• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Роман
Россия, раз! Россия, два! Россия, три!.. Главы из романа Пленение бравого солдата Швейка Европейские хроники

1.12. Пленение бравого солдата Швейка

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Александр Зарецкий
Россия, раз! Россия, два! Россия, три!..
Главы из романа

Облое чудище власти пожрёт нас, лаяй - не лаяй
Из эпоса
 
Пленение бравого солдата Швейка
(Европейские хроники)
Как родная меня мать провожала,
стать совсем простым солдатом, солдатом
Демьян Окуджава


Николай Кромов, мурлыча про автомат, шинель и каску, вёл своих солдат на Карлсбад. «Карловы Вары, конечно, но «Даёшь, Карлсбад!» - звонче. - Швейки-то вообще зовут город «Карлови-Вари», - играли шутовские настроения.
- Карловы Вары, куда ни шло, но «Карлови», - передёрнуло Обуха, когда определилось направление главного удара, скомандовали: стать живым щитом на танках. Попутная колонна подобрала «обезлошадивших» бойцов, отставших от частей.
- Лучше уж штык в землю, западло нам штурмовать город с кукольным названием, - согласился, устраиваясь на броне, Чумаченко, томимый ожиданием бехеровки. - Упьёмся тамошним ликёром.
- Бехеровка - абсент, - занудно просветил Четвёртый.
- Может, дамочки не разбежались с водопоя, не ведая, что война началася, - мечтанул Чумаченко.
- Наркотизированные бехеровкой бюветницы, понятно, податливее, - подмигнул Кромов.
- То-то обрадуются новым гуннам в вони дикой водки, - бросил Четвёртый.
Здешние целебные воды Кромов, будучи ещё Колькой, пивал, правда, у немцев, когда отец выбирался в один из ихних «Бадов». Ната на эти «променажи», как определял полковник, не ездила, а сына Иван не стеснялся. Подгуляв, офицеры отодвигали в сторону покладистых гэдээровских пограничников и вламывались в соседнюю братскую страну. Возвращались, после пива и дородных чешек, прикладываясь к плоским зелёным бутылям. Фрицы деланно восхищались. Отец тогда вспоминал, что прошёлся по этим местам в 45-ом, когда ещё немцы жили. А теперь сам Николай прёт на Карлсбад.
Кромов молчал, рассуждая-вспоминая: «Как-никак, а заграница, пусть подсоветская. Неясно с географией. Все указатели разбиты, сбиты, замазаны. Впрочем, бронеходы знают дорогу».
Танкисты были злы. Они входили из Венгрии по населённым мадьярами землям Словакии. В колонну летели камни, бутылки с мочой, банки с дерьмом, а то и бензином. И венгерским частям во втором эшелоне досталось сполна. Экипажи, рассказывая, посмеивались, но сейчас норовили поддеть придорожный павильончик. Боевые машины шли по раздолбанному шоссе пьяными зигзагами. Пальнули в какую-то каланчу.
«Снайпера сбили», - понял Обух.
Николаю же виделся 56-ой год: «Осаждённый мятежниками форт у венгерского городка Шараш, а на Дунае - мониторы Мичманка. Их пушки враз укоротили все окрестные вертикали. Горящие джипы с телами сербов, густая пыль с едким моторным перегаром стальной конницы маршала Конева».
«Ты Будапешт помнишь!», - взывала, глотнув водки, мать, когда он, ещё штатским, упёрся, что чехов надо бы оставить в покое.
Война была ещё не пуганной, не обстрелянной. Чумаченко молча блаженствовал, подложив под ягодицы скатку, любуясь собой в грядущих боях: «Отобьём у фрицев, обозы, гульнём с маркитантками. Бундесвер-то пока себя не проявил, знай, грозит Триэсэрии со страниц советских же газет. Но и мозголомный агитпроп послужит русской литературе».
Чумаченко творил, если не встревали начальнички. Сейчас он сочинял поэму о штурме Карлсбада и его погребов. Решил начать по-шекспировски резко: «Чумная чернь чернит честнейших».
По обочинам - остовы машин, раздавленных устремившимися к буржуазным рубежам броневыми армадами, сброшенные металлоломом на обочину: «Татры», «Трабанты», «Волги», крестьянские тракторишки.
«Как экипажи внутри терпят? - ужаснулся Чумаченко, переполненный пивом. - Им-то наверху - жёстко и тряско, но одной рукой - за железяку, а второй можно ширинку расстегнуть, - возвышенно подумал. - Вот, автомат мешает и писать, и писать», - скаламбурил.
В солдаты Чумаченко пошёл, чтобы не скиснуть в армии. «Два года - не двадцать пять», - взвесил, покидая военное училище. Поступил, уважив отца, мечтавшего о династии. Полковник от штрафников и герой Союза Петр Чумаченко-старший, боевой товарищ нынешнего генерала Ивана Кромова, ржал над воениздатовской лажей про собственные подвиги, но традиции чтил.
Обух молчал, помня о долге перед гордой державой, не смешивая её грехи со своими провалами. Прикидывал, как довести сброд, сколоченный в маршевый взвод, до родной части, сдать на руки отцам-командирам. «Ни чехи, ни словаки, как их, кстати, различать-то, не стреляют из придорожных канав, - отметил. - Немцы, судя по всему, покуда не решились пустить наглый бундесвер дорогами марта 39-го года», - констатировал знаток советской исторической истерии.
Обух мечтал пройтись и по собственной стране левым маршем, ибо русская революция зашла в тупик. «Кремлёвских мудаков пора прошерстить, погубят ведь социализм», - сделал зарубку на памяти.
«Зря в СССР не преподают в школах языки попутно освобождённых народов? - подумал Чумаченко. - Придётся, как Маяковский, учиться читать по вывескам». Но они были заклеены похабными плакатами, начертанными шаржированной кириллицей.
«Таковы наши подневольные союзники», - скривился Четвёртый, молчавший, чтобы не проболтаться. Но его звонкие мысли тренированный стукач, вмиг вычленил бы их из грохота грозной брони. «Везёт, - думал Четвёртый, - от Карлсбада до Запада всего ничего». В городке, где грохнулся БТР, а их посадили на танки, солдат-интеллигент, увидев пивные бутылки с фарфоровыми пробками на пружинках, едва не прослезился: «Германия - за холмом?».
