• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Мемуарная проза выдающегося принстонского слависта Homa A. Inkognitoff. Публикация – Х.А. Инкогнитов

Из цикла: «Литературные встречи памяти...». Мои встречи с Анной Андреевной Ахматовой. Часть I

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Эпиграф к циклу: «Литературные встречи памяти...»
 
До самого локтя перчатки надену,
И, в памяти чёрной пошаря, найду
Страданье – и счастье, любовь – и измену,
И всё то, что было в таком-то году.
 
Но всё это мелко, ненужно, ничтожно,
И, словно налима из ямы,
Как фокусник, вытащу вдруг осторожно
За уши – Шекспира Вильяма.
 
 
Господа! Мною прожита долгая, прекрасная жизнь! Сколько всего было видено, сколько встреч, интересных и поучительных, было у меня с разными людьми... Почему же помнится только гаденькое, подленькое, грязненькое?!? Ладно, буду рассказывать то, что помню.
 
Сегодня я собираюсь рассказать вам об А.А. Ахматове. Желаю об Анечке моей рассказывать.
 
Вся жизнь Анечки проходила перед моими глазами. Анечка была прекрасная девушка, добрая, отзывчивая, немножко наивная, очень восторженная, романтичная, но я искренне не понимал, чем вызван такой большой интерес к её персоне со стороны публики, пока мне не сказали, что она, оказывается, поэтесса. Вот так новость!
 
Ну, ладно. Про то, как начиналась её поэтическая стезя, я вам как-нибудь в следующий раз расскажу. Помню, впрочем, одно Анечкино стихотворение, из ранних. Оно есть в любой хрестоматии. Как же это? Вот:
 
   «Земная слава – как дым,
   Не этого я просила:
   Я счастие приносила
   Любовникам всем моим.
   Я гибель накликала милым,
   И гибли: один за другим!
   Не этого я просила.
   Земная слава – как дым!»
 
История его написания такова. Благоверный Анечки, Николай Степанович, знаменитый гусар и охотник на львов, одно время круто зависал со своей тогдашней, э-э, как бы это сказать, гражданской женой, Одоевцевой. Вдруг – прибегает ко мне:
«Ста’гик, вы’гучай! Анька забрала Лёвку, сбежала в Бежецк, удрала в Слепцово, чтобы ничего не видеть и не слышать! И умереть от тоски! Я бы, говорит, и сам съездил, вправил ей мозги, да вот беда – я ещё с Одоевцевой не натешился. Сделай, голубчик, говорит, одолжение – съезди, а я, как эту курву, Одоевцеву, брошу, буквально через неделю-другую – так сразу и к вам!»
 
Ну, что с ним поделаешь? Собрался, приехал. Смотрю – Анечка моя полулежит в креслах, вся бледная, еле-еле ручкой своей тонкой может веер удержать. Увидела меня – обрадовалась несказанно. Слабым голоском говорит мне:
«Ах, Хома Александрович! Голубчик! Я уж думала – не увижу больше человеческого существа. Так и угасну тут одна, как свечечка, среди les moujiks, ces terribles, horrible sauvages!» И разрыдалась. Я ей:
«Анна Андревна, ну что же вы, голубенька?! Посмотрите, до чего вы себя довели? Разве ж так можно, душенька?! Вот Николай Степанович нагуляются, примчатся к вам – et vous еtes dans une telle condition!» Она, при этих словах, схватила меня за руки:
«Хома Александрович! Так вы думаете, что Николай Степанович, что он..., что он ещё вернётся ко мне?!» Ну, вижу – на щёчках румянец проступил: слава Богу!
«Конечно, говорю, вернётся, всегда возвращался, чего ж ему и в этот раз не вернуться?»
 
   Анечка моя пошла на поправку. Через два дня уже смеётся-заливается:
   «Хома Александрович, голубчик! Знаете, какую я сегодня забавную народную песенку слышала? -
 
   «Ходит котик по лавочке,
   Ходит котик за кошечкой.
   «Цапы-цапы!» - за лапочки,
   «Кусы-кусы!» - за попочку». -
   
   Ну, не прелесть ли? Я её обязательно, обязательно, обязательно вставлю в какую-нибудь свою поэму! Как будто рыцарь заснул на берегу, а русалки приплыли и поют ему эту песню!»
 
