• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Фантастика
Форма: Рассказ

Иллюстрации к произведению:

Полдень ХХI век, январский номер за 2013 год
Конкурс РБЖ-Азимут, первое место. http://rbg-azimut.com/contest/tour.php?tour=77

Гамбит с вулканом

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
1. Веранда с видом на океан
Ветер пахнет водорослями и солью. Или у соли нет запаха? Вот бы высунуть язык, попробовать ветер на вкус. Но нет, нельзя, неприлично. За столиком на веранде ресторана, кроме Сёмы, ещё трое: Андрей Андреич, Таня и Танюшка. Когда Танюшка замолкает, слышен прибой, особенно если прикрыть глаза. Сёма вдыхает тихоокеанский бриз и повторяет про себя, выстукивая пальцами ритм на колене:
— Я в Мексике, в Акапулько! Это ж надо... вот это да!
Что-то касается ноги, будто тычется носом небольшая собака. Сема поднимает скатерть, заглядывает под стол. Его движение тотчас копирует Танюшка, она всё повторяет за ним. Таня-старшая смеётся и отдёргивает босую ступню. Её туфля блестит красным лаком под стулом, как выброшенная на берег лодка. Сёма опускает скатерть, смотрит на Андрея Андреича — тот занят обедом и не замечает, как шалит его молодая жена.
Таня взглядывает на Сёму, усмехается и опять трогает пальцами ноги его колено. Чувствуя, как жар поднимается к щекам, Сёма бормочет извинения, выскакивает из-за стола и пробирается между столиками в глубину ресторана. Где-то здесь должен быть туалет. А, вот дверь. Неловко смачивает лицо — раковины низкие, рослому человеку жуть как неудобно. Смотрит в зеркало: лицо красное, оттопыренные уши тоже, на лбу пот.
В зеркале отражаются узоры кафеля, сине-жёлтые извивы напоминают график. Сёма замирает — кажется, нащупал решение одной нетривиальной задачки. Он стоит неподвижно, не спугнуть бы мысль, глядит в точку и бормочет:
— Ага… нет, не канает... а так? А так интересно!
Не думая больше о Тане, возвращается за стол. Андрей Андреич сразу всё понимает, он хорошо знает своего аспиранта:
— Что-то решил, Семён? Что?
— Да ту, дурацкую... с графами. Кажется, можно доказать, у неё нет решения.
— Ну молодец! — восклицает Андрей Андреич и откидывается на стуле, упираясь ладонями в стол.
— После обеда вместе обмозгуем.
Обмозгуем, это значит: проверим доказательство и подготовим черновик статьи. Заниматься этим скучно, но Андрей Андреич считает, нужны сильные публикации. Нужны так нужны, ради научного руководителя можно и поскучать.
Таня ловит Сёмин взгляд, медленно проводит по губам кончиком языка, поворачивается к мужу и спрашивает тягуче, играя голосом, будто поет:
— Андрюшенька, а правду говорят, что твой Сёмочка — гений и будущий нобелевский лауреат?
— Таня, не смущай мне аспиранта, — вступается Андрей Андреич.
Сёма благодарен за это заступничество. У него мало опыта с женщинами, тем более такими яркими и смелыми, как Таня. Днем её открытые платья, танцующая походка и долгие взгляды вгоняют Сёму в краску. Ночью она ему снится.
 
2. Конференция
Доклад читает Андрей Андреич — Сема не любит говорить перед залом. Выступления идут своим чередом, интересные перемежаются скучными, а в перерывах Андрей Андреич таскает аспиранта знакомиться с математиками из разных стран. Сёмино имя узнают, он в некотором роде знаменитость.
— Нужно заводить связи в научном мире, — учит Андрей Андреич, и Сёма послушно жмёт руки, называет себя и стоит, пока старшие обмениваются вежливостями.
Это не трудно, он не скучает. В голове всегда крутится какая-нибудь задачка, можно заниматься ею, не слушая собеседников. С математикой Сёме легко и весело, а с людьми бывает тяжело и скучно — слишком сложное поведение, много переменных, не поймёшь, не уложишь в систему. Вот хотя бы та же Таня: зачем она пристаёт к нему, да ещё при муже? Ей должно быть стыдно, а она спокойна и весела, будто так и надо. Как её понять? Себя-то Сёма понимает, тут всё просто. Его тянет к ней, но табу есть табу и нарушить его нельзя — как нельзя в шахматной партии пожертвовать короля.
Вот если бы Андрей Андреич уехал куда-нибудь, а Таня среди ночи постучалась к Сёме в номер — он бы её не впустил. Тут всё ясно. Неясно другое: она бы пришла, или просто дразнит Сёму? Никак не понять, и прямо тоже не спросишь.
Зато с четырёхлетней Танюшкой легко — её он понимает.
 
3. Мелкий белый песок
Сёма просыпается от стука в дверь, путается в шортах, торопится. Отпирает. В коридоре Танюшка в купальных трусиках, с ведёрком в одной руке и кремом от загара в другой.
— Дядя Сема! Уже утро.
Спорить не приходится, часы показывают шесть.
— На пляж! — командует девочка, и они спускаются к океану.
Берег почти пуст. Рыбаки выпутывают из сетей и бросают в корзины прыгучую светлую рыбу. Старый мексиканец трогает чёрным пальцем Танюшкину щёку, что-то ласково говорит и кладет в малышкино ведёрко пучеглазого краба. Небольшие волны тонко стелются по белому песку.
Сёма делает зарядку, он упражняет тело каждое утро. Мама говорила, движение держит мозги в форме, а мозги Сёма бережёт. Не пьёт даже пива — когда-то вычитал, что физик Ландау на месяц лишался творческой активности с одного бокала шампанского. Сёма приседает с Танюшкой на плечах, малышка держится за его подбородок и болтает без умолку:
— Дядя Сёма, почему тут песок белый, а у нас дома рыжий?
— Там. Много. Железа, — пыхтит Сема, пытаясь не сбиться со счёта приседаний.
— Железа? Почему я не видела?
Сема снимает девочку с шеи, находит ракушку и скребёт острым краем стойку пристани.
— Вот, видишь, железо от воды становится ржавчиной, а она красноватая, видишь?
Девочка тычет пальцем в полоску рыжей грязи на ракушке, размазывает по ладони и восхищенно смотрит на Сёму снизу вверх светло-серыми глазами, точно такими, как у её мамы.
Потом они строят крепость из мелкого белого песка. Волны подходят ближе, песчаные башни оседают, кренятся и падают. Вода зализывает их, оставляя гладкие белые бугорки.
— Ничего, — говорит Сема, — мы завтра ещё построим.
Андрей Андреич солидно выходит на берег с полотенцем через плечо, чешет грудь, приставляет ко лбу ладонь и озирает окрестности. Он старше Семы на какой-то десяток лет, а посмотришь — патриарх да и только. По лестнице сбегает Таня: светлые волосы вразлёт, яркие губы, мелькание загорелых ног. Она посылает Сёме с Танюшкой воздушный поцелуй, один на двоих, на ходу расстёгивает платье, бросает на песок и входит в воду.
Сёма смотрит вслед. Ему грустно видеть, как вода скрывает нежные ямки под коленями, изгиб талии, ложбинку вдоль загорелой спины. Он знает за собой эту особенность, эту острую тоску, когда что-то хорошее исчезает из виду. Его с детства печалило отправление поезда, уход корабля и закат солнца. Когда был совсем маленьким, он не знал, что делать с этой тоской, слишком большой для его тела: он бросался на пол, сучил ногами и рыдал. Сейчас он по-прежнему не знает, что с этим делать, но хотя бы научился не плакать вслух.
Сёма знает за собой и другие странности: когда в голову приходит идея, он ничего не видит вокруг. Стоит, бормочет, смотрит в одну точку. Раз вот так застрял на дороге, машины сигналили, а он не слышал, обдумывал решение задачки. Мама боялась за него, просила ходить в школу окольным путем, не через шоссе. Сёма обещал и держал слово до самого седьмого класса, пока мама была жива. Мамы нет уже давно, а он скучает по ней так же, как в первый год, когда её не стало.
Или вот ещё странная привычка: ставить ботинки носами на север. В интернате его за это ругали дежурные, в универе стало проще — хоть на тумбочку ставь, никому нет дела. В этом чудачестве нет логики — ну и что? Чем плох ритуал, если он дает устойчивость, маленькую иллюзию, что вещи подчиняются его воле, хотя бы некоторые?
Зато ему никогда не приходилось учить таблицу умножения, он знал, не подсчитывая, что семью семь равно сорока девяти — а чему же ещё? Помнил все телефоны и мог спустя неделю вызвать в памяти номер проехавшей мимо машины. В физмат интернате был шахматным чемпионом, в универе, правда, бросил — пришлось выбирать: шахматы или наука. Занялся математикой, но долго ещё во сне разыгрывал дебюты — он всегда любил динамичный и острый королевский гамбит.
Сёма не выбрал науку сознательно — просто решать задачи стало интересней, чем этюды. По другим предметам успевать было легко, но скучно, жаль времени на чепуху.
Танюшка дёргает Сему за палец и что-то говорит, кажется, уже давно. Ему делается стыдно — человек обращается, а он ноль внимания. Сёма приседает на корточки, переспрашивает, но всё равно не может понять, чего хочет малышка, потому что в эту минуту её мама выходит из воды.
 