Дезертировать он решил, как только в Карпатах закончилась Евразия и въехали в Европу. «Не место в стране дурацких советов нормальному человеку», - осточертел Четвёртый от принудительной любви к родине. В Мюнхене и улизнёт. - Ребята-то приличные подобрались, но большевизированные, - определил компанию. - Попутчиков не будет».
На других танках висела разномастная солдатня. У Кромова выходил взвод с гаком. «Только это - укрощённые кулаками и сурьёзым словом чурки и колхознички, - понимал случайный командир. - Деревня после вздрючки стала послушно-глупой, а азиаты - тупо-покорными».
«Впрочем, швейки со времён Яна Жижки и Яна Гуса не воевали. Второй-то Ян лишь причитал: «O, sancta simplicitas!», когда против Рима проповедовал, когда на костре жгли. Словом, гуситы по кюветам не залегли, немецкая армия ещё - в казармах, а в Карлсбаде он пополнит батальон и станет как все.
«Сложно тебе будет в армии, Николай, - напутствовал отец, - нет необходимого каждому солдату, да и офицеру, элемента здорового идиотизма».
Сын подмигнул генералу: «Хочешь сказать, что кретинизм начальника множится на дурость исполнителя?».
«Запомни, - неожиданно продолжил отец, - как только полыхнёт серьёзная война, открывается, что солдат не учили стрелять».
«Он просчитал Чехословакию», - понял сейчас Николай.
«Пражская весна» превращена в пульный и пыльный август советскими танками. На одном из них молча сидели Кромов, Четвёртый, Обух и Чумаченко - за рёвом боевых машин всё равно ни хрена не слышно. Но все жили насыщенной духовной жизнью на броне.
О судьбах и своей судьбе с алогичными вывертами размышлял Кромов.
«Как солдат отступающей армии я молю о весенней распутице. Отказали Адаму от рая, и грехи не отпущены», - сложил Чумаченко военный лиризм, но не стал записывать. Не ко времени, они успешно наступают.
«Мы давим вёрсты по Чехословакии, - ликовал Обух. - Отстоим её и докатимся до Рейна. «It's a long way to Tipperary», - мурлыкал про себя. - Кто-нибудь, когда-нибудь добрёл до этой чёртовой Типперери? Он-то доберётся, став генералом, в таких погонах на руках донесут. Типперери - Мюнхен, - решил, - а пока наша Троя - Карлсбад!».
«We shall overcome», - молча твердил Четвёртый. В душе звучали и другие песни протеста. «Ему бы - в Париж минувшей весной, поддержать Латинский квартал», - вздохнул. Проректор, когда отчисляли из института, хвастался, что лично был знаком с Камю и Сартром».
«Автомобили, по которым прошлись танки, словно огромные раздавленные насекомые», - изловчился всё же записать Чумаченко. «Кафкианские штучки», - подумал литератор. Журнал с «Превращением» он спёр из библиотеки училища, но в поход не взял: «Не чешский же писатель». Прихватил книгу про Швейка. Чумаченко сам понял, что погонят усмирять Европу: «Хорошо бы том сохранить с пулевой отметиной. Он, как комсомольский билет, которого, правда, лишили, спасёт в бою».
Но ни Гашеки, ни Кафки, ни, тем более, швейки, не бросались под танки, обвязавшись гранатами.
«Поход, конечно, и швейковский, и кафкианский», - думал в унисон Четвёртый. Он подстроил ловко. От своих отстал не самоволкой-дезертиром, а по приказу, и, невзначай, влез на танк, идущий к границе с западным миром. «Моих политически и морально разложившихся родителей, конечно, попутают и подраконят, - вздохнул, - но отстанут. Дед-академик ещё в чести и силе».
Четвёртый был уверен, что Советы не остановятся. Или немцы, ошалев от финта с вторжением в Швейкцарию, выступят навстречу.
Они родились ещё при Сталине. «Под пятой и путом культа страдали», - афоризмил Чумаченко. Все четверо были революционерами, но - по-разному. Кромов хотел понять и простить народ, Чумаченко - слиться с ним, Обух - исправить, а Четвёртый вознамерился освободить русский народ… от себя. Что делать с чехами и словаками, они не знали.
Кромов вспомнил казус при призыве. Новобранцы грянули: «Тут мать моя давай рыдать, а мне, ведь, вовсе наплевать, куда, куда меня пошлют». Наперекор заорал: «Иду, себе, играю автоматом, как просто быть солдатом, солдатом».
- Вам - туда, - ткнул танкист направо, - нам - прямо на Запад.
«Мне душно в этой науке и тесно в этой стране», - страдал Четвёртый, спускаясь с танка.
«Мне тесно в этой армии», - считал Обух.
«Мне скучно в этой литературе», - гонорился Чумаченко.
Кромов принимал страну как данность: «Мы вообще попали не в ту эпоху».
Это поколение, на нормальных хлебах, подняло средний рост мужчин в стране. Про акселерацию не знали, тянулись сами.
Свела их святая традиция армейского мордобоя. Даже Обух озадачился, вступив в казарму: «О штрафбате-дисбате речь не шла».
- Да и мне таким не грозили, - удивился Чумаченко.
- Надо ставить порядок, - признал Обух.
- Знамо дело, - воодушевился Чумаченко.
Разжалованные курсанты первым взглядом выхватили друг друга из массы шпаны разного достоинства, чурок и деревенщины.
- Волоховское десантное, - гордо отрекомендовался Обух.
- Кремлёвское караульное, - потупившись, признался Чумаченко. - За что изъяли? - поинтересовался.
- За рьяность в службе.
- Уж очень хотелось стать офицером, верным народу и даже Родине? - не без иронии уточнил Чумаченко.
- Так точно! - отрапортовал Обух. Он подстрелил, стоя на посту, сверхсрочника, повадившегося красть доски с гарнизонной стройки, предупредил, но тот тырил. Было по уставу, испугало начальство, аж резинки галстуков в шею врезались, упёртое обуховское: «Такие армию разлагают, а нам воевать пора». Да и происхождение у курсанта сомнительное: «Пока в строю, так незаметно, но чуть что…».
А сверхсрочника комиссовали, чтоб не позорил часть простреленной жопой.
- Я пошёл в солдаты ради воли, - сообщил Чумаченко.
- Но разжаловали-то за дело? - прикинул Обух.
- Так точно! - в тон новому другу раскололся Чумаченко. Его хохмочки переиначивались однокашниками в доносы. Бил по мордасам, а они строчили.
«Хоть мы и наоборот, расклада это не меняет, - поняли. - Стоим против всех».
Кромов выделил из расхристанной солдатской смеси в лежалых гимнастёрках и галифе не по росту этих двух парней. У того, что с раскосыми глазами, на плотном теле, как влитая сидела ладная форма. Второй, с умно-русским лицом и сугубо цивильный, облачён в шитое на него обмундирование. Плотный парень искал компанию, сухопарый держался, вроде бы, сам по себе.
«Утверждаться в армии надо сразу и с кулаками, - понял Николай ещё в учебке, которую звали «уебкой». «Лагерь строго режима со спортивным уклоном», - было сказано. Прошлое Кромова горело в командирах: «Если б не сын генерала!..». Сержантом стать не успел. Застоявшаяся армия нацелилась на Европу, солдат расшвыривали по сменным ротам. Так Николай попал в сборку второсортных, где нравы, почти как в зоне. «Кто из дисбатов, те - смирные», - объяснили ему.
- За что из училища попёрли? - донесся до Николая голос Петьки Чумаченко.
- Я с вами, господа юнкера, - шагнул к ним Кромов.
- Сам-то? - спросил скуластый.
- Студент бывший. Вольнопёр по-старому.
Чумаченко подмигнул: «Три мушкетёра есть, нужен четвёртый, нужен д'Артаньян?!».
- Не д'Артаньян, но четвёртым буду, - стал рядом тот самый со строгим лицом. - Водку пить с одной бутылки, четвёртый, - лишний, для драки он - в самый раз.
Этих ребят он приметил сразу. Двое уже вместе, третий, от которого разило чувством собственного достоинства, пока в сторонке. Но сойдутся. И, когда раздалось от Обуха: «Втроём мы их не проломим…»
- Берите четвёртым, - хоть я из другой роты, да, и из другого мира, - огорошил.
- Из какого? - насторожился Обух.
- Раз так, будешь просто Четвёртым, без д'Артаньяна, - замял Чумаченко.
«Штурмовая группа, - подумал Николай. - Два обормота, я и Петька, два праведника, внедрились в солдатню на равных для хорошей стенки на стенку, без неё армейской дружбы не складывается». Городские мальчики эпохи культуризма.
- Бьём всех, - распорядился Обух.
- И прибалтов? - спросил Четвёртый.
- Чем они хуже?
- А деревню? - поинтересовался Чумаченко.
- Негоже их оставлять небитыми.
- Всех так всех, - согласился Кромов.
В первом зале сборного пункта у одной стенки сидела на корточках деревня, у другой - азиаты уткнули лица в колени скрещенных ног, у третьей стояли прибалты, а скамьи по центру захватила шпана, которую из других помещений вытеснили солидарные землячества - западные украинцы и кавказцы-мусульмане. Шпана хрипела под гитару: «Война начнётся, нас на Запад в вагонах тесных повезут, а после первой атомной атаки…».
- Кадеты, юнкера? - объявился перед компанией парень-верховод. - Не уважаем мы офицерское семя, интеллигенцию ёдраную, - уточнил и саданул Обуха. Удар хулигана - оскорбительный, но бессмысленный. Но блатарь восхитился собой и попал под ответный кулак.
- Так победим, говаривал Ленин, - хрюкнул Обух, обрушив врага на пол.
Дрались не в кровь, не в боль, а чтобы вырубить противника. Пропахали шпану, пугнули чурок и деревню.
- Эти покои наши, - констатировал Четвёртый.
- Расширяем территорию, - призвал Чумаченко.
- Эй, щироблакитные! - крикнул Кромов.
- Бандеровцы подколодные, - прорычал Обух.
Землячество с Галичины всех звало «москалями», а себя «руськими».
Четвёртый работал спокойно, Чумаченко с вывертами, ему и досталось больше других, Кромов знал, куда и как бить. Обух - великий рукобоец России, сминая очередного противника, приговаривал: «Врёшь, не возьмёшь, плетью обуха не перешибёшь!»
- Кончились западёнки, - вытер пот, когда бросаться на кулаки стало некому.
- Вот вам, парубки, русский бой удалый, наш рукопашный бой, - подытожил Чумаченко.
- Запомните, мы - москвичи, а не москали, - вежливо изрёк Четвёртый.
- Москва - столица всех народов и это мы в вас вколотим, - держал речь Кромов.
С кавказьём справились шутя. Прибалты, часть колхозничков, некоторые хохлы, сообразившие, что они малороссы, приняли сторону компании.
Кромов с Чумаченко наконец-то обнялись. Обух хлопал их по плечам. Четвёртый стоял в стороне, не мешая разговору после победы.
- Меня сразу не узнал, что ли? - возмутился Петька.
- Ты возник вовремя, - хохотнул Кромов.
- Мы с Колькой Дальний Восток от Берии освобождали, - объяснил друзьям Чумаченко.
- И впрямь - генеральский сынок? - спросил Обух у Кромова.
- Ты будешь генералом, - ответил Николай, уверенный, что Обух - тот самый «Бух-бух» с плаца тюрьмы в Далике, а с Четвёртым они резвились детьми в транссибирском экспрессе.
Все были не настоящими москвичами. Кромов числился за Высоткой на Воробёвых, то бишь, Ленинских горах. Четвёртый - из подмосковного городка за следовой полосой, где учился и вместе с родителями двигал науку. Правда, прописан был у деда, на Ходынке. Обух - тоже из Подмосковья, посёлка, прилепившегося к кольцевой. Чумаченко дорастал в столице, не мня себя коренным.
Драка в казарме могла стать самой заметной вехой в военной судьбе Кромова, но ревизионисты не вняли отеческому слову Кремля.
...На броню танка бывший студент университета Николай Кромов попал прямиком с Комсомольского проспекта Москвы. Забрили лихо.
Апрельским днём Николай вышел с друзьями из стекляшки. Обычная пивнушка во всём её великолепии и непотребстве, но с официантами, наценкой и не чрезмерно толпучая. У входа висел «указ», мол, депутаты, герои Союза и Труда, а также участники отечественной и гражданской войны, обслуживаются вне очереди. Они заскочили ради пива, но и по надобности. Чешкаверка с непосредственностью иностранки объявила, что ей приспичило.
- Чё-эк, где даме посикать можно? - вальяжно поинтересовался Володька Трепасто.
В России принципиально не строят пивных баров с туалетами, что и растолковал половой.
- А как насчёт тех, кто с дореволюционным партийным стажем? - нагло нажал Трепасто.
- Учите другие народы жить, а самим клозетов не хватает, - бросила лозунг Чешкаверка.
Человека из ресторана осадил напарник, в котором компания увидела «студента ВГИКа», тёршегося у университетских и прочих школяров. Выскочил «хозяин» заведения, по шепотку «кинорежиссёра», уважил посетителей, проводив в комнатки на задах. Здесь студентам МГИМО, точнее «мимо», подавали чешское пиво, и туалет имелся.
«Зайдёшь в трактир - сидит шпион, зайдёшь в сортир - сидит шпион», - мурлыкала Чешкаверка куплеты с полуподпольных подмостков. Она спала с обоими, по очереди или вперемежку, но Кромова в естественных потребностях стеснялась, а Володьку - нет. «И не зайдёшь - известно кардиналу», - подпевал Трепасто, когда парочка под ручку выходила из ретирадного места.
Москва умела читать и даже слышать между строк. Незатейливые стишки ввели в большую политику слово «сортир», «mot» простонародья, русских деревень, предместий и рабочих окраин, где издревле резали, не смущаясь: «sotir» - на дворе и вся недолга».
«Наши исконные нужники, как ни зови, всё неприлично», - шутил Трепасто.
- Рачков'с, извините, нет, - сказал половой.
- А самим закуски не хватает, - вновь завелась Чешкаверка, будучи шлюшкой политизированной.
- Имеется и на закуску, и на девок, - поставил подругу на место Трепасто, метнув на стол купюры.
Чешкаверка была дочерью одного из подхватных идеологов «Пражской весны». Референт папаши помогал Володьке с курсовой по идеям Отто Шика. Так и возникла Вера. Партийные дети разных народов быстро находят друг друга. Отец в год её рождения свято чтил СССР. Отсюда и имя. И своё, вроде бы, и русское также, но и вера в социализм. Девица с лукавым именем выросла макиавеллевской. Её самоё опустили в Москве до клички «Чешкаверка». «Истинная Пистида», - обзывали по-гречески. Связь у троицы была вполне духовной, когда в промежутках между телесным и вовсе плотским, те есть, между застольем и сексом, говорят о стране и мире. Выявился грех ревизионизма, Шик стал еретиком, хуже Бухарина, а студентка угодила в белочешки.
Шли к Усачёвке, где обитали в съёмной квартире. Тепасто-старший прислал из Кармазы машину с материалами и бригадой, которая и оборудовала жильё отпрыску. «Предок охренел», - признал сам Володька.
Справа тянулись Хамовнические казармы, слева красовался Шефский дом, приют писателей России. Подкатил армейский джип, выскочившие из него солдатики скрутили парней, запихнули в машину. Сцену заснял хваткий литератор, догуливавший в одном из кабинетов Шефского дома.
Николай давно понял: «Что-то задумано по его поводу».
«Все отцы мира мечтают родить своего сына второй раз, чтобы наверняка сделать из него человека», - сказал генералу.
«Для тебя и такого не всё потеряно», - согласился тот.
Когда же парня стали выгонять из университета, генерал вспомнил всё: «Зимний лес с телами погони на снегу, Кольку с Натой в строю чекистских заложников, усеянную трупами Ивань, кровь и пепел Будапешта».
«Хрен вам, оппортунисты-ревизионисты», - матернулся, позвонил Илье Тепасто, и они организовали изъятие сыновей из опасной компании.
«Судьба России не есть судьба её народов», - понял Николай изречение Степана Орлеца, познакомившись с Обухом. Тот стоял с девицей у памятника Ленину. Шпанёнок бросил снежком в монумент. Обух без слов врезал. Подскочила кодла. Это была первая битва патриота за идеалы социализма. Милиция отпустила без проволочек - ясно, что девушку защищал. Сам драчун молчал: о столь интимном не болтают.
«Родословная моя им не нравится», - ворчал Обух, когда не хотели брать документы в училище. - Я - идеальный русский - половина коренной крови, половина - татарской, а третья половина, чёрт знает какой.
Главной достопримечательностью посёлка был отец Обуха, отдыхавший после пьянки под собственным памятником, поставленным как дважды Герою - Союза и Социалистического труда. Он лихо отвоевал, ударно восстанавливал, но в командировке женился на крымской татарке. Трудягу не тронули, но и работу стоящую не доверяли. Запил. Раз спустил ордена Ленина, прилагавшиеся к звёздам. Обух отбил награды. Когда отца заносило в Москву, милиция обычно забирала его на улице Обуха, нынешнем Воронцовом Поле.
Рьяный солдат сейчас перечитывал «Партизанскую войну» Гевары: «Мы отомстим ревизионистам за товарища Че». Когда узрел, против кого поход, изрёк по-сталински: «Крах социал-предателей».
- Обух, - отреагировал Четвёртый, - если в России сложится революционная ситуация, мы тебя гуманно изолируем.
«Я себя под Лениным чищу», - пытался воплотить в жизнь мечту Маяковского нынешний интеллигент на манёврах, оказавшийся в Швамбрании после беседы с вождём. Поддали с приятелем, который на беду жил окнами на Старую площадь, погоревали о России и пошли жаловаться. Из-за ёлочек Мавзолея выскочили Санта-Клаусы.
«Посоветоваться с Лениным - диссиденты и психушка, распить бутылочку на ступеньках - хулиганы и 15 суток. Выбирайте?», - пугали ребят.
Мавзолей в те годы воспринимался, прежде всего, как очередь, самая длинная из советских очередей, пока не прижали народ водкой. Наверное, и обошлось бы. Но, как назло, другие студенты штурмовали в тот день Великую китайскую стену вокруг посольства гегемонистов, что нахально расположилось между общагой университета и любимой пивной на Потылихе. Уйти в Поднебесную не успели. «Ребятки, - сказали люди с богатырской заставы, - окажись вы на территории, никто бы и никогда бы не узнал, куда сгинули».
Китаёзскому посольству отомстили в марте 69-го, когда Москва грудью стала за остров Даманский. Четвёртый лично разбил окно трёхэтажки, стоявшей на красной линии. Огромное посольство в глубине было недоступно. Атакующие не заметили, откуда появились ящики с флаконами разноцветных чернил. Даманский отвлёк народ от Чехословакии.
Четвёртого засунули в армию по ошибке. В городке талантливого парня прозвали «Черный ящик науки». Должны были приструнить Лубянкой - структурой по извлечению людей из заблуждений, он же никому не доверил, что сказал Владимиру Ильичу, но перехватил военкомат.
«Мы дурно вели себя по отношению к родной советской власти», - признал его товарищ.
«Твои друзья диссиденты - люди специфические», - осудили того родители Четвёртого - второе поколение рабфаковцев с тяжёлой для науки фамилией - Сидоровы. К мыслительным процессам интеллигенции в те годы относились терпимо, если проистекало внутри.
Трое фронтовых друзей были прозрачны и понятны Кромову.
…- Встретимся в Мюнхене! - крикнул танкист.
- Само собой, - ответствовал Чумаченко. «Мюнхен, танк, шесть часов вечера после войны», - записал на форзаце книги про Швейка.
- Мы приедем, - заверил танкист, и колонна двинула в глубь Европы.
- Вот, суки, эти танкопёры, - дружно возмутились Четвёртый и Обух. - Обещали подбросить до Мюнхена, а ссадили близ какого-то вшивого Карлсбада!
- Зря ты, Кромов, танки отпустил, - съязвил Чумаченко.
Они стояли у развилки. На уцелевшем дорожном указателе огромными буквами было начертано «Karlsbad». «Karlovy Vary», - уточнял он шрифтом скромнее. И уж оскорбительно мелко сообщал по-русски, что бетонка ведёт в Карловы Вары.
«До бехеровки - четыре километра», - смекнул Чумаченко.
- Фрицев ждут, - завёлся Обух, вперяясь в несомненно немецкое «Karlsbad».
Четвёртого защемила сладкая истома замыслившего побег.
Каждый пел по-своему, только Кромов шёл на Карлсбад. Дорога меж возделанными полями просматривалась до поворота, где ныряла в лесочек.
- Не Бородино, - констатировал Чумаченко, любуясь пейзажем.
- Скорее Аустерлиц, - уточнил Четвёртый.
- Не каркать! - насупился Обух.
- После Аустерлица они выжили, - утихомирили его друзья.
- Кто они? - не понял Обух.
- Князь Андрей и его друг Швейк из немецкого ополчения.
- Взяли немцев в союзники, кончилось пожаром Москвы, - огрызнулся Обух.
- Под Аустерлицем били русских с австрияками, а чехи под теми были.
- Да знаю я, - смутился Обух, - но всё равно обидно.
Поплыл колокольный звон.
- Набат? - поднял брови Кромов.
- Чуждый звон, звон не нашего колокола, - определил Обух. Достав туристскую карту Карловых Вар, недоумевал: «Где дивизия могла стать лагерем?».
- Похоже, что городок ещё не принял советского подданства, - заметил Чумаченко. - Ни следа нашей армии. Даже портянками не пахнет.
Кромов помрачнел. Глянул на солдат, стоявших в раскорячку после ста вёрст на танке и без сёдел: «Бывшая мотопехота спешилась и совсем опешила».
«Смирно! - скомандовал Кромов. - На Карлсбад шагом марш!».
Двинулись взводной походочкой. Николай научил маршировать под Окуджаву.
«Солдаты - сброд, штабные - пьянь, мундиры - рвань, оружье - дрянь. Но полковой оркестр разучил новые победные марши», - сочинил Чумаченко.
«К чёрту, товарищи, к чёрту!» - таков был революционный марш Четвёртого.
Они протопали до поворота, а за ним путь преградила баррикадка. Её обороняли нарядные девицы с плакатами, несколько подростков и двое волосатых парней с дробовиками. Возглавлял «армию» усатый толстяк в тирольской шляпе, с нарукавной повязкой на охотничьей куртке, вооруженный русской трёхлинейкой.
«Ваньки, обвашумать, хиляйте домой!», - хамил плакат, что держала смазливая, которую Чумаченко тут же окрестил «маркитанткой».
Четвёртый развеселился. «Накося выкуси! Накося-выкуси! Накося, выкуси!», - куда-то вверх прокричал на все лады.
Взвод замер: «Стрелять - приказу не было, да и патронов нет, а в штыковую на девок идти?..».
- Ваши права нам не нужны, - крикнул Четвёртый, то ли, вступив в переговоры, то ли, переходя на другую сторону.
- Нас бляди или пани встречают? - спросил один из солдатиков.
- Пани - это ещё девка или уже полная баба? - поинтересовался другой.
- Щас проверим, - объявил Обух. - Даёшь, Варшаву! - издал клич и, закинув автомат за спину, двинулся на баррикаду.
Усатый нацелил винтовку, парни - ружья. Обух строевым, преодолел последние метры, отодвинул левой ствол, а правой - парню под дых. Тот лёг у ног солдата-освободителя. Второй успел бросить двустволку, но челюсть ему Обух свернул. Защитники баррикады ринулись через поле. Воевать решилась маркитантка с нецензурным плакатом. Она пошла на Обуха, норовя расцарапать лицо. Тот увернулся, и, оказавшись за спиной барышни, отвесил сапожищем пинка. Усатый разрядил винтовку в воздух, швырнул оружие на землю, сорвал с рукава тряпку и, вякнув: «Рус капут!», засеменил вслед своим. Последней отступала маркитантка, прихрамывая и держа руку на правой ягодице.
Солдаты дёрнулись в погоню, но Кромов остановил: «Если кто рыпнется лапать девиц, того пред строем…».
Четвёртый понял, что бывают войны, на которых можно, и даже нужно стрелять в воздух.
Обух, встал во фрунт и отчеканил: «Оборона Карлсбада прорвана! - А маркитантка, когда я её сапогом по жопке, так пронзительно…», - он не договорил, сообразив, что речь идёт о даме.
Разгромленное кулаками и кирзачами ополчение добежало до городка: «Русские сбросили танковый десант головорезов-азиатов!».
Взводу достался ящик пива. Четвёртый ещё раз умилился фарфоровым пробкам. «Не очень-то эти баррикадники на чехов были похожи», - смутил Кромова. Другие трофеи ценности не имели. Трёхлинейку усатый опростал, дробовики оказались без зарядов. Кромов повёл взвод кругалём по шоссе: «А, если что не так, не наше дело, как говорится, Родина велела».
Обух не без обиды признал командирство Николая, но смирился, раз так оно есть. «Надо тебя, Кромов, как-то обозначить», - достал лейтенантскую звёздочку, - военная хитрость».
- В него первого и пальнут, - заметил Четвёртый.
- Мы пред собой деревню погоним, - успокоил его Чумаченко. - Зря, что ли, их почти от Праги тащили, пивом поили.
Но вторая звёздочка затерялась.
- Снять один погон, и получится эполет, - предложил Чумаченко.
Обух задумался и пожертвовал своими, курсантскими. На голубое поле меж галунов накололи по-генеральски три мотострелковые арматюрки, содрав эмблемы с чужих петлиц.
К Кромову подошёл одинокий и смирный захидник: «Мы в чехов стрелять не будем». Его поддержал прибалт.
- Нам нечем стрелять, - хмыкнул командир. Пока поход на швейков напоминал игру в оловянных солдатиков.
К встрече победителей население успело подготовиться. «Русские уже здесь. Они нас защитят», - держали транспарант те же самые с баррикады.
«Издеваются», - подумал Четвёртый. «Боятся», - зауважал себя и страну Обух.
Отведали хлеба-соли и доброго пива. «Водку обыватели спрятали», - огорчились.
«Это - не Карлсбад, - с тоской понял Николай. - И даже - не Карловы Вары».
- Ты, Кромов, город поприличнее взять не мог, - съехидничал Чумаченко.
Торжества по случаю капитуляции возглавила хозяйка местного заведения, которую звали «бургомистерша». «Пан атаман, пан атаман», - щебетала вокруг Кромова, когда тот занимал пустую Ратушу. Она не знала званий у предводителей казачков - потомков Чингиз-хана.
Обух стребовал у полиции ключи от оружейной и роздал взводу патроны, а своим - и пистолеты. «Автоматов разных много, а калашников - один», - приободрился.
Чумаченко поймал маркитантку, показал, как пишется главное русское ругательство, объяснил делом значение основного слова: «Как тебе наша обвашумать?». Смазливая задрала большой палец, признав силу оккупанта.
Четвёртый, взяв с собой прибалта и захидника, вышел на берег реки, которая оказалась пограничной, и погрустнел. За ней были «не те» немцы. С двух сторон - горы, позади - шоссе, забитое Советской армией, впереди - оплотная ГДР. Он на марше понял, что идут не в Карловы Вары. Немцы стреляли в воздух, чтобы ни советские, ни чехословацкие братья по оружию к ним не совались.
Обух приказал смастерить плакат. Сперва начертал: «Русские Вары». Переделал на «Советские».
- Я познал характер войны, - сказал Четвёртый, - она религиозная. Мы караем отступников, изменивших святому Марксу.
- Извративших учение Ленина-Сталина, - рассмеялся Чумаченко.
- Я на фрицев, то есть, на немцев, то есть, на гэдээровцев надеюсь, - твердил Обух.
- В горах, говорят, скрываются недодепортированные, - пустил слух прибалт.
- Они по натуре не могут быть партизанами, - отрезал Кромов, пообещав кого-нибудь расстрелять за пораженческие настроения.
- Пшли отседова, - заорал Обух на внимающих победителям зевак. Ему казалось, что такой язык недославяне поймут лучше.
Кромов навёл порядок: укрепился в Ратуше, на посты отправил деревенских, а Обух, Четвёртый и Чумаченко выходили во главе патрульных троек.
Четвёртый доложил, что всякая связь с внешним миром уничтожена. Обух арестовал нескольких подозрительных. Чумаченко, через агентуру выяснил, что недавно из казарм ушла в горы несознательная войсковая часть «Пражской весны». «До роты», - встревожил Кромова.
- Я кое-что про швейков знаю, - хмыкнул Четвёртый, они, выпив много пива, воевали с саламандрами.
- Войдём в Германию, буду цитировать Гофмана и Ницше, - сказал пьяненький Чумаченко.
- За Ницше морду набью, - насупился Обух.
- Будь ты, Обух, бабой, вышел замуж за кубинца, а с острова Свободы ушёл бы с Геварой в Боливию или Парагвай.
- Ты, Чумаченко, - словесная чума, - обиделся Обух. - Водки этот народ толком не знает, - вздохнул. - Славяне-то они, славяне, но больно онемеченные.
- Карсбадская крепкая, - выругался Кромов. - Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону, - получается. Они ошиблись городом, как спьяну ошибаются подъездом.
- Крепость взяли, пиво выпили, осталось собрать дань и употребить жену или дочь местного вождя, - веселился Чумаченко.
Вечером Кромов отдыхал у бургомистерши. «Иди, взводный, на связь с дружественным населением», - проводили его.
Николай гадал: рассказать ли отцу про свою любовь с панночкой-полунемочкой в Карлови Бад. Та всплеснула вдруг руками и выскочила из постели. Раскрыла альбом. Офицеры, офицеры, офицеры. На одной из фотографий - Иван Кромов. «Надо же, - усмехнулся молодой воин, - знакомое во мне, голом, углядела. Женская память - хитрая вещь».
- Придут наши, забуду чешский, - призналась женщина. - И русский, - добавила.
Фронтовая романтика погибает в первый окопный день, псевдопани не успела договорить, раздались выстрелы.
Вздорная рота надумала атаковать, чтобы попасть в плен. Но «не те» немцы открыли предупредительный огонь. От ратуши по швейкам ударил кромовский взвод.
Николай мчался на позиции мимо домов-курятников, несся, в чём был. Обух соорудили редуты из мешков с песком, оборудовал гнездо для реквизированного у той же полиции пулемёта. На импровизированную крепость и запрыгнул сгоряча Кромов. Как и положено, во внезапный бой он вступил голяком, лишь в сапогах и рогатой немецкой каске, которую на него напялила Бургомистерша, с автоматом в руках. Таким его и запечатлел со спины неизвестный фотограф. Снимок в западной прессе стал символом советского вторжения. Жёлтые газеты, окарикатурив ретушью ягодицы, ставили заголовок «Лицо оккупанта». Советские объявили примером фальсификации и клеветы. Кромова утешало то, что особых примет у него на заднице не было.
Единственная швейковская пуля, долетевшая до Ратуши, поразила Николая в ногу. Перевязывали и одевали атамана местные дамы - ценительницы амуниции. Одежду принесла Бургомистерша и привела на оборону своих маркитанток, заявив, что заведение обслуживает любых победителей. Дважды за ночь мятежная рота пыталась сдаться боем, но её отгоняли.
«Чёртово Карлово варево, коль скоро на Запад сбежать не получается, - придётся драться за социализм, - думал Четвёртый.
- За тобой Лубянка должна десант прислать, чтоб в плен со своими тайнами не попал, - острил в его адрес Чумаченко.
- Мы - окруженцы, по сталинским меркам могут и расстрелять, - пошутил сквозь боль Кромов.
- Что за страна, где из философов и поэтов делают мотострелков, - вздохнул Обух. - Мы - солдаты третьей мировой, - твердил.
Рассвело, и Кромов навскидку подстрелил командира противника. Тот был словаком и хотел удрать в родную республику, надеясь, что теперь она обретёт независимость.
Над вражескими позициями всплыл белый флаг. Рота побросала оружие и вышла сдаваться. У них было с десяток раненых. Кромов потерял доброволку-маркитантку. С неё эта войнушка началась, ей и закончилась.
«Танки, - услышали они. - Наши танки. Натовские гудят по-другому».
Майор из дивизии двигался по трассе, и, сворачивая на все дороги, ведущие налево, вышел к мнимому Карлсбаду. Кромов, прихрамывая, построил взвод и передал боевым частям городок, названия которого так и не узнал. Какие-то «ёвицы» тот звался.
- Жаль, что не пошли на Мюнхен, - вздохнул Обух.
- Конечно, жаль, - искренне согласился Четвёртый.
«Прогулки с раскрепощёнными интернационалистками по Москве приводят в тюрьму в Праге, - вывел парадокс Николай, лёжа на нарах. - Надеюсь, что - Панкрац, и в этой камере со стильной обстановкой каземата Фучик писал свой «Репортаж с петлёй на шее». В голове вертелись стихи от Чешкаверки: «Наши песенки не допели мы - из Лефортова прохрипим».
- Что врать-то будем? - спросил Чумаченко, когда пришли броники их дивизии.
- Ничего, - пыжился Кромов. - Мы - герои, а они, что ни лгут, то правду несут. Их не допрашивают, а расспрашивают.
- Дали контрреволюции в морду, - выпятился Обух.
- Покрыли себя неувядаемой славой? - хмыкнул Четвёртый.
«Оборона толково организована», - признал майор, но всех разоружил.
Когда вожаков арестовывали, Кромов молчал от недоумения, от возмущения онемел Обух. Чумаченко молчал, потому что тот двинул ему локтем. Четвёртый хотел гордо расколоться, что собирался рвануть на Запад, но одумался.
- Опередили реваншистов, эфэргэшников, - усмехнулся особист. - Говорят, стычки были?
- В войсках было настроение наступать дальше, - философски заметил Кромов. Его обвинили в присвоении воинского звания, но он самозванствовал в мнимом чине.
- До Рейна мы в этот раз не дошли, - рассудил свои действия Обух. - Но пойдём к южным морям, скорее всего, через Афганистан. Третью мировую войну пора выигрывать.
У офицера глаза полезли на лоб, и он принялся пытать Чумаченко, с кем у того назначена встреча в Мюнхене. Но книгу в руки допрашиваемому не давал, расценив её вещественным доказательством.
- Сидоров, вы аполитичны, - определил особист Четвёртого.
- Нет, я люблю обычные ужасы войны, - ответил тот. - И верю, что наша победа Родине близка.
Но загнулось круто. Николая увезли в наручниках. По его душу ждали человека из Москвы. В камеру сунули наседку. Капитан был натурально пьян, но должен был говорить, а не слушать. А Николай вспомнил рассказ отца про артиллерийского капитана в сарае-гауптвахте под Кёнигсбергом, расхохотался, сообразив, кто такой капитан-арестант из 44-го года.
Московская чекистка оказалась бабой. Первый раунд Кромов выиграл у неё легко: «Был приказ - прибыть в Карлсбад. Выполнили. Танкисты подтвердят, как высадили у дорожного указателя».
«Полководец, ети», - всплеснула женщина ладошками. - Захватили городок, и бесчинствовать, - фыркнула. - Пиво-водку лакали, девок драли», - хихикнула.
Оказалось, он выиграл сам у себя. У следователя было другое. Сосед по камере пробормотал, что в Москве антисоветчики вышли на Красную площадь и требовали остановить войска. Народ демонстрантов бил.
- Чуть-чуть, говоришь, недоволен властью, - сказала следователь. - Так не бывает. Или ты с нами, или враг.
- Я ничего на эту тему, - опешил Николай.
- Странная биография, - недоумевала опердама. - Ты уже сидел, бежал, попал под всесоюзный розыск? «Первая ходка», как у вас говорят.
- Я и сейчас таких понятий не знаю, - ответил Кромов.
- Твои родители реабилитированы? - спросила.
- Насколько я знаю, нет.
- За что же тебя арестовали в 53-ем? - пошло по второму кругу.
- А сейчас за что?
«Диссидент хренов, - пригрозили чекистка. - Я из тебя сидента сделаю».
Кромов психанул. «Женщины млели, - сказал размеренно, - когда их хором насиловали ваши самцы и просили ещё. А это генерал-гебист заложницами их сделал, да с детишками, чтобы покорничали. Отец и друзья-фронтовики надели Золотые звёзды и ордена, сели на танки, подняли две серьёзные роты, атаковали тюрьму. Потом штурманули тайное логово ГБ. Жалели, что бериевцы кончились, а патронов ещё полно». Николай проскочил в запале место, где следовало остановиться: «Офицеры чокнулись коньячком в генеральском кабинете, а хозяина определили на закуску червям. Кузенам повезло, папаша не попал в расстрельный список, что открывало ругательство «Берия».
- Каким кузенам?
- Дво-ю-род-ным, мать у того вы-род-ка в невестах ходила, но женился он на её сестре, моей тётке.
«Всё, что парень говорит, правда, - ахнула следователь. - Жаль, что время не то, слепилось бы красиво». И выложила по программе фотографии. Николай знал двоих вприглядку. Назывались фамилии, странные, словно актеров, героев книг, или давно мёртвых людей, но они, якобы, были живы, Николай с ними общался.
- Рассказывай, как ты на демонстрацию на Красной площади ходил.
- Я в тот день брал Карловы Вары.
- Но фото-то твоё.
- Апрель и Комсомольский проспект у Крымского моста.
- Проспект ведёт к Кремлю.
- Все дороги в стране туда ведут.
- Весной в Москве, - сказали на пресс-конференции в Париже, - была разгромлена студенческая организация Николая Кромова. Вот фотографии, на которых видно, как их хватают агенты, переодетые солдатами. Девушка - дочь друга Дубчека. Кромов сейчас - в мордовских лагерях. Его соратник, имя которого выяснить не удалось, пропал бесследно.
Николай понял, что его и Володьку извлекли из компании, часть которой, вернее, знакомые их знакомых, в Москве бузили против того, что он, Кромов, делал в этой дурацкой Швейкцарии. «Трепасто, втираясь в среду, не уловил, что свальный роман с Чешкаверкой» - подпольная организация, - хохотал над другом и собой.
- Вы из героя-интернационалиста антисоветчика лепите, - выговорил вдруг следователю её генерал.
- С тобой разобрались, - тускло сказала она неперспективному арестанту.
…Секретарь ЦК сталинского розлива поднимался в кабинет на лифте, спускался по широкой лестнице, принимая челобитные. Это было время общения с народом. Внешне он не выглядел идиотом, да и внутри ещё теплилось.
- Линия партии ясна, - отчеканил Идеолог. - На Красную площадь вышла кучка отщепенцев. Народ их проучил. Кто был в штатском, те - тоже часть народа, - резюмировал. - Мы не позволим, - повысил голос до зловещего шёпота, - в угоду карьерным поползновениям искать идеологическое брожение в рядах нашей армии. Я бы назвал три составляющих политической ошибки, - продолжил, поймав воздух. - Первое. Фактическая сторона дела пуста, а реальные факты замалчиваются.
Он мог не продолжать. Прозвучало страшное - «политическая ошибка».
- Наши солдаты и офицеры преданы делу партии так же, как их жёны и подруги. Но последних мы контролировать твёрдо не можем. Особенно блядей, - рубанул с перепуга подержанный генерал, разрядив обстановку.
Идеолог ключевое слово запамятовал. «Низовая партийная работа», - решил.
- Воинских преступлений не было? - вопрошал.
- Налицо чрезмерное выполнение долга, - поддакнул кто-то.
- Чрезмерное и долга - это хорошо, - втёрся другой.
- Советские солдаты освободили от ревизионистов город и двое суток удерживали его, - грозно сказал Идеолог. - Установили контакт с воинами братской ГДР, пленил пытавшуюся уйти за границу мятежную воинскую часть братской армии, послушно сидевшей в казармах. Этих ребят мы в обиду не дадим, - сказал. - Но прессу - давить, - срефренил.
Иван Кромов звонил в Москву, тем, кто его помнил, но многие сразу забыли. «Николай же доброволец!» - кричал генерал в трубку.
   Мичманок же нашёл Константинова, которого они с Кромовым не убили в Далике в 53-ем. Адмирал уже не помнил - не успели или не захотели. Тот подготовил славную справку.
   «Только я другой Константинов, - улыбнулся, протягивая документ.  - Меня несло течением мимо понтона. А на борту стоял ты с морпехами. Кажется, что слышал твоё: «Отставить». Это, вряд ли. Но видел, как ты опустил автомат и показал рукой: «Уплывай, мол, на  хер!»
   «А с тем, что?» - не удержался Мичманок.
   Константинов-два скрестил и развёл в стороны растопыренные ладони, опечатав тему 
   Участвовал и Большой генерал. «Запал мне в душу этот полковник, - сказал, подмахивая бумаги, - пора ему Героя дать».
Мичманок не стал толковать, что речь идёт о сыне.
Помог и Тепасто-старший. Володьку-то давно вытащил, отправив в академку, но и дружка не забыл, тем паче, что Татка взяла отца в кольцо истерик.
Произошло движение слов и бумаг, каждому становилось понятно: «какого чёрта!». Это и произнёс армейский начальник после накачки на Старой площади. Тогда говорили «в Кремле». В те годы мало кто знал, где расположен «Кремль».
- С тобой разобрались, - сказали Кромову в части. - Видим, что не дезертир.
- И не было в Чехословакии никаких боёв, - стоял на своём особист.
- Конечно, не было, - охотно согласился Николай.
Чешские ревизионисты почти погубили хорошего парня, но освободительный поход вернул его в лоно.
****


Продолжение сюжета: глава «Возвращение в СССР» (www.litsovet.ru/index.php/material.read)

Смотри также «историческую справку»: «Памяти СССР. Портреты вождей. Брежнев» (www.litsovet.ru/index.php/material.read )
 
 

***
Все совпадения с реальными событиями, с существовавшими и существующими ныне людьми в романе «Россия, раз! Россия, два! Россия, три!..» являются случайными. Герои книги не несут ответственности - ни за творившееся в стране, ни за её настоящее и будущее.
 

Тест защищён авторскими правами.
© Copyright: Александр Зарецкий,
© Рукописи из сундука. № 6 (часть 2). М., 2007 г.
Текст в редакции издания 2007 года. Интернет-вариант


Cвидетельство о публикации 390375 © Зарецкий А. И. 27.05.12 18:56

Комментарии к произведению 1 (0)

  • Юлия
  • (Аноним)
  • 28.05.2012 в 23:19
Комментарий неавторизованного посетителя