   Потом стали мы с моей голубушкой и на прогулки ходить. Солнышко светит, жаворонок где-то высоко-высоко в небе теретенькает, трели выводит. Дорожка полевая вьётся-петляет. По сторонам – рожь густая колышется, ходит налитым зерном. По дорожке – мы с Анечкой гуляем под ручку. Коляска – сзади медленно катится, чтобы Анечку не потревожить. А Анечка щебечет, смеётся... Потом – вдруг задумается. Посмотрит на меня глазами своими васильковыми пристально, крепче сожмёт руку – и скажет:
   «Хома Александрович! Знаете, засмотрелась я на ниву, и такие, знаете, пришли мне строки... Вот послушайте:
 
   - Мне к колосу прижатый тесно колос
   Напоминает собственный мой корпус,
   Что к корпусу любимому прижат...
   И корпуса, как колоса, дрожат!»
 
   Я ей говорю:
   «Это вы, голубонька, верно, про Николая Степановича-с такие милые стишки сочинить изволили?» А она надует эдак губки, а потом, шутя, ударит меня вээром по носу, выдернет ручку – да и побежит, смеясь, в поле:
   «Догоняйте, мол, Хома Александрович!» Да разве ж её догонишь?! Н-да-с...
 
   Я уже имел случай писать – и любознательный читатель может ознакомиться с написанным мноюпо вот этой вот ссылке – что я никогда не состоял с Анной Андревной в плотских отношениях. Однако достопочтенная публика упорно продолжает мне не верить. Но почему?! Я не имею каких-либо оснований говорить неправду!
 
   Анне Андревне я был другом; не просто другом – самым близким другом, конфидентом! «Любовник»! Что любовник – любовников у неё был миллион! «Я гибель накликала милым, И гибли: один за другим!» - правильно, гибли. Их Николай Степаныч убивал. Терпеть, знаете ли, не мог любовников своей жены. Руки им никогда не подавал, мрачнел, хмурился, потом: «Выйдемте со мной на пять минут, милстивый сдарь!» Всё! Абгемахт! Клеопатра-с!
 
   А я, как видите, жив-здоров, в прекраснейшем уме и твёрдой памяти. Ничего мне Николай Степаныч не сделал. Вот вам, господа читатели, и доказательство-с, что ничего такого-этакого меж нами с Анечкой не было. Было, конечно, «сердечное томленье чувств-с», да, только смею вас уверить, не с моей стороны. Ведь вы, современные читатели, верно, уж и не помните, какие тогда господствовали нравы? Женщины были скромные, но не имели обыкновения отказывать. Мужчины же – напротив того: орлы-с! «Разрешите пригласить Вас на тур де пистон?» - «Извольте». Готово!
 
   Я, знаете ли, не позволял себе с Анечкой лишнего. И не потому, что я будто бы боялся Николая Степановича – подумаешь тоже, Николай Степанович! Да что такое этот ваш Николай Степанович? Тьфу - и растоптать, вот что такое! Просто я говорил себе, вслед за классиком: «Неразделённое чувство - самая сильная форма любви». Любовники! Сунул-вынул – и весь интерес, вот что такое эти ваши любовники. Анечка сама говорила мне, что не имела к ним никакого чувства-с. Всё своё чувство она имела ко мне! Ну, и к этому Николаю Степановичу, конечно, тоже.
 
   Н-да-с, этот уж мне Николай Степанович! Всё так ладненько у нас с Анечкой было, так душевненько – явился! Недели через три. Чего уж там говорить: моя голубонька-то как взбеленилась – то смеётся, то плачет, то целует его, а то кулачками колотит, а потом – опять целует. Меня уж будто и нету. Что она в нём нашла – не понимаю? Фанфарон! Только и умел, что тиграм промеж рогов дуплетом-с, и девок портить. Да ещё и ка'гтавый, как чё'гт. Но, с другой стороны, она выносила плод его чресел, Лёвку...
 
   В общем, как бы то ни было, через день собрались они восвояси ехать. Я ещё на два дня остался, будто бы окуньков поудить, а на самом деле не хотел мешать чужому счастью. Чего, думаю, я с ними буду, как пятая телега в колесе? Стоим мы на крыльце, прощаемся, значит. И вдруг голубонька моя суёт мне тихонечко бумажку. Я мельком глянул – стишки-с. Так тогда и не прочитал.
 
   А недавно стал в своём столе какую-то квитанцию, что ли, искать – та самая бумажонка возьми, да из записной какой книжки и выпади невзначай. Я очёчки-т нацепил, смотрю: батюшки святы! Этого же ни в одном, самом полном собрании Анечкиных сочинениев нет! Ну, читатель – читай! Первый ты, сталбыть, кто эти Аннушкины стихи читает:
 
      Х. А. И<нкогнитову>
 
   О, вы, кто ногу «ножкой» величали,
   Шутили – и таинственно молчали,
   Так мудро и лукаво говорили,
   А улыбались – как рублём дарили,
   Какую цену заплатили вы за право
   Мне показать, что я – всего лишь баба?!
 
   
Cвидетельство о публикации 384853 © Кавторанг 02.04.12 15:44

Комментарии к произведению 4 (4)

Мой адмирал! Не знаю, сколько здесь правды, но написано превосходно. Жаль, что

великую Ахматову Вы показали какой-то мелкой бабёнкой. Что она Вам сделала

плохого?

О, мой любимый учитель!

Не секретом для вас является, я думаю, тот факт, что вы на этом сайте – единственный талантливый поэт. Я много раз говорил об этом администрации сайта; позвольте же мне высказать это моё мнении и вам – чтобы между нами не было недомолвок и околичностей.

А.А. не сделала мне ровным счётом ничего плохого, только хорошее. Ничего, кроме... Великий Учитель, вы, конечно же, знаете о той некрасивой истории, которая приключилась между моей голубонькой Анной Андревной и этим несносным Берлиным, впоследствии сэром Исайей? Ну, которого она называла «Гость из будущего»? Почему, почему она предпочла тогда этого дрянного Исайку мне, её старому, надёжному и проверенному другу, который был всегда рядом с ней? Может быть, я был слишком робок и деликатен, как Степан Тимофеевич Верховенский из известной книжки Достоевского?

Об этом вы сможете узнать в следующем выпуске моих «Воспоминаний...»

Комментарий неавторизованного посетителя

Живой голос Кавторанга можно послушать здесь.

(для производства голосов были использованы Янукович, Ющенко, Кучма, Волков (о, известный советский овощевод), Шуфрич".

Лесь Подервянський бидлоеліта. flv

http://www.youtube.com/watch?feature=endscreen&v=iUz4AfUC0Qc&NR=1

Загружено пользователем skolot75 , дата: 02.10.2010

дивитися всім і слухати і слухатись вождєй совецькаво патріотізму!

Не знаю, не знаю, пан Адмирал. Всё это спорно так - о вашей прекрасной и долгой жизни. Нет, отнюдь, вашу память никто не оспоривает, спорно то, что она помнит.

Вот и у меня тоже есть память. Помню, медиа-магната Херста. У него в золушках числилась некая, блин, как её имя-то? - блин, э-э-э, Мэрилон Дэвис, что ли, как бы звезда драматического немого кино, хотя враги системных кризисов и производители революций утверждают, что Мери - звезда комедийного кино. Но Херст настаивал на том, что она драматическая всё же актриса. Ладно, поверим Херсту, у него денег больше.

А вам, уважаемый Хома Александрович, веры нет. Потому что вы сами спонсора ищете на переиздачу своих, безусловно, шедевров. А когда ищешь деньги, то память непременно может и ошибаться.

Тётушка Амалия! Доброго вам здоровьечка, тётушка Амалия! Ну, что я могу сказать? Я ведь (как любят повторять этот расхожий образ на ЛС) не червонец, чтобы все мне верили. Я не Моисей, не Лао Цзы, не Мухаммед, чтобы требовать к своим словам безоговорочный веры; я – простой скромный мемуарист, который описывает то, что запомнил, и как запомнил. Мемуары мои хороши, в них, по французской пословице, «ночевал Бог», а что вот вы говорите про мемуары Даллеса, или Хорста Весселя, или Дрю Бэрримор – то я их не читал и ничего вам сообщить дополнительного не могу.

Вы изволили заметить, тётушка Амалия, что я нуждаюсь в деньгах, поэтому, мол, мои мемуары ангажированы. Да, я действительно ищу спонсора, но я нуждаюсь в спонсорских деньгах не для себя, а для вас же, мои дорогие читатели. Бог свидетель, я не украл бы из этих денег и лишнего грана, если бы это пошло во вред делу – делу издания Собрания моих Сочинений. Спонсоры должны знать, что иметь со мной дело – одно удовольствие, ибо я чист душою, как пятилетний ребёнок. Если даже я и украду немного спонсорских денег, и меня застукают с поличным – я никогда не юлю и не отпираюсь, а всегда чистосердечно во всём признаюсь, и от этого спонсоры, особенно пожилые богатые тётеньки, приходят в такое умиление и восторг, что всё мне прощают, и дают неограниченный кредит.

Хома Александрович, экий вы всё же шалун. Вот умеете превратить серьезную беседу в сексуальное до могательство. Хорошо, я подумаю и пока не буду подавать жалобу в Прингстонский суд по правам сексуально изможженных женщин и тетушек, да, да, тетушки тоже имеют право на защиту от сексуальных домогательств.