4. Pez desaparecido (рыба пропала)
В предпоследнее мексиканское утро Сёму будят птицы. Чайки всегда кричат тревожно, а тут закатили просто истерику. Может кто-то пугает их, какой-нибудь зверь? Приходит Танюшка и тащит Сёму на берег.
Чайки носятся в воздухе. На земле птиц нет, исчезли даже шустрые пичуги, похожие на наших куликов-песочников, вечно выклёвывающие что-то из мелкой волны.
Рыбаки стоят над сетями, тревожно переговариваются, скупо жестикулируют — в этой своей сдержанности они похожи на древних индейцев, какими их представляет себе Сёма. В сетях вместо светлой рыбы ворочается ком водорослей и змеевидных тел. Сёма не знает, о чем толкуют рыбаки, но видит, что-то явно не так. Старый мексиканец машет рукой в океан, повторяет два слова: «Pez desaparecido! Pez desaparecido!». Сёма запоминает их, чтобы потом посмотреть в словаре, и принимается делать зарядку. На пляж выходят Андрей Андреич и Таня.
Начинается отлив. Вода отступает быстро и далеко, слишком далеко, на оголённом дне среди ракушек суетятся крабы. Сема берёт Танюшку на руки, девочка прижимается к нему. Андрей Андреич встаёт и зачем-то вытряхивает полотенце. Таня подносит руки к губам, смотрит в пустую яму, где только что был океан. Воздух начинает дрожать, будто приближается поезд. Гул растёт, вибрация передаётся в кости, в грудную клетку. Рыбаки бросают сети, бегут к холмам. В океане появляется идущая к берегу полоса. Сёма кричит:
— Бежим! — и, крепко держа Танюшку, мчится в гору к гостинице.
Добежать он не успевает, волна идёт слишком быстро. На пути попадается мощное дерево, метрах в двух от земли оно разделяется на много ветвей, каждая как толстый ствол. Сёма сажает Танюшку в развилку, помогает влезть какой-то женщине, забирается сам. Подбегает Таня, тянет руки, Сёма одним движением втаскивает её наверх. Она лезет выше, а он укрепляется в нижней развилке и, сильно свесясь, тянет руку Андрею Андреичу. Тот уже близко. Сразу за ним — чёрная стена воды. Волна бьёт Андрея Андреича в спину и валит с ног, Сёма видит удивление на его лице.
Больше Сема ничего не видит — вода захлестывает глаза, накрывает с головой. Он цепляется за ствол, сопротивляется течению, ухитряется держать голову над водой, но выше влезть не может, нельзя отпустить руки, оторвёт и утянет прочь.
Вода течёт и течеёт в одном направлении, на берег. Не как волна — накатила, свернулась рулоном и отхлынула, а как река. Небо становится розовым. Цвет сгущается, превращается в красный. Щиплет глаза. Наконец течение замедляется, Сема влезает выше. Вытирает глаза — на ладони кровь. Видно, обломок доски рассек бровь, вон их сколько кружит на воде. Он берёт у Тани девочку, Танюшка обхватывает его шею и стискивает так крепко, что Сёма просит немного отпустить. Он высматривает Андрея Андреича, но того нигде не видно.
Течение останавливается, вода идет обратно в океан, обнажая берег. Земля покрыта водорослями и обломками, на пляже ни одной скамейки, деревянные грибочки вывернуты с бетонными корнями.
Сёма смотрит вниз, на корни дерева. Почва размыта, ещё одна волна вывернет их из земли. Он спрыгивает, сажает Танюшку на шею, берёт за руку Таню и они бегут наверх к гостинице. Сзади, пока ещё далеко, рокочет следующая волна, наполняя гулом воздух и землю, отзываясь дрожью в костях.
Когда вода спадает окончательно, Сёма с другими мужчинами ходит по берегу, ищет людей, живых и мёртвых. Андрея Андреича среди них нет. Его обнаруживают к вечеру — тело утащило далеко вверх по сухому руслу реки.
В Танином номере опущены шторы, малышка устроила дом под письменным столом — завесилась полотенцами, перетащила туда всех кукол. Дверь в спальню открыта, Таня лежит поверх гостиничного покрывала, смотрит в потолок.
— Жена звонила, — сообщает она без выражения.
— Чья?
— Андрея.
— Как? Разве вы?..
— Вот тебе и как. Простым каком. Пять лет коту под хвост. Пять лет! Теперь его законной змее достанется всё до копейки, а я... — Танин голос прерывается, — а я и его родная дочь останемся голые и босые.
Сёма опускает глаза — ему стыдно это слушать.
 
5. Задача, которая имеет смысл
В деревянном сарае, пахнущем водорослями и сушёной рыбой, на полу лежат тела. Девять — все, кого удалось найти. Сёма всегда будет помнить полутьму внутри сарая, чёрную после улицы, тонкие полоски солнца, бьющего в щели между досками, и голубые ленты дыма от сигареты полицейского.
Выйдя из сарая, щурясь от яркого света, Сёма пытается вспомнить задачу, что занимала его вчера. Математика всегда помогает отвлечься, найти равновесие. Но впервые в жизни он не может сосредоточиться на решении, всё кажется бессмысленным рядом с этим сараем, где в полосатой тени на полу лежат мёртвые люди. Странная у меня профессия, думает Сёма. Странная и бессмысленная. Ненужная.
Кто-то в форме обращается к нему по-английски, объясняет, что доставкой тела займётся русское посольство. Сёма что-то подписывает, получает бумаги и бредёт к гостинице. Поднимаясь по лестнице, слышит, как страшно кричит женщина. Он бежит бегом, открывает дверь номера — нет, не Таня. Она спит, тихо дышит во сне. В номере пахнет спиртным.
Танюшка играет под столом, шебуршит тихонечко. Сёма садится на пол, малышка подходит, обнимает его за шею, кладёт голову на плечо. Её волосы пахнут океанской водой.
Перед глазами, как бесконечное кино, снова и снова мчится чёрная волна, падает от её удара Андрей Андреич, пена захлёстывает его удивленное лицо.
Сёма замирает, чтобы не спугнуть мысль, смотрит в точку перед собой и неразборчиво бормочет что-то о землетрясениях, нейронных сетях, самообучающихся моделях. Танюшка спит у него на руках, голова её неудобно откинута. За стеной не переставая кричит женщина, но Сема её не слышит. Он услышит позже, когда придёт в себя. А сейчас он решает задачу, которая имеет смысл.
 
6. Математические модели
Когда-то геологи пытались делать прогнозы, но теперь эта мода прошла, ученые признали извержения и землетрясения непредсказуемыми. Предвестниками в разные годы объявлялись сейсмические паузы, изменения в грунтовых водах или газах, поведение животных, но надежды не оправдались — слишком много переменных, слишком сложные зависимости.
Сёма ушёл из чистой математики и занимается именно этим безнадежным делом, гаданием на кофейной гуще, попытками смоделировать будущее. Его модели не используют ни одну из научных гипотез, они сами, как умеют, создают теории, выводят их из сейсмических каталогов и прочих данных. Как они справляются, какие зависимости ловят, неизвестно. Вполне может быть, их логика и вовсе недоступна человеку.
Это раздражает коллег с кафедры геологии — учёные хотят понимать процессы, а модели выдают вероятностный список событий с параметрами — и больше ничего. Голый список, без разумных объяснений. И всё же результат ретроспективного прогноза впечатляет геологов.
Для проверки в машину вводят данные за все годы, за которые есть измерения — кроме последних трёх. Модель выводит зависимости и прогнозирует события на последние три года. Каждая следующая Сёмина модель дает более точный прогноз. У последней ошибки типа «ложная тревога» (false positive) — двадцать процентов, «пропуск цели» (false negative) — сорок пять. По первому параметру это лучший в мире результат.
Проект признают важным, группе дают новый, самый мощный компьютер университета, эдакий монстр, каких в мире — раз, два и обчёлся. Может, у военных есть мощнее, но они не признаются. Разработчики искусственного интеллекта сильно обижаются на Сёму — они выбивали эту машину правдами и неправдами для себя, давили на все рычаги, а досталась она не им.
Сёмина группа торопится перенести модель на новый компьютер — нужно проверить один скверный прогноз. Две последних модели с большой уверенностью прочат в ближайший год всемирную катастрофу: в районе Курило-Камчатского желоба вот-вот извергнется подводный супервулкан. Активность последних лет — это не отдельные очаги, как думали раньше, а проявления одного огромного образования.
В район предполагаемой катастрофы выходят научные суда и подтверждают данные — супервулкан с кальдерой, чуть большей, чем Йеллоустоунская, существует и ведёт себя беспокойно.
Морское дно набухает, идёт трещинами, адский котел может рвануть от первого приличного землетрясения. И тогда четыре тысячи квадратных километров кальдеры провалятся в резервуар с магмой, следом хлынет вода — произойдёт выброс огромной силы и наступит конец жизни на земле, какой мы её знаем. Цунами обойдёт все океаны, облака пепла закроют солнце, настанет тьма и похолодание на всей планете. Погибнет скот, посевы и три четверти видов растений. На земле настанут годы беспорядков, голода и постоянной зимы.
 
7. Восьмая модель
Новость о вулкане попала в прессу, газеты и интернет полны подробностей о том, как именно настанет конец света. Каким-то образом журналисты узнали о Сёминых моделях, и он по наивности дал интервью. Теперь он скрывается, на работу пробирается каждый раз другим путем. Оказывается, это жутко неудобно, быть знаменитым. Больше всего ему хотелось бы опровергнуть прогноз своих моделей, уж он давал бы интервью направо и налево, но шансов на это очень, очень мало.
На новом компьютере начинает работать восьмая по счету модель, группа зовет её Восьмёрочкой. Машина считает долго, слишком долго, намного дольше, чем предыдущая. Что она вычисляет? Наверное, обрадовалась новым возможностям и создает другую, лучшую теорию. Сёма вскакивает по ночам, соединяется из дому с университетским компьютером — результатов нет.
Почти через неделю в ночь на воскресенье программа выдаёт список геологических событий за прошлый год. Сёма смотрит на экран, вдыхает — и забывает выдохнуть. Крупные события он знает наизусть и сразу видит: модель не пропустила ни одного. И, что ещё важнее, не предсказала ничего лишнего.
Это странно. Этого не может быть, модели так не работают. Вероятности тоже выглядят нереально: гауссиана торчит на манер выставленного пальца — как если бы был точно известен день происшествия.
Сёма запрашивает отчет о событиях среднего ранга. Восьмёрочка выдаёт список через пять минут, группа сличает его с каталогом — не пропущено ничего. То есть вовсе ничего — отмечены даже сотрясения, вызванные проседанием плиты под искусственным водохранилищем.
Откуда такая точность? Фантастическая, ненормальная точность. Как она это делает? Сема застывает у экрана, смотрит в одну точку. А, ну конечно! Даже смешно, что сразу не догадался: Восьмёрочка просто-напросто ворует реальные данные, как ленивый школьник подглядывает ответы в конце задачника. Сёму не удивляет, что компьютер ведёт себя как человек — при такой сложности возможно всё, что угодно.
Машину отключают от сетей, но точность по-прежнему ненормальная, она откуда-то считывает список. Откуда? Как её, заразу, перехитрить? Сему охватывает азарт охотника — поймать, уличить негодницу, выяснить, как она крадёт сведения.
Команда компьютерщиков две недели возится с машиной: экранируют, запитывают от автономного генератора, проверяют входные массивы данных и запускают по новой. В этот раз Восьмёрочка срабатывает быстро — точность прогноза прежняя.
Сёма подключает машину обратно к сети и запрашивает список на будущее, на один следующий месяц — это уже не игрушки, это настоящий прогноз, тут данные не подглядишь. Восьмёрочка выдаёт список — нормального распределения нет как нет, эта силиконовая дуреха по-прежнему думает, что стопроцентно знает, когда и где случится извержение или землетрясение. Сема посылает прогноз коллегам и ждёт реальных событий.
Долго ждать не приходится: новый остров на Курилах, два средних землетрясения там же и ещё несколько возле Суматры — Восьмёрочка их предсказала все. Коллеги празднуют успех, но Сёме не до того, он хочет понять, как это может быть.
У него есть несколько гипотез, но при анализе все лопаются, будто пузыри в луже. Неужели машина умеет заглядывать в будущее? Но нет, Сема ещё на первом курсе понял, как устроено время: находясь в его потоке, нельзя увидеть другую точку. Для этого нужно быть вне времени, смотреть со стороны. Доказать этого он пока не может, но в свою интуицию верит.
Он вздыхает, запрашивает прогноз на три будущих года и едет домой — в свою избу у реки. Думать машина будет долго, а в эти выходные ему нужно быть дома пораньше. В субботу обещала приехать жена.
 
8. Изба-шестистенка
Когда-то на холме у реки лежала большая ремесленная слободка, но город расползся, как Мишкина каша из детской книжке, и теперь только два десятка изб-шестистенок остались между речкой и новостройками. Их каждый год собираются снести, но пока не сносят. Городские звуки сюда не доходят, только шоссе жужжит внизу. В слободе по-прежнему кричат петухи, мекают козы и скрипит журавль столетнего колодца. Электричество здесь есть давно, водопровод соорудил ещё Сёмин отец, правда соседка баба Феня считает, что из колодца водица лучше. Провели телефон, Интернет тоже есть, так что можно работать из дому.
До недавнего времени вся Сёмина семья жила здесь в просторной тёплой избе. Таня и Сёма ездили в университет на автобусе, сорок минут — и ты на месте. Потом маленькую Танюшку отдали в какую-то особенную гимназию, за учёбу платили её бабушка с дедушкой, и девочка поселилась у них. Таня тоже стала ночевать в городе — там дочь, там работа в пяти минутах. Навещала мужа и сына каждый выходной. Потом реже, потом ещё реже, теперь вот спасибо, если раз в месяц. Оно конечно, дочке нужна мама, а сыну Юрчику здесь хорошо, нянька баба Феня его обожает, Таня за мальчиком так не присмотрит, как она. Вон какой крепыш растёт на бабы Фениной домашней стряпне и козьем молоке.
Жена уходит постепенно. Она права, такая женщина не может долго любить его, непрактичного, чудаковатого, замкнутого. Она права в каждом жесте, в наклоне головы, в нетерпеливом передёргивании плеч. У нее есть свойство быть правой без доказательств, она права одним тем, что ходит по земле.
Сёма знает, однажды жена забудет приехать и он сможет увидеть её только в универе — секретарша декана, красивая и недоступная. Иногда Таня говорит, будто слышит его мысли:
— И не мечтай, Сёмочка, я тебя не брошу! Вот получишь каку-никаку нобелевку, поселимся в городе, снова будем вместе. У нас с тобой, милый мой, потрясающая сексуальная совместимость, куда ж я денусь от тебя? И потом — ты знаменитость! Люди нарочно заходят в деканат поглазеть на меня, твою жену. Ты же у меня гений.
Сёма знает: эти слова могут значить, что значат, а могут и ровно наоборот. Если у них такая совместимость, почему она не приезжает чаще? Понять эту логику невозможно, а вопросы задавать бессмысленно, только нагромождать непонимание и ложь.
Перед приездом жены он отводит Юрчика к бабе Фене, протапливает печь и проветривает спальню — когда Тани нет, Сёма спит в кабинете на топчане.
Дрожать он начинает уже на автобусной остановке, но до поры до времени дрожь остаётся внутри. Таня спрыгивает с подножки, Сема берёт сумки, целует гладкую щёку и они идут домой. Он ступает в её маленькие следы на узкой тропе в снегу и вдыхает запах духов. Спешит надышаться впрок.
Внутренняя дрожь усиливается, когда они подходят к дому, и становится совсем заметной, когда он вслед за женой входит в сени и роняет сумки на пол. Таня поворачивается к нему, кладет голову на плечо, проводит пальцами по затылку и Семе кажется, он взлетает. Обнимаясь на ходу, разбрасывая одежду, путаясь в ней, они добираются до спальни.
Когда жена засыпает, он поднимается на локте и смотрит в её спокойное лицо. Ночевала тучка золотая... Не то чтобы он себя считал утёсом-великаном, но она — она и вправду золотое закатное облачко. Жёлтые волосы, тёмные у корней, лёгкие пальцы, глаза закрыты, но Сема помнит, они прозрачные и светло-серые, как ранние сумерки над городом. Только что он смотрелся в её глаза, наполовину прикрытые веками, смутные, бессмысленные, прекрасные. Когда она проснётся, у нее будут другие глаза — дневные, смешливые, лукавые. Обманные. Сёма знает, она ему лжёт, но не хочет разбираться в чём и зачем. Во-первых, всё равно не разберешься, а во-вторых, станешь выяснять, потеряешь, что имеешь.
Он тихо одевается и идёт по снежной тропинке к бабе Фене за Юрчиком. Целый выходной впереди, сутки с половиной, почти два дня. Они будут втроем пировать, мерить сыну новые одежки, распаковывать игрушки. Сёма бросит занятия, только будет проверять, как там Восьмёрочка, — при жене всё равно толком не поработаешь. Потом настанет ночь и он снова увидит те её глаза, смутные, полуприкрытые. В постели она серьёзна, требовательна и, что особенно ценит Сема, совершенно, абсолютно, до самого дна правдива.
 
