данные, что ваши друзья-воры, а выражаясь официально - сторона «синих», задумали превратить эти учения в сведение счётов. Решили, говоря по-простому, вас всех положить. И если граждане «синие» найдут кого-нибудь из персонала, то они им замастырят мокрую деву, можете быть уверены. Такие вот дела.
Старшина помолчал, видимо, собираясь уходить. Вот-вот он должен был скомандовать: «Вольно! Разойтись». Но вместо этого он неожиданно сказал:
- И вот ещё что. Начальство, - Кабэса сделал специальный нажим на это слово, - начальство завтра отпускает вас в увольнение, на один день. Всех.
«Увольнение!» При этом слове у меня в душе всё перевернулось. Ведь это значит, что «начальство» - а у меня ни на секунду не возникало сомнения, кого конкретно Кабэса подразумевал здесь - что начальство в нас верит! Верит, что мы не сбежим, не струсим, а вернёмся из увольнения, от своих варюх, с которыми прощаемся, может быть, навсегда, чтобы схлестнуться с ворьём в кровавой сече.

Не знаю, может, от того беспредельного доверия, которым оделил нас Капраз Зверь - ибо кто же ещё, как не он, мог придумать это чудесное увольнение? - или от той неожиданной новости, которую обрушила на меня Марьванна, но только ощутил я такое безграничное вдохновение, в прекрасное весеннее утро стоя на берегу реки N*, что неминуемо должно было оно отлиться во что-то новое, прекрасное, что-то несвойственное моей природе. И когда Марья Ивановна в который уже раз за утро сказала мне: «Лёшенька, люби меня прямо здесь!», то оно вылилось в... слова, в прекрасные звуки патриотичнейшей русской речи:

- Если у нас родится сын, назови его Россилий!

Cвидетельство о публикации 399558 © Кавторанг 12.09.12 15:16

Комментарии к произведению 9 (15)

вот знала, знала. еще до того, как Тенкеш стал Капитаном, не говоря уже о... Кабыздохом,..

вот он капитан. настоящий Кавторанг.)) здорово, кэп. прям очень понравилось. изложение потрясное. ждем продолжения.

спасибо

plus ten.

Продолжение грядёт, спасибо, Татьяна.

Кстати, я несколько выпал из своей целевой аудитории, и буду стараться в следующей главе вернуться к формату 16+ (Информационная продукция для детей, достигших возраста шестнадцати лет), в соответствии с фед. законом № 139-ФЗ от 28 июля 2012 года.

Note: А господин администратор сайта исполняет этот закон?!

  • Zarubina
  • 14.09.2012 в 21:50
  • | кому: Кавторанг

а где вы видели "Литсовет 16+"? нет, конечно.

Ай-ай! Надо ему, как бы, намекнуть.

Я, конечно, не какой-нибудь там канцелярский буквоед, но неприятности могут быть у всех.

  • Zarubina
  • 14.09.2012 в 22:06
  • | кому:

вас понял. щас чуть поправим ситуацию.))

____________________________________

капитан, а вы, будучи законопослушным патриотом, в отличие от администратора, и 35+ могли бы тут спокойно публиковать. главное, пометочка.

))

Отлично, отлично, друзья мои! Пора мне уже на первые строчки рейтинга, пора, а то чёт «засиделась бабка в девках».

Есть писатели, которые говорят, что рейтинг им «всё равно», но Кавторангу – не всё равно, потому что он – «писатель для народа, и про народ»!

Во-первых! Здорово!!!

Grand merci!

Так тут и без мерси. Написано красиво, сильно, точно... так и со спецификой погружения в подплав!:))) (+ эротично и лирично).

О! И это – только ещё самое начало моего Пути.

Эпиграфом к следующей главе возьму строки из Багрицкого: «Если скажут предать – предай, если скажут убить – убей!»

Комментарий неавторизованного посетителя

Ах ты, чёрт возьми. «Звезда в шоке».

Надеюсь на будущее сотрудничество. Message ясен?

"а где заводится беспорядок - там процветают неуставные отношения, педерастия,..." - истинно так, Хома Александорович! Но верно и обратное - где процветает, понимаешь, всякая педерастия, там беспременно заводится и беспорядок!

Да, Иван Терентьевич... Вот, помню, некоторое время назад у меня был даже замысел написать роман в духе модного тогда жанра – альтернативной истории. Как бы, октябрьский переворот не происходит, и в России – полный декаданс по самые гланды, который захватывает все сферы государственной жизни, вплоть до армии, полиции, прочих силовых структур. Т.е., педерастия в среде высшего офицерского состава – поголовная, министры все – такие же, иными словами, армия – полный haute couture. И героя романа, аристократа и дегенерата, естественно, но с умом и сердцем, посылают инспектировать наши оборонительные сооружения на границе с Германией (разумеется, никакой Польши и в помине нет). А Германия – примерно такая же, какой она была к 39-у году. Только вместо большевиков и евреев острие немецкой пропаганды направлено на педерастов и прочих извращенцев. Герой в ужасе прибегает в свою масонскую ложу, крича: «Одумайтесь, братья!», но «всё в блевотине, и всем тяжело». Такая вот мрачная картина.

Но сейчас этот тренд неактуален.

Комментарий неавторизованного посетителя

Спасибо за предложение, но принять участие в поэтическом конкурсе с названием «Мир женской общественной бани глазами мужчины» я, извините, не могу.

Комментарий неавторизованного посетителя