• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Повесть
И мы ведем борьбу за то, чтобы каждый замусоленный вакеро, пинающий коров на выгоне имел при себе черут какой нибудь «Коиба» или «Черчилль». Что бы каждый засранец, просиживающий кокосы на приставном стульчике в учреждении, мог дышать дымом Гаваны по сходной цене. Мы деремся за права немытых пастухов и плоскозадых бактерий. Мы за Кубу и против ограничений в припадке безумия наложенных нашими умственоотсталыми правительствами. Мы за Фиделя, и против пролежней на мошонке. И нам насрать на ограниченность некоторых. Мы социалисты. Так я думаю, пока Бегемот всасывает остатки соуса.

Тридцать восемь сантиметров. (отрывок)

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Середина апреля в Прогулке всегда отвратна. Впрочем, как и середины прочих месяцев и начала их и оконечности. Душная пыльная скука. Здесь, в Белизе, приходится существовать прошлым, каждый раз вываривая себя в одном и том же бульоне прожитого. Забывая напрочь про чистку обуви и бритье. Забывая себя иногда. Где я? Кто я? Никто и ниоткуда, успокойся!- отвечаешь себе каждый раз. И утираешься, пытаясь жить дальше. Но времени пронзительно жаль. Жаль безумно. Так как оно дохнет здесь. Умирает в корчах прямо на пороге нашей комнаты.
«Зато, тут жизнь, а в иных местах ее нет».- разглядывая пейзаж, каждый раз обманывался я. – «В вулканах, на Солнце, на Луне. Вот там точно ничего. Вот где по- настоящему гнусно. Вот где без-жиз-нен-ность. Хотя… и тут не лучше».
И действительно, вид из нашего окна открывается унылый. Скучный, до последнего еле шевелящегося листа на деревьях. Пятьдесят метров пыльной дороги и кусочек мэрии с поникшим флагом, вот и все, что можно увидеть. Я наблюдал неспешную жизнь и краем уха слушал космические откровения, выдаваемые Грандиозным своему собеседнику. Тот качался на калечном стуле, закинув ногу на ногу, являя вселенной пропотевшие полурасползшиеся носки.
- Когда пойдешь через реку, - заботливо советовал Моба, ковыряясь в носу, - Сразу не плыви. («простудишься еще» - добавил я мысленно.) Там поркос доеденефене. Твари только и ждут, что кто-то сунется. Оглядись сначала. Если тебя возьмут, доктор Фойгт оторвет твоего хуана и высушит. Я знаю, он это сделает даже в мексиканской тюряге. Это будет катастрофа, чувак, катастрофа! Ты же любишь попарить свой перчик, в какой нибудь кашмировой варежке? Если прокакаешь, тебе нечем будет смешить женщин. Представь, как это грустно!?
Язык у него был невозможный и я машинально поправил его:
- Кашемировой, господин старший инспектор.
Он поморщился. А стул под его тушей недовольно скрипнул, транслируя неприличные выводы хозяина о моем занудстве.
Моба человек. Моба гарифуна . Раскосые глаза и кожа цвета вареной сгущенки. А ко всему этому великолепию прилагалось сто двадцать килограммов жира и мяса. Мне кажется, что природа дала ему все, отобрав у менее удачливых. Насупленные брови и свиные глазки. И уши в виде вареников. И щетину из тонкой проволоки. И громадные плечи с бычьей шеей.
Он кубометричен во всех измерениях, господин старший инспектор. Как дитя Пикассо и Жоржа Брака. (от морганатического брака). При взгляде на него Акебоно заболел бы золотухой! Да что там говорить, мир был бы более убог, если бы папаша Мобы не встретил его мутер. А это уже случилось, да! И результат скрещивания меня забавляет.
Не знаю кто как, а Эдуард - Эжен Мишель Анитугу Моба - авторитет для всей Оранжевой прогулки. Ведь старший инспектор таможенной службы Ее Величества, это вам не простой гемморойный узел, это много хуже. Это как неизлечимая боль в заднем проходе, для любого контрабандиста живущего в полутьме поездок к родственникам в Мексику. Желудок может легко создать массу неудобств жаждущим заработать. Он это прекрасно осознает, но, по одному ему известной причине, такие проблемы строит далеко не всем. Более того, некоторых даже жалеет. Вроде этого неизвестного потеющего на казенном стуле.