9. Один
Он провожает Таню на автобус — в этот раз сын тоже едет, у деда день рождения, Юрчика там непременно хотят видеть. Дед с бабой любят малыша, хоть и не родные ему по крови. Его все любят, такой он человек.
Сёма старается не думать, что через год сын пойдёт в школу. Наверное, в ту престижную, куда ходит Танюшка. Как же было тоскливо, когда дед с бабой, родители Андрея Андреича, забрали девочку к себе. Потом уехала Таня. А скоро и Юрчик. Как же он будет тогда — совсем один?
Таня говорит о квартире в городе, но Сема не верит, что заработает на жилье, вряд ли его проекты принесут деньги. Андрей Андреич, тот умел такие вещи, а вот он не умеет.
Автобус скрывается за поворотом, Сема идёт домой в морозных сумерках, постепенно ускоряя шаг. Бегом-бегом, скорее-скорее включить компьютер, связаться с университетской сетью, не посчитала ли Восьмёрочка новый прогноз.
Нет, не посчитала. Он бродит по дому, подбирает брошенные вещи. В детской валяется на боку паровоз, блестит синим лаком. Сёма цепляет к нему вагоны и смотрит, как маленький поезд, стрекоча, описывает круги по тонким игрушечным рельсам, вздрагивая на стрелке. Стрелка, думает Сема, стрелка — это модель поворотного события.
Он уже скучает по сыну. Юрчик не такой, как все, и не такой, как Сёма, разве что уши торчат под тем же углом. В его возрасте Сёма умножал и делил на полную катушку, сам додумался до отрицательных чисел, но когда он пытается заниматься с сыном, тот даже не старается думать. Он пробует угадать верный ответ, чтобы доставить отцу удовольствие. Зато у малыша есть другие таланты. Сёма не знает, как они называются, он только знает, что его мальчик — особенный человек.
По утрам малыш просыпается рано и просит открыть дверь в большую комнату. Не вылезая из постели, он смотрит, как отец растапливает печь высушенными загодя дровами — в доме всегда лежит охапка-другая поленьев возле тёплого бока печи. Потом Сёема делает зарядку. Когда доходит до отжиманий, Юрчик вскакивает, пробегает босиком по холодному полу, взбирается отцу на спину, прижимается тёплым животом. Вместе они отжимаются от пола пятьдесят раз.
Потом Юрчик взбирается на табурет, и Сёма укутывает его одеялом, потому что изба ещё не прогрелась. Малыш внимательно смотрит, как отец жарит яичницу, переводит взгляд с Сёминых рук на лицо и обратно — и у него сияют глаза. От маленького человека идет волна, тёплая и светлая. И неважно, что ему неинтересны числа, если у него есть вот это, Сёма не знает, как оно называется, он только знает — это лучшее, что у человека может быть.
Он выключает игрушечный поезд, идёт в кабинет-каморку и проверяет, не закончила ли счёт Восьмёрочка. Нет, не закончила. Поворочавшись, он засыпает в своей каморке на топчане. Во сне видит, будто машина посчитала будущее, подтвердила прежний прогноз моделей, и супервулкан рванёт сегодня. Сёма слышит гул, как если бы приближался скоростной поезд, хватает на руки Юрчика и смотрит в окно — Таня с Танюшей там, в городе, за них страшно. Новостройки оседают, кренятся и падают, как размытые башни мелкого белого песка.
 
10. Наглый тип
Просыпается он от звука — будто снежная крупа, нет, будто дождь сыплет в оконное стекло. Не открывая глаз, прислушивается — кто-то стучит по клавиатуре. Поскрипывает компьютерное кресло, тихо щёлкает кнопка мышки. Сёма открывает глаза. За столом сидит здоровенный тип и смотрит в экран. Что за дела, почему компьютер не проверил отпечаток пальца?
Сёма тянет руку к штанам, пришелец слышит шорох и поворачивается вместе с креслом. Он сидит, развалясь, широко расставив длинные ноги, смотрит насмешливо, выжидающе. Будто наблюдает за подопытным животным — интересным и не опасным.
— e2 — e4, — говорит тип, как бы начиная шахматную партию.
Сема замирает с рукой на весу, пытается вспомнить, где он видел этого мужика, почему так знакомо его лицо. Тип поворачивает голову, убирает волосы с виска и показывает шрам, точно такой, как у Сёмы остался после цунами. Кто-то загримированный под него? Да, вот и свитер тот же, голубой свитер с растянутым воротом, ещё мама связала отцу.
— Нет, не загримированный, клянусь бородой, — отвечает тип на невысказанную мысль и добавляет: — Сейчас я всё объясню.
Он так неприятен в этой своей снисходительности, что хочется сразу, не разбираясь, выставить его за дверь. Сема натягивает штаны — человек без штанов не так убедителен, не так решительно действует.
— Я, это... знаю, как тебе сейчас, — продолжает тип. — Потерпи, я тут долго торчать не буду. Понимаешь, я сам не очень врубился, что к чему. Но у меня есть гипотеза.
Ага — гипотеза, это интересно! Ввалился, распоряжается, лазит в чужие компьютеры — и у него есть гипотеза. Сёма встает, застёгивает джинсы, надевает такой же, как у пришельца, свитер и стоит, постукивая по бедру подушечками пальцев. Заметив, что пришелец делает точно такое же движение, перестаёт стучать. Тип тоже перестаёт — и улыбается. Сёма не улыбается в ответ, ещё чего.
— Погоди меня выгонять, — говорит тип. — Смешно сказать, но я... короче, я из другого мира, такого же, как твой. Обозначим его «нижний», а где мы сейчас «верхний». Идёт?
— Ну, — отвечает Сёма неприветливо. Это первое слово, сказанное им с прошлого вечера.
Тип воспринимает реплику как поощрение.
— Я твой двойник и знаю всё, что знаешь ты. Доказать?
— Ну, — отвечает Сёма.
— Помнишь, что было в гостинице после цунами?
— Не надо, — Сёма несвойственным ему жестом выбрасывает перед собой ладонь. Так делала мама, когда хотела кого-то остановить.
 
11. Посттравматическая терапия
В тот вечер семь лет назад Сёма сидел на полу, держал спящую Танюшку и придумывал, как можно прогнозировать цунами. В голове крутилась парочка жизнеспособных идей. Сёму ничуть не смущало, что он мало понимает в геологии, он надеялся на свои уникальные мозги.
Таня шевельнулась в постели, сказала хриплым со сна голосом:
— Отнеси её в ту комнату и иди сюда.
В горле у Сёмы пересохло. Он уложил Танюшку на диван в проходной комнате и вернулся в спальню. Таня взяла его за руку, потащила в тёплое, мягкое, затягивающее. Прижалась, обвила, зашептала:
— Пожалуйста, Сёмочка, мне сейчас нужно, очень-очень нужно.
Когда Таня уснула, он, опираясь на локоть, смотрел на её милое лицо, на закрытые сейчас глаза. Табу, думал он, какая же это бессмысленная чушь — табу.
Наутро пришла американская старуха. Нет, сначала их разбудила Танюшка — хлопнула дверью, зашлёпала босыми ногами. Сёма нырнул под одеяло с головой.
— Мама, Сёмы нет! Он ушёл без меня на пляж. Я стучала-стучала...
— Да вот же он! — сказала Таня и ничуть не смущаясь сдёрнула одеяло с Сёминой головы.
— А где папа?
Сёма обмер. В голове было пусто, ни одного варианта ответа.
— В командировке, — так же спокойно сказала Таня.
Звякнуло об пол ведёрко, Танюшка взобралась на кровать, улеглась между взрослыми, повозилась, устраиваясь, сложила ручки на одеяле и попросила сказку.
В дверь номера постучали. Сёма натянул под одеялом джинсы, отпёр — в коридоре стояла мосластая старуха в розовых шортах. Заговорила по-английски с американским акцентом:
— Меня проинформировали, у вас горе, вы потеряли члена семьи, — старуха ткнула корявым пальцем в блокнот. — Я психолог, пришла оказать посттравматическую помощь. Разумеется, бесплатно.
Из спальни вышла Таня в красном халате, спросила, чего хочет эта сушёная кикимора. Сема объяснил.
— Переведи ей — сладко зевнула Таня, — что ты уже оказал мне помощь, — и недвусмысленно прижалась к его голому плечу.
Сёме сделалось неловко, но потом он подумал, что шокировать старуху Тане нужно, это каким-то образом ей помогает — и не стал отодвигаться.
— Ты, бабка, — сказала Таня громко, будто та была глуха, — ты вон лучше той психованной, что вопит с утра пораньше, помоги. Сил нет слушать, заткни её чем-нибудь, что ли.
Старуха, не дожидаясь Семиного перевода, ответила по-русски, медленно подбирая слова и на удивление правильно их выговаривая:
— Ей трудно помочь, она потеряла ребенка. И нельзя затыкать, у её народа такой обычай, это вид терапии. Слышите, она кричит даже не по-испански — это другой язык, древний.
— О, так ты из наших! Давно тут? — не смутилась Таня. Старуха молчала, а Таню несло как с горы: — Слушай, хочешь помочь, возьми мою девчонку погулять на часок, а мы займёмся терапией. А че, нельзя?
Старуха повернулась и заковыляла по гостиничному коридору, сковано переставляя опухшие в коленях ноги. Таня фыркнула и захлопнула дверь.
— А дома сейчас снег, — сказала она негромко, и Сёме стало так её жаль, что заболело в горле.
 
12. Три гипотезы
— Не надо, — повторяет Сема, опуская выставленную ладонь. Не надо рассказывать, я сам помню.
— Кто б сомневался! Тогда давай о Восьмёрочке. Знаешь, как она подглядывает ответ? Сядь, а то упадёшь. Она, зараза, создала параллельный мир!
— Где?
— Ну... скажем... в другом измерении.
— Мужик, ты в своём уме? Имей совесть, с математиком говоришь.
— Да какая разница где? Это рабочая гипотеза! Обозначаем вопрос «где» как требующий доработки и поехали дальше. Вся фишка в том, что твоя программа создала мир. Мой мир, понял? Она наблюдает его и сообщает тебе чего как.
— А время?
— А че время? Она видит всё время модели сразу — прошлое и будущее. Она же снаружи потока, — говорит тип и усмехается.
Понятно, он усмехается потому, что цитирует Сёмину теорию о времени.
— Откуда ты это взял? — не сдается Сёма.
— Одна бабка сказала! Нет, кроме шуток, я тоже ещё не очень врубился. Припёр ко мне один наглый тип и наплел. Я подумал-подумал — да и принял как гипотезу. Интересная идея, хоть и завиральная. Вот, проверяю её тут с тобой.
У Сёмы тоже есть гипотеза, даже три. Первая, самая вероятная — это розыгрыш. Вторая — он, Сёма, сошёл с ума и всё это бред, а наглый тип в его свитере просто галлюцинация. И третья — пришелец настоящий, нижний мир существует. Смелое предположение, но именно его хотелось бы рассмотреть подробнее.
— Ты прошляпил ещё одну версию, шпионскую, — ехидничает пришелец.
— А ты что, читаешь мысли?
— Гм... нет. Но я недавно был в твоём... в твоём положении и, как ни странно, точно так же рассуждал. Обалдеть, до чего иначе выглядит партия с другой стороны доски! Вот я сделал первый ход e2 — e4 и сижу, жду, пока ты допрёшь своими куриными мозгами ответить e7 — e5.
— Сам дурак, — отвечает Сёма, и ему становится весело. Он рассуждает, теперь уже вслух: — Гипотезы гипотезами, тут главное...
— Главное, — подхватывает гость, — как действовать сейчас! Давай по порядку: если тебя разыгрывают, это скучно и не опасно. Ты говоришь: «я вас раскусил» — и все, инцидент исчерпан. Считаем, ты так и сказал.
— Сказал, — соглашается Сема. — А если я сошёл с ума, то нужно...
— Вести себя нормально, — подхватывает тип, — чтоб не загреметь в психушку. Не отбиваться от призраков пельменями!
Значит и эту историю он знает, думает Сема. Как-то университетский друг перепил и словил белочку. Всю дорогу от магазина до общежития он бросал в чертей замороженными пельменями — как раз хватило двух пачек. А уж в общежитии ему вызвали барбухайку.
— Лады, — соглашается Сема, — пельменями кидаться не будем.
— Так что, работаем с моей гипотезой? Она хоть интересная.
— Ну давай, а то другие какие-то прямолинейные. Не шпион же ты, в самом деле? Не тянешь ты, мужик, на шпиона!
Оба смеются. Тип хохочет от души, показывая здоровые белые зубы, и становится всё более сносным с каждой минутой.
— Вопрос первый, — говорит Сема, — кто там к тебе заявился и навешал на уши крупнокалиберную лапшу?
— Да я сам же и заявился! Точно такой, как мы с тобой, в том же свитере, только из нижнего мира.
— Из нижнего? Из твоего нижнего? Что ж, их бесконечное число? Этот, как его, бесконечный спуск из фантастического романа?
— Не думаю. Миры должны слегка отличаться, накапливается же постепенно, ну, знаешь, недетерминированность и всякие там примочки. Так что где-то они кончаются. Иначе откуда бы взяться рычажку?
Пришелец достает из кармана плоскую коробку, поднимает крышку и показывает Семе. Внутри нарисован человечек, у него из живота торчит рычаг, маленький переключатель на четыре направления. Сейчас он в нейтральном положении.
— Жмёшь эту фиговинку вверх, попадаешь в верхний мир.
— Верхний? Это где модель, которая сочинила мой мир? Бредятина. Мой мир не был создан две недели назад.
— Не создан, а скопирован, вместе со всем прошлым. И вообще, что ты хочешь от гипотезы? Знаешь что? Не хочешь, не жми, — пожимает плечами Сёма-нижний, — мне от этого ни холодно, ни жарко.
— Рычажок... детский сад какой-то. Ты б ещё волосы из бороды дёргал, трах-тибидох! — говорит Сёма и понимает, что непременно нажмёт рычажок: во-первых, любопытно, а во-вторых... ну, любопытно же.
— Ладно, — кладёт коробку на подоконник Сёма-нижний, — потом поиграешь, когда я исчезну.
— Исчезнешь? — Сёма чувствует знакомую тоску.
— А что мне тут век сидеть, друг мой верхний? Нижний мир человека втягивает обратно, это уж точняк, это я лично видел.
 
13. Цена ошибки
Сёма берёт коробку, вертит, осматривает — исцарапанная коричневая пластмасса, никаких надписей.
— А не рванёт? — цитирует он студенческий анекдот.
— Не, — улыбается пришелец, — я уже жал. Не рвануло, только сюда принесло, к тебе.
— Зачем? Испортить мне утро?
— Ага. Ко мне мой нижний тоже с утра припёрся. Знаешь, чего хотел? Поменять входные данные модели. Эй, эй, не дёргайся! И знаешь что? Он меня уговорил.
— Ну, ты псих! Всё ж пересчитывать потом, неделю времени коту под хвост. Вы там сдурели в своих нижних мирах.
— Это ты сдурел в своём верхнем мире. Тебе нравятся цунами до неба? У нас на Курилах, между прочим, вот-вот рванёт такое, что мало не покажется. У вас, кстати, тоже.
— Полегче, мужик, полегче! Нечего меня пугать. Ну, поменяю я данные — и что? Моему миру от этого ни холодно, ни жарко.
— А моему? Почему бы ни спасти мой мир, эдак легко и весело, ещё до завтрака? Настоящий, между прочим, мир, живой, как твой.
— Ты забыл, нижних миров нет, это гипотеза.
— Сёма, взвесь! Взвесь цену ошибки против вероятности — ты же вроде как умеешь считать.
Тут посетитель прав, когда цена события так высока, то почти нулевая вероятность не имеет значения. Вся загвоздка в этом «почти» — почти нулевая. Гипотеза бредовая, но всё же...
— Ладно, — говорит Сема, — я ничего не обещаю, давай думать чисто теоретически. Какие данные ты поменял бы? Нет, стой, не канает. Твой мир, как мой, так? Ну почти. Представь, литосферные плиты пёрли с одной скоростью, и ни с того ни с сего попрут с другой.
— Ну и что? Так наши учёные удивятся. И вообще мы с тобой не будем трогать скорость плит, мы входные данные подчистим, попригасим извержения на Курилах.
— Толково, толково. Мы их уберём, а уж модель сама выкрутится, пересчитает, что там внутри деется... Слушай, она что, изменит прошлое нижнего мира?
— А запросто! По крайней мере Сема-дважды-нижний был уверен. Я ж эту партию второй раз играю, вот только что играл чёрными, а сейчас с тобой — белыми. Белые начинают и выигрывают: e2 — e4!
— e7 — e5, — автоматически откликается Сема, — но я тебе ничего не обещал.
 
14. Перемена данных
И они вдвоём меняют данные, благо в модели есть режим уточнения уже введённых каталогов. Уменьшают вулканическую активность на Курилах раза в полтора — должно хватить. Модель решит, что супервулкана нет, и — бац, в нижнем мире его не станет.
— Давай под шумок ещё что-нибудь поправим? — воодушевляется Сёма.
— Не увлекайся, брат мой верхний, мы и так до фига рискуем. Я вернусь, а там дикари вокруг костра сидят и ждут, не пошлёт ли дух леса кого-нибудь большого и жилистого для бульона. Или вообще в море плюхнусь — а я ж не плаваю.
— Знаю-знаю, — ворчит Сёма, — я про тебя всё знаю. Ты передо мной, брат мой нижний, как облуплённый.
Модель принимает новые данные и начинает менять созданный ею мир — его прошлое и настоящее, так по крайней мере считает Сёма-нижний. Что именно она меняет, неизвестно, скорее всего, глубину залегания магмы под Курилами.
Пришелец говорит, у них есть пару часов, и они вместе продумывают новую версию модели. Сёма никогда не работал с равными себе по скорости и гибкости мышления. Если что-то говорит в пользу неподдельности Сёмы-нижнего, то это редкие, отличного качества мозги. Поди такие подделай, тут никакой имитатор не справится. Работать с ним — наслаждение. Они обедают чаем с бутербродами, жена навезла колбасы и сыра. Смеются, им легко вдвоём.
Сёма-нижний исчезает на половине фразы. Вот он сидит на подоконнике, держит чашку, вот сквозь его свитер просвечивает низкое солнце, вот прорисовывается колодец с журавлём и соседняя бабы Фенина изба. Пришелец полупрозрачен, лицо у него удивлённое. Потом он исчезает совсем. Чашка падает на пол, раскалывается на равные половинки и лежит, как чертёж сечения — одна половинка с ручкой, другая без.
Сёму охватывает знакомая тоска, та, что приходит, когда кто-то исчезает. Тем более вот так — навсегда. Он вертит в руках исцарапанную коробку с рычажком. Ещё немного подождать, пока машина выдаст результат, убедиться, что в нижнем мире всё путём. Потом нажать и проверить, ведёт ли эта штука на самом деле в верхний мир. Или она никуда не ведёт и всё это глупости. Сказки.
 
15. Рычажок
Сёма сидит на подоконнике, держит коробку, ждёт. Интересно, зачем нужны три другие положения рычажка? Двинуть, что ли? Нет, пожалуй, нет. Сёма ждёт, постукивает пальцами по колену, смотрит в окно.
По синей тропинке в снегу идет баба Феня, несёт на коромысле пустые цинковые ведра. Широкая синяя тень скользит по искристому снегу. Вёдра качаются, скрипят, сквозь двойную раму заклеенного окна слышно тоскливое «скри-и-ип, скрип! скри-и-ип, скрип».
Сёма задерживает дыхание и — двигает рычажок. Зачем он так сделал, почему не дождался отчёта из нижнего мира, он не знает сам. Может, виновато тоскливое «скри-и-ип, скрип!»?
Ничего не меняется, баба Феня идёт к колодцу, вёдра скрипят на коромысле. Впрочем нет, теперь они блестят на солнце, а широкая синяя тень скользит по другую сторону тропинки.
Ага, значит вот оно как, здесь сейчас утро. В верхнем мире всё так же: шторы в клеточку — их повесила Таня, чтобы у Сёмы был уют. Этажерка, книги по геологии, стол с компьютером, топчан. На топчане кто-то спит — из-под одеяла торчит борода. Сёма садится в кресло, прижимает к экрану палец — компьютер узнает отпечаток. Тихо, чтобы прежде времени не разбудить хозяина, Сёма выходит в сеть.
Дата та же, сегодняшнее утро. В Интернете те же новости: супервулкан, конец света, выборы и демонстрации. Такое же страшное цунами в Северо-Курильске, разрушившее город. А что модель? Вот она, голубушка, родная Восьмёрочка, вот её прогнозы. Сёма ищет отличия, их нет.
В компьютере семейные фотографии. Нет-нет, он не лезет в чужую жизнь — это его жизнь: молодые мама с отцом, жена, дети. И всё же он видит их немного иначе, со стороны. Видно, это не совсем его жизнь.
Он всматривается в лицо сына — светло-серые глаза смотрят так же. Мальчик растёт, меняется, уходит — и это правильно, но всё равно грустно, каждый час прощаешься с ним прежним.
 
16. e2 — e4
На топчане шевелится Сёма-верхний. Поднимает голову, смотрит расфокусированными сонными глазами. Ай молодец, с уважением думает Сема, не вскакивает при виде меня, не орёт!
— e2 — e4, — говорит Сема и спохватывается, верхний же ещё не знает особенного в их ситуации смысла этих слов.
Что творится у него в голове? Ага, соображает, где мог меня видеть. Когда я проснулся, Сёма-нижний показал мне шрам, надо и мне показать. Ух, какие глаза квадратные. О чём он сейчас думает, о своих трёх гипотезах? Нет, это потом. А, помню-помню, сейчас он злится на меня, заносчивого хама. И думает, не загримирован ли я. Сема говорит, с трудом удерживая смех:
— Нет, не загримированный, клянусь бородой. Сейчас я это... всё тебе объясню.
Он играет знакомую партию, удивляясь, насколько иначе она выглядит с другой стороны доски. И уж вовсе кажется нереальным, что сейчас он спасает свой мир от катастрофы, огромность ситуации не помещается в голове. Сейчас это просто игра, её надо как можно лучше сыграть, вот и все. А может быть, дело в том, что Сёма уверен в успехе — было бы смешно не договориться с самим собой.
Они проводят вместе почти весь короткий зимний день, им хорошо вдвоём, одно только печалит: мысль, что скоро исчезать. Сема-верхний, похоже, об этом не думает — слишком много свалилось на него сегодня.
Сёма сидит на подоконнике, держит чашку и замечает, что монитор на столе и шторы на двери становятся прозрачными. Сёма-верхний тает на глазах, лицо у него удивлённое. Значит, я возвращаюсь домой, думает Сема, мой мир втягивает меня обратно. Ну-ка, ну-ка, чего мы тут понаменяли?
За окном неровным частоколом торчат новостройки — те же, что и прежде. Это уже хорошо. Колодец с журавлём тоже на месте. Бабы Фени не видно, не протоптана тропинка к её избе, окна заколочены.
В комнате всё иначе: нет клетчатых штор, на этажерке ни одной книги по геологии, все по теории игр. На двух корешках Сёмино имя крупными буквами. Он включает компьютер — пароля нет заходи, кто хочешь. Руки дрожат. Ещё бы, страшно. А кому бы не было страшно?
Сёма сразу видит, с одного взгляда, на первых полосах газет нет ничего о супервулкане. Он читает дальше — нигде ни слова.
А как то цунами в Северо-Курильске? Ага, вот — порт залило, но город цел, почти нет жертв. Сёма сидит, уставясь в точку, — пытается осмыслить, что произошло. Получилось. Неужели получилось? Это что же, можно теперь предотвращать другие беды: войны — и эпидемии — и неизвестные ещё напасти? Строить модели, спасать людей нижнего мира и надеяться, что в верхнем мире найдётся кто-нибудь, кто позаботится о нас? Или кто-то уже заботится, просто мы об этом не знаем?
 
17. 0—0—0
Он выходит в университетскую сеть. Модели нет — ни Восьмёрочки, ни какой другой. Проверяет почту, видит письма от незнакомых людей. Что это? Сердце пропускает один удар и начинает колотиться, как сумасшедшее — в почте письмо от Андрея Андреича. «Поздравляю с премией, ещё не нобелевка, но куда она денется! Привет Марине».
Комната едет в сторону, Сёма успевает схватиться за этажерку — ничего себе закружилась голова.
— Да, конечно, — бормочет он, — Тихоокеанское Вулканическое Кольцо... то же кольцо... Центрально-Американский желоб... раз мы здесь поменяли, так оно и там... семь лет назад...
Он уже всё понимает, но ещё не верит себе. Вскакивает так, что опрокидывается кресло, распахивает дверь в Юрчикину комнату — пусто. Ни игрушек, ни детской мебели. Пыль, нежилой запах и старая кровать, на которой умирала мама.
— Нет, нет, не может быть... — бормочет Сема, уже зная, что может.
Он возвращается к компьютеру, ищет семейные фотографии — их нет. Есть родители, но нет ни Тани, ни детей. На фоне моря грудастая девица в купальнике смеётся в тридцать два зуба и обнимает его, Сёму, весёлого и загорелого. Накатывает тошнота, он сидит, пережидает. Трёт висок — нет привычного шрама, под пальцами гладкая кожа. А, ну да, конечно.
Он набирает телефон родителей Андрея Андреича. Трубку берет Танюшка. Знакомый тягучий голос дочери — в свои одиннадцать лет она выпевает слова, совсем как её мама когда-то:
— Дядя Сёма? — Да, конечно, он ей больше не папа, но всё равно как удар под дых. — Дядя Сёма, мы вас ждём, все уже собрались, только папы нет и вас!
Несколько секунд невозможно дышать. Наконец он выдыхает:
— Танюшка, где твой брат? У тебя есть брат?
— Нет... — растеряно говорит девочка. Трубка клацает о тумбочку, слышны шаги.
— Сёма, что случилось? — Танин голос звучит иначе, ярче, он так давно не звучал.
— Таня, Таня! Где твой второй ребенок, где мальчик? — он пытается говорить спокойно и не замечает, как срывается на крик: — Таня, одно слово, я прошу! У тебя только Танюшка — и больше нет детей?
— Да, нет, конечно. Погодите, Сёма, вам сейчас Андрюша из университета перезвонит.
Он сгибается, как от боли в животе, сползает на пол. Сына не существует и не существовало никогда. Это самое страшное — что его никогда не было. Жена и дочь, они есть, они живые, хоть и чужие. А Юрчик... Он теперь только в Сёминой памяти, больше нигде. И по мере того, как память будет стираться, он будет исчезать, как пар на стекле.
Надо что-то сделать, чтобы не было так скверно. Куда-то себя деть. Сёма медленно, спотыкаясь бродит по квартире. Забирается в кладовую и скукоживается на полу под полкой с пустыми банками от маминого варенья. Ему нужно полежать здесь в темноте, потому что там, где свет, невозможно быть сейчас. Звонит телефон, Сёма не поднимается, не выходит из кладовой. Женский голос в автоответчике:
— Сёма! Это я, Марина. Да сними же ты трубку!
Кто-то чужой, ненужный отпирает дверь своим ключом, ходит по комнатам, стучит каблуками, зовет чужим ненужным голосом. Наконец хлопает дверь. Становится тихо. Нет, не тихо — где-то кричит женщина. Сёма узнаёт этот крик, это она, та самая женщина из Акапулько.
Завтра он, наверное, соберёт ненужные теперь книги, вынесет их как мусор. Может быть, по дороге к нему придёт идея, он замрёт и будет долго смотреть в одну точку, держа тяжёлые книги на весу и не замечая этого. Но это будет потом.
Он выйдет из кладовой завтра. Или послезавтра. Или через неделю. А пока он лежит в темноте, свернувшись калачиком, слушает крик той женщины из мексиканской гостиницы и пытается разобрать слова. Он сжимает ладонями голову, силится вспомнить их — и вспоминает. Семь лет он, оказывается, хранил их на дне памяти, чтобы они выплыли сейчас. Его губы шевелятся, шепчут, выговаривают незнакомые древние слова — и ему кажется, он начинает их понимать.
Cвидетельство о публикации 387614 © Анна Агнич 27.04.12 17:32

Комментарии к произведению 12 (33)

Анна), это отлично.) у соли нет запаха, но она усиливает вкус.

Спасибо, Митя.

Браво, Аня!

прекрасный сюжет, чудесный визуализирующий язык, очень удачная вещь. Спасибо.

Спасибо, господин Исправник! Очень приятно.

С ловкостью фокусника.

Вот что угодно предполагала - только не этот финал.

Самое интересное, знаете, что (для меня)? То, что в конце концов ключевым оказался не научно-фантастический, а мифологический мотив. Прикосновение к древним текстам - по сути, к сакральному знанию. Мир остался загадкой. Его нельзя однозначно дешифровать и просчитать. В нем все очень даже может быть. Но есть эзотерическое знание. Его можно почувствовать.

Язык понравился. В хорошем смысле живописный - без перегруза разными пояснительными детальками. Персонажи, даже в эпизодах, неординарные. Например, женщина, оказывающая психологическую помощь. Здорово.

Спасибо, Юля! И отдельное спасибо за русско-американскую старуху, она мне дорога.

  • Greta
  • 20.10.2012 в 01:39
  • кому: Анна Агнич

Анна, она "тянет" за собой целый рассказ. Что-то за ней такое маячит...

А ведь и правда. За что люблю Ваши, Юля, отзывы, это за глубину и неожиданность.

  • Greta
  • 20.10.2012 в 03:42
  • кому: Анна Агнич

Ань, все дело в Ваших рассказах.

Спасибо Вам.

Да, и еще.

Не знаю, как в "нижних" или в "верхних" мирах, но Вам удалось "где-то" создать такой замечательно живой образ главного героя, который воспринимается как совершенно реальный человек. Ему сочувствуешь, его жаль. Он заставляет больше любить тех, кто рядом.

Прекрасная работа.

«Он заставляет больше любить тех, кто рядом.» - пожалуй, это самая высокая оценка, которую вообще возможно получить. Спасибо, Эйш.

Здравствуйте, Анна!

Прочитала Ваш рассказ на одном дыхании. Точнее, почти на одном дыхании, потому что незадолго до конца остановилась, чтобы осмыслить возможные варианты развития событий.

Замечательно придумано. Не знаю, нравится ли мне настолько материалистическое объяснение существования других миров и Провидения - еще буду думать об этом - , но в Вашей прозе определенно есть многое из того, что делает произведение литературы по-настоящему увлекательным и оригинальным. Оно практически ни на что не похоже. Можно, конечно, найти некоторые параллели в зарубежной научной фантастике, но у Вас особое, только Ваше лицо - вот, что ценно; думаю, каждый пишущий человек в глубине души мечтает, чтобы читатели узнавали его по его творениям.

Спасибо большое!

Обязательно посоветую своим друзьям прочесть этот рассказ. Хочу с кем-то о нем поговорить.

С уважением

Э. Л.

Спасибо за такое прочтение.

Анна. А ведь можно всё поменять обратно, сделать Undo. Теоретически, это возможно. Но тогда, ради возвращения сына, придётся убить людей и "вернуть" неизбежность глобальной катастрофы. На мой взгляд, возможность Undo делает страдания героя ещё страшнее. Ведь у него как бы есть выбор, но этот выбор страшен: сохранить сына и погубить мир, или жить в спасённом мире с потерянным сыном...

Очень сильный рассказ. В нескольких местах просто до слёз, Анна! Спасибо!

Да, Игорь, это страшная возможность, невыносимая. Не знаю, что будет дальше, но надеюсь, мой герой не увидит "Undo", как его не увидела я. Надеюсь, у него там слепое пятно - для самозащиты.

220

Лет?

220

Вольт?

  • Amaridi
  • 29.04.2012 в 16:56
  • кому: Анна Агнич

Да вольт...конечно, хотела кол поставить))) от досады...

у вас там ошибка... не правильно... даже заплакала от концовки...

стоило ли спасение мира жизни такого несущего свет ребенка,

как в братьях карамазовых... нет не замученного, просто исчезнувшего вникуда...

в очередной раз мир спасен ценой жизни Спасителя и едва ли он придет снова...

Да я сама от этого плачу, Катя.

Аня, есть просчитанные ходы, кот. используют в кинемотографии, когда погибает в финале кто-то очень положительный, американцы даже вводят какие -то штрафные санкции для картин, в случае смерти Гг,

Я понимаю, что автор -хазяин барин и пишет ,как нравится, но текст увас подчинен некоторым законам логики и есть Взаимосвязи прошлое -будущее,математические модели, приятная научнопопулярная наукообразность.

Цунами, в результате которого погибает шеф Гг - некая реперная точка, которая координально меняет судьбы героев и на первом этапе, вроде, из значимых персонажей ))))никто не пострадал, плачет только жена Андрея Андреича(о которой только говорят, ее даже не видят, только слышат),. Но каго она оплакивает?Мужа?нет, не только:

– трудно помочь, она потеряла ребенка. И нельзя затыкать, у ее народа такой обычай, это вид терапии. Слышите, она кричит даже не по-испански – это друго язык, древний.

Кст очень интересный момент....

Но финал,... прошлое меняется, извержение не произошло даже АА жив,

Но маленький светлоглазик исчезает, хотя... другой ребенок должен был остаться жить...

Вы ,конечно, вольны в выборе финала, но я не поняла логики , или тут ее нет?... конечно , небытие ужасает,тут не просто смерть или цена за перемену переменных, личная заинтересованность явно не отслеживалась, -

спасался мир...

Да , над вымыслом слезами обольюсь... но тут как то я не согласна... наверное моя импульсивность странная,

Но мы в ответе за миры, которые создаем. Сейчас столько несправедливости и чернухи, так и хочется крикнуть , -

или развернуться и уйти в другую сторону, зарпетив сердцу привязываться ,к чему бы то ни было в этой жизни.

/никто не пострадал, плачет только жена Андрея Андреича/

Я совершенно не понимаю, каким образом можно это в рассказе увидеть. Плачет - женщина, у которой погиб сын; это цунами убило не только одного из известных героев (Андрея Андреича), но и других - их жизни тоже жизни, горе их близких тоже горе, не в меньшей степени, чем жизни и горе главных героев.

Финал - цунами не было, остались живы Андрей Андреич и сын той женщины, но то, что было порождено цунами - и плохое, и хорошее, и плач женщины, и жизнь сына ГГ - осталось только в памяти ГГ. Вообщем-то, это о ценности жизни какая она есть - с ее радостями и горестями. Выковыривать из жизни только изюм - нам не дано.

Катя, я немного не поняла вопроса и заволновалась, что оставила непрописанными места, искажающие картину, такую ясную в моей голове. Другая женщина, которая кричит, -- она совсем чужая и посторонняя нашим героям. Если я проясню этот момент, логика выровняется? Я уточнила, что она мексиканка, так лучше?

  • Amaridi
  • 30.04.2012 в 17:33
  • кому: Бархавин А.

) Если цитировать - тогда тщательнее)

«на первом этапе, вроде, из значимых персонажей ))))никто не пострадал, »

Согласна, что вы как мужчина , не понимаете, что трудно помочь, она потеряла ребенка , для женщины и мужчины имеет разные значения,

а.ребенок потерялся (безвести его не могут найти)

б.ребенок уже рожденный погиб в результате чего-то.

в. ребенок погиб не родившись.

Третий вариант - по мне, символичен и похож на финал -

какое это имеет отношение к повествованию?

возможно, эта тема для меня болезненна и я внутренне протестовала против финала.

Кст. не я одна - вот Ирина Терра тоже предложила концовку, где ребенок остается жив.Это не значит, что Аня должна переписывать произведение в угоду чьим- то пожеланиям.

«Выковыривать из жизни только изюм - нам не дано.»

Да, я с вами согласна, но в силах художника или писателя создавать справедливые и прекрасные миры, возможно, тогда и наш мир будет лучше, дружелюбнее и радостнее, хотя бы к нашим детям и их будущему.

я не хочу повторяться - если будет желание - загляните, я подробно писала об этом в "Детях Синей Бороды".

http://www.litsovet.ru/index.php/material.read?material_id=369716

Спасибо Вам за неравнодушие.

С маем, с весной Вас , всего хорошего.

  • Amaridi
  • 30.04.2012 в 18:11
  • кому: Анна Агнич

Да Аня, так понятнее, так более прописано и логично.

Наверное , для меня этот ребенок был самым ярким и лучшим в этом рассказе, по этому и мои протесты пп концовки.

Это только плюс вашему мастерству.

Меня еще в детстве "учили" старшие, - ну это ж не по-настоящему, это ИСКУССТВО (искусственно, придуманное ), стоит ли верить?.Тем более фантазиям, ведь как говорится , во время написания произведения (съемок фильма)"никто не пострадал".

Я написала комент еще утром, но интернет сбойнул и все улетело.

тут вообще получается "гамбит" не с вулканом, а со временем и судьбой - выиграть его не возможно , потому, что жизнь не знает сослагательного наклонения,

фантазия, вымысел - да, но вот и тут логика финала весьма жизненна - боги смеются - люди плачут. Вымысел, - говорю я себя, "но разве от этого легче"?(с)

Я вот задавала себе вопрос, почему я так реагирую...

Наверное меня потрясла реакция ГГ на уход нерожденного ребенка, его горе.

В реальной жизни мужчины реагируют менее эмоционально или прячут это в глубине, не давая выхода наружу сильным эмоциям.

С "миртрудмаем" Аня, всех благ, личных и творческих.

«во время написания произведения (съемок фильма)"никто не пострадал"»

Катенька, мы все пострадали до съемок, все до единого. Теперь вот во время съемок сидим и плачем.

  • Amaridi
  • 30.04.2012 в 20:08
  • кому: Анна Агнич

Ань... ну что тебе сказать... невозратно это...

Но пусть они живут в мирах наших текстов...

Я кругом и навечно, виноват перед теми,

с кем сегодня встречаться я почел бы за честь.

Но хотя бы живыми до конца долетели...

Жжет нас память и мучает совесть

У того, у кого она есть.... (ВСВ)

") Если цитировать - тогда тщательнее)"

Я, видимо, должен был обьяснить подробнее, почему цитирую.

Из той цитаты я понял, что Вы решили, что плачущая женщина, у которой погиб ребенок - это жена Андрея Андреевича. Я понял из рассказа, что жена Андрея ("законная змея") в России, мы даже не знаем, плачет ли она о муже, тем более - о ребенке, который неизвестно (по рассказу) есть ли у нее. Плачет о ребенке (точнее - не плачет, а страшно кричит) другая женщина, испано-язычная, латиноамериканка или испанка.

Я, собственно, хотел спросить - как Вы узнали, что жена Андрея вообще кого-то оплакивает, тем более - своего ребенка, о котором в рассказе вообще ни слова? Может, я невнимательно читал рассказ и что-то пропустил?

"Согласна, что вы как мужчина , не понимаете, что трудно помочь, она потеряла ребенка"

С чем вы, собственно, согласны, и почему решили, что я этого не понимаю? Чего я не понимаю - где вы в рассказе прочли, что жена Андрея Андреевича оплакивает своего сына. Если можете - обьясните.

"в силах художника или писателя создавать справедливые и прекрасные миры, возможно, тогда и наш мир будет лучше"

Вы действительно считаете, что если б Толстой оставил в живых Петю Ростова, а Экзюпери - маленького принца, наш мир был бы лучше?

Вам тоже - всего хорошего. И поверьте, Дантевские "Ад" и "Чистилище" куда больше сделали для того, чтобы наш мир был лучше, чем "Город Солнца" Компанеллы.

Анна, ну просто замечательно! Главное - непредсказуемо и удивительно! До самого конца невозможно было предугадать - чем закончится, кажется - вот сейчас он проснется и все будет, как прежде. Жаль, что не проснулся, просто чисто по-человечески и матерински.

А история сильная. Такие фантастические хитросплетения, что консервные банки - просто разминка была)

а я знаете как закончила бы?))) но это даже и не совет, ни в коем случае! - просто поделиться хочется. Вот услышал он чужие шаги незнакомой Марины и вдруг маленькие шажки и голос - Папа... Выходит и видит мальчика - незнакомое лицо, худенький, ушки не топорщатся, посмотрел ему в глаза - а там знакомое сияние, то самое, которое самое главное в человеке...

Тоска и горе у вас очень сильно переданы - такое сочувствие вызывают, что хочется мне переделать "нижний мир" реакции на утрату и я его именно так и переделаю для себя)) мне так легче.

А вам спасибо! Не перестаете удивлять)

Ирина, вы себе не представляете, как ваши идеи мною ощущаются! Они совершенно родные, свои, только еще намного интересней, потому что сюрпризом.

Вы тоже всегда сюрпризом))

Нет, Ира! Тут так нельзя! )) Если бы был другой мальчик, то получилось бы, как у Иова (в стихотворении Кушнера)

"Другие дети ведь и жёны же не те! Но Иов разницы не замечает, бедный" ))

Этот Иов разницу замечает. И замечает её болезненно и нестерпимо... )

По другому нельзя, в том-то и дело. У Анны замечательно показана ситуация гамбита - когда жертвуя существованием одного ребенка, можно спасти другого и наоборот. Разве тут можно сделать выбор? Да, читателю ближе сияющий мальчик - просто потому, что он сын главного героя и мы прониклись к нему, благодаря теплым и любящим описаниям Анны. Но ребенок плачущей мексиканки тоже сиял для мамы... Тут невозможно сделать выбор. В этом сила и трагедия рассказа.

Все остальное - защитная реакция читателя)) А если читателю пришлось пережить волнующие моменты - значит рассказ удался.

Треть из опублиованных на литсовете - фантастика. И это при рейтинге более 50?

Если это называется не уметь писать фантастику, то что называется уметь? Яныч.

Вынужден пожаловаться на жизнь. Много лет леплю фантастику и получаю от Агнич втыки за отход от реальности. Например, в отзыве на "Версию". Аня пишет мне:

"Для меня в этих рассказах, Яныч, самое интересное - нефантастическая часть." А сама такое лепит, что професионалы фантасты отдыхают. И так почти в каждом произведении. Развожу руками, чешу затылок и пишу очередное: "Замечательно. Аня. Хотя, для меня в этих рассказах, Аня, самое интересное - нефантастическая часть". Яныч.

Рогожников, ты мстишь и мстя твоя страшна! Я в самом деле люблю нефантастическую часть твоих рассказов, фантастика в них для меня -- украшение, шутка, как твои знаменитые розыгрыши. Ну извини, ну кто ж виноват, что реальность в тыщу раз интереснее? А я вообще фантастику писать не умею:))) Потому и пишу.

Этот рассказ, кстати, тоже интересен именно нефантастической частью. Важны и интересны переживания Семы, а не идея о мире, симулированном ЭВМ (что само по себе сегодня уже удивить и заинтересовать не может).

Очень хороший, конечно, рассказ.

Ура! Спасибо, Леонид. Мне очень важна ваша реакция. И важно понять, можно ли строить фантастический рассказ на не слишком новой идее. То есть для меня-то она новая, но я понимаю, где-нибудь да встречалась. Я фантастики сейчас мало читаю, не могу оценить новизну. Кстати, обожаю ваших комсомольцев Максвелла.

Анна, мне кажется, фантастические идеи сами по себе не стоят выеденного яйца. Кроме того, будучи раз высказанной, любая из них немедленно превращается в клише.

Идея «вложенной» симуляции миров представлена, например, в фильме «Тринадцатый этаж» http://en.wikipedia.org/wiki/The_Thirteenth_Floor. Также исправление прошлого с целью улучшить настоящее является часто встречающимся сюжетным ходом. При этом, разумеется, исправленное настоящее оказывается в чем-то хуже оригинального.

Но вот тут-то и начинается искусство, потому что, описывая, чем же именно новый мир хуже старого, автор исследует вопрос, в чем, собственно, заключается счастье, а об этом (как и про любовь) можно писать вечно, и ответов будет бесконечное множество.

«Кстати, обожаю ваших комсомольцев Максвелла.»

Спасибо! В «Комсомольцах» ведь тоже фантастическая идея и не очень оригинальна, и не очень серьезна. Довольно смешно было читать комментаторов «разоблачавших» физику рассказа. Понятно, что источник интереса заключается совсем в другом.

Вот-вот! Мне всегда в аннотации хочется сказать: "Пожалуйста, не обращайте внимания на фант-допущение, это просто такие обстоятельства". Но не говорю, а надеюсь, читатели поймут как надо и так.

«Вот-вот! Мне всегда в аннотации хочется сказать: "Пожалуйста, не обращайте внимания на фант-допущение, это просто такие обстоятельства". Но не говорю, а надеюсь, читатели поймут как надо и так.»

Существует определенная читательская традиция, я бы даже сказал, культура, в которой принято оценивать произведение не по литературным достоинствам, но по «адекватности» фантдопущений. На этой основе происходят многочисленные тусовки в фэн-форумах, где участники ожесточенно ищут «ошибки» в произведениях друг друга. Эта специфическая культура, таким образом, порождает бурную виртуальную общественную жизнь, но, строго говоря, подобный подход ведет в тупик. В основе сюжетов многих великих произведений лежат совершенно ошибочные фантдопущения. По законам физики невидимый человек Уэллса должен быть слеп. Ну и что?

Спасибо, что вы устроили столь содержательный диспут на моей странице. Поэтому позволю себе вмешаться. Для меня фантастические обстоятельства только возможность более полно раскрыть возможности героев, которые в обычной ситауции увидеть сложно и даже невозможно. И если Анна в моих рассказах видит фантастику только, как причудливый узор, украшающий рассказ, значит я не сумел донести свою идею читателю. У Анны это получается, а у меня нет? Обидно.

Ну что ты, Валера, конечно у тебя фант-допущения не просто узор! Это я так, задиралась. Тот же любимый мною Кульчицкий, или чудесное Кольцо, или баночки в пещерах - очень классные допущения.