«У него шестеро детей, Макс»,- скорбно сообщил он мне вчера. –« И все, от разных женщин, сечешь?»
По мне, так не совсем понятно, какая баба может дать такому засохшему плевку, но в подробности я не вдаюсь. Мало ли? Мир огромен, а вот в сельве, предположим, до сих пор живут племена, не знающие о цивилизации и всем этом навозе, в котором мы копошимся. Размышляя над этим фактом, я слушал их беседу.
- Зачем доктору Фойгту мой хуан, Моба? – поежился перевозчик, смахивавший на крысу с сохлой соплей в ноздре. От него смердело смесью жадности и страха. Да- да, эти вещи пахнут. И пахнут отвратно.
- Откуда я знаю? Да и кто такой доктор Фойгт? Его никто до сих пор не видел. Может, у него коррекция? – кротко предположил Пухлый. Довольный собственной малопонятной шуткой Моба захохотал и тут же прервался, так как в бутылку, из которой он прихлебывал мескаль, забралась назойливая муха.
-Имениматика! – погрозил он ей и попытался извлечь пришелицу. Эта была задача достойная трудов именитых геометров, доложу я вам! Саспенс с борьбой противоположностей. Котангенс пальца против синуса алкоголя. И все из-за меткого попадания! Насекомому хотелось остаться в бутылке, и оно, пьянея, недовольно сучило лапками. А палец Величественного в горлышко не помешался. Проблема непосильная для большинства людей, но простые решения - конек Мобы. Они изящны и вызывают удивление. Поразмыслив над разницей диаметров, он избавился от конкурента, произведя очередной глоток.
– На этом деле за два дня можно приподнять пять сотен, неплохо, а? Стоит оказаться на том берегу, считай, они у тебя в кармане, – переваривая муху, путешествующую в изгибах своего организма, заявил старший инспектор. Мне представилось, как фасетчатые потрясенные поворотом событий глаза взирали на мощные стенки пищевода Мастодонта. И я чуть не заржал над этим неожиданным видением. А сам хозяин грандиозного устройства сонно глядел на нашего гостя, который усердно прикидывал расклад, отчего его микроскопический мозг грел и так спертый воздух нашего таможенного поста.
- Ладно, только в Мериду я не попрусь. И деньги вперед. – наконец отрезал многодетный отец. Его пугало упоминание о докторе. По Прогулке давно ползли туманные слухи о том, о сем, но пятьсот монет, есть пятьсот монет. Деньги немалые. Да и уважение старшего инспектора было совсем не лишним. По сути, никогда не знаешь, чье уважение тебе понадобится в следующую секунду. Судьи, палача, уборщика в супермаркете, полицейского, учителя или Деда мороза.
В ответ Пухлый спокойно почесал выпиравший из-под пятнистой рубашки живот. Две пуговицы отсутствовали, позволяя мухам отдыхать в зарослях волос росших из смуглого грунта.
- В Мериду и не надо. Наш груз кинешь на заправке у Бено, всего делов-то. – удовлетворенно протянул он и кивнул на два объемных свертка на столе, – потом в Пуэбло Икито встретишься с Хесусом и передашь ему пакет доктора Фойгта. Здесь, двести монет. Хесус отдаст тебе остаток. Не напутай там. Десять дней назад поркос законтачили залетного на двести грамм. Он только сейчас снова начал гадить без посторонней помощи. Его месили всей сменой, прикинь!? За месяц до этого кто-то умудрился протянуть два двести и продать в Мериде. Им отменили отпуска и выдали каждому по списку пару пендалей. Ты же не хочешь быть главным блюдом на празднике?
- Ну, это же не трафик, да, Моба? – заныл крыса, и покосился на наши свертки.
- Мы вне трафика, ты же знаешь. И никогда в нем не были. Макс, - Слон кивнул на меня, - не даст соврать. У нас свои дела.
- Знаю, - тихо ответил его собеседник и заверил.- Послезавтра буду у Бено.
На этом переговоры были завершены, и довольный перевозчик испарился. Пакет доктора был тяжелым и оттягивал его руку. Что было в нем? Каждый раз груз отличался по весу и форме. Я полагал еще пара- тройка ходок через границу и некто на том берегу обзаведется разобранным «Абрамсом» или «Центурионом». Останется переправить башню, пару деталей и все. Гуд бай, Мерида, здравствуй какая нибудь «Освобожденная территория» во главе с человеком, глядящим на мир из-под фуражки с высокой тульей. Мир, Труд, Равенство, Братство, Средние танки. Добро пожаловать, господин Пиночет! Имениматика! Коктейль, от которого будут болеть головы у соседей и правозащитников всех расцветок. Мне, почему-то было приятно участвовать в этом. Не знаю, по какой причине. Может потому, что я уже давно устал от всего? И в этом осталась та самая малая толика моего интереса к жизни и людям? Ведь интересно же было, что напишут потом? А ведь обязательно напишут:
«Бесчеловечный режим пал, да здравствует революция! Свобода или смерть! Мы победим!»
Я их непременно прочту, эти статьи. Вранье, умноженное на вранье, цепляющееся за вранье, основанное на нем же. Круговорот навоза, из которого нет выхода. Самое смешное, что за весь этот кал у тебя потребуют деньги. Узнай последние новости, пробормочет туалетная бумага. Всего пятьдесят центов, заверит она. Мне уже жаль этих денег. Потому что то, что сообщат эти солидные многополосные брехаловки, я могу придумать совершенно бесплатно. Экономия, ага?
Пока я представлял будущее, Моба постно сложив руки на животе, занимался рассматриванием портрета Ее Величества висевшего на стене. Жужжавшие в плотном, перезрелом воздухе надоедливые мухи, образовали нимб над его потной плешью. В силу этого обстоятельства он казался скромным мучеником с задом покоящимся на проперженном стуле. Святым Августином без осла, завязшим в тяжких раздумьях. Помолчав пару мгновений, Его Святейшество, наконец, разрешился (от бремени) своим типичным полубутылочным вопросом.
- Вот скажи мне, Макс, зачем мы живем? – в темных глазах Мамонта переливался выбродивший сок жеваных листьев агавы.– Я, ты, Рита, тетушка Адела, мэр города, доктор Фрузе, все прочие? Мы тут сидим, потому что для чего-то предназначены?
- Мы, таможенная служба королевы, толстяк, и имеем небольшой интерес на сигарах. – назидательно сообщил я, хотя давно не верил в эту протухшую реальность. – А доктор Фрузе пользует жену мэра. Взаимообразно. Про прочих не знаю.
- Ты чертовски прав, Макс. Хоть ты и сраный русский… Пользует…- бессистемно пробормотал мой товарищ, принявшись тереть особо выделяющееся пятно на рубашке. У него это вроде тика, и мне казалось, что таким образом он стимулирует мыслительный процесс. Грязь не сдавалась, расползаясь, все больше. (Патриа о муерте! – заявила она, и осталась на родине. Венсеремос! – объявило пятно, и стало больше.) После двух глотков мескаля и минуты усилий человек-гора вздохнул. Теперь его грудь и живот напоминали сундук, обтянутый треснувшей посередине картой Бразилии. Над форменной пряжкой ремня зиял инфернальный провал пупка, в котором намеревалось поселиться суетное семейство мух.
Вообще Пухлый редко впадал в уныние. Его способ существования резок и стремителен. Решения быстры, как и его огромные клешни в сети мелких шрамов. Я видел, как он обрабатывает залетного мерзавчика в баре «У Пепе». Это был балет! Танец с саблями! Хачатурян отдыхает! Феерия боли! Много дешевле чем у стоматолога! Из зубов, оставленных на полу, можно было набрать добрую часть клавиатуры рояля. Но сейчас это был обычный случай. Компенсация за потраченную энергию. Я привык к его философским беседам, оканчивавшимся финансами.
- Сколько у нас еще осталось, Макс? – печально поинтересовался Бегемот.
- Двадцать семь упаковок «Черчилля».
- С теми, у Бено, выходит по пять тысяч на брата?
- Примерно, но он еще не отдал за прошлую партию. Говорит, все переходят на сигареты. Сигары слабо берут. На вчера, мексы приняли пять крыс с начала месяца. Неплохой результат, согласись? С двадцатого у них усиление по трафику. Будет сложно доставлять товар, Моба.
- Имениматика! – выдохнул старший инспектор, его угнетала диалектика этиловых паров и жизнь, имеющая мозолистый фундамент.




---

Через Белиз шагает трафик. То, что не доплывает в Штаты морем и не долетает самолетом, ползет в цветастых мексиканских камионах, в древних легковушках в нишах для запасных колес. Под ворохами фруктов, в сортирах домов- прицепов, в аптечках, в крышах, в днищах. Белый, хмурый, пыль ангелов, грустный, перец, эйч, все это говно. А мы трафик не любим. Мы с ним боремся, как можем. Но особо не потеем. Наши глаза чисты, так же как и руки. Светлые такие глаза, за которыми пустота. И главное в этом деле - всегда быть абсолютно серьезным.
- Предъявите вашу декларацию, мистер. Везете что нибудь запрещенное? Оружие? Наркотики? Лекарственные средства, запрещенные к провозу? Какой суммой валюты располагаете? Доеденефене? – и сухой стук штампика. Вот и все - обычная и незатейливая бюрократия.
И что говорить, если в процессе Толстяк умудрялся залиться по пробку и протрезветь несколько раз за день. Хотя по настоящему безобразно пьяным он не был никогда. Толи организм его был таков, толи по другим смутным обстоятельствам.
-Литр белого подорожал, сечешь, Макс?- каждый раз заявлял он мне с таким видом, будто это я был виноват, что бутлегеры опять задрали цены. И выпивал этот самый подорожавший литр, закусывая стряпней Пепе. В такие моменты мне представлялась его печень гигантских размеров, жгущая мескаль в качестве топлива. Мескаль дорожал. А старший инспектор внутреннего сгорания, по случаю этого вопиющего факта становился грязен, брюзглив и скучен.
А тот факт, что граница с Мексикой в тридцати километрах, доставлял нам немало радостных переживаний. Все наши дни состояли из ожидания бедолаг, намеревавшихся проскочить сквозь Прогулку транзитом. При этом мы с Мобой изображали двух хихикающих пауков в своей кишащей мухами норе. Летите мотыльки, летите! Выжимайте все, что есть из ваших шестицилиндровых вэ-образных турбированых моторов. Пусть все ревет и несется. Только помните дорогу назад. Потому что мексы заворачивали всех. Их пугающая деловитость, была такой же большой, как и их собственная глупость.
- Ближайший пост таможенной службы Белиза в Оранжевой Прогулке, мистер. Вам необходимы документы. Нет, на месте мы не договоримся. Нужна декларация и разрешение на выезд.– поркос всегда обстоятельны. Граница Мексики и Белиза это не бар «У Пепе». Тут все серьезно. Все создано для удобства. Все для борьбы. Все для победы. Что это был за лозунг? Что-то знакомое, из заснеженного Кемерово. Аля, шагнувшая в передоз. Навсегда. Аля, Аленька. Пушистая девочка ромашка. На хмуром. В восемнадцать. Все для победы! Мы боремся, но не потеем.
Машин нет уже два часа, и я от безделья вожусь с картой и погрызенной линейкой. Все мое существование, как оказалось, укладывается в тридцать восемь сантиметров между Кемерово и Оранжевой Прогулкой, а вот жизнь Мобы умещается на трех квадратных миллиметрах территории Ее Величества. И как же он огорчается этому, когда я ему об этом сообщаю! Как он негодует мескалем! Это нужно видеть. Хотя бы один раз! Три миллиметра! Нет, ну представьте!?
- Сраные русские, – произносит Пузо и ковыряет карту не очень чистым ногтем со следами зубов.
– Сраные русские, доеденефене. – он быстро учится, схватывая ругательства буквально на лету. Мне кажется, что Моба уже более русский, чем прошломесячный студент из Москвы, путешествующий по Центральной Америке на папины деньги. Познания Бегемота велики и ему не хватает этих трех миллиметров. Эта хлебная крошка называемая Белизом, никак не хочет помещаться в его большой голове. Вскоре он несколько успокаивается и все еще обижено посапывая предлагает:
- Пойдем к Пепе, Макс? У него сегодня бобы!
- Сейчас, Моба, отчет доделаю, и двинем. – отвечаю я. Он почти не прикасается к бумагам, милостиво оставив мне оформление всей нашей суеты. Их много этих листиков с гербами. И я тону в них навсегда. А корона желает знать больше, чем я могу нафантазировать.
Толстый ожидает меня, коротая время с жужжащими насекомыми. Он взлетает на тяге в тысячу шестьсот двадцать килограммов на квадратный сантиметр, которая исторгается из редкозубого провала и трети метра легированного пищевода. И вовсю спит, проветривая внутренности, из которых несется вагнеровское кольцо нибелунгов, когда я ставлю точку. Оглохшие мухи сидят на потолке. А мне приходится вежливо толкнуть господина старшего инспектора ногой, - Эй!
- К Пепе?- справляется сонный китообразный.
- К Пепе!- ободряю его я. В ответ он потягивается и лапает ручищами шляпу, сделанную из отходов половой тряпки. С этим предметом гардероба Бегемот не расстается никогда. Гнусный объект на два размера меньше чем необходимо, но, по уверениям Мобы, делает его солидней. Весьма сомнительное утверждение, но по этому поводу я с ним не спорю. Потому что он обижается. А обиженного Эдуарда - Эжена Мишеля Анитугу Моба вынести так же невозможно, как и ядерную зиму или современное образование. Все эти три вещи – невозможны по природе своей.
Вот Пепе я могу сказать все что угодно. Потому что владелец бара - монархист. Длинный высохший кариесный монархист. У него малярия, Юнион над заведением и масса других проблем, вроде контрабандного алкоголя. И еще у него омерзительная еда, самая омерзительная и тошнотворная, если не брать в расчет тухлых акул исландцев.
Но Опухоль с аппетитом пылесосит его харч, способный прожечь дыру в бетоне. И напоминает при этом довольного муравьеда раскопавшего термитник. Ложка мелькает, уменьшая гору источающих огонь бобов. Мне думается, что в Жиртресте скоропалительно умер землекоп. Вот если он был бы жив, для рытья котлована достаточно было: двух ведер хавки, Мобы, и пары столовых ложек (одну про запас). А сгребаемый рубон живет жизнью падающих звезд. Короткой и яркой. Чвак! Хрым! И он уже в огнеупорном желудке. Наблюдая за тем, как ест Эдуард, приходится признать: Сеньор Пузо беспощаден к контрабандистам так же, как и к еде.
Мне же, в этой вязкой духоте есть не хочется, вместо этого я пью пиво. Пепе смотрит на меня из полутьмы, царящей за стойкой. Он меня недолюбливает и считает подозрительным русским. Анархистом может быть. По его мнению, только они глушат пиво, а не виски. И еще - пиво дешевле в три раза. Ему кажется, что вот прямо сейчас, за этим столом, сранные русские его нагло обирают, беспардонно шарясь по карманам. А это обстоятельство делает жизнь невыносимой.
Мне его даже немного жаль, этого скрягу. Потому что сам Бордельеро не понимает, что кружевное исподнее монархии уже истлело, а из прорех, не прикрытых ханжеским ситцем демократии, торчит наш волосатый социалистический зад, мой и Мобы. Он слеп, и завернут в потрепанный Юнион. А нам уютно чувствовать себя в ветхом шелке. Он верноподданен, А мы боремся.
И мы ведем борьбу за то, чтобы каждый замусоленный вакеро, пинающий коров на выгоне имел при себе черут какой нибудь «Коиба» или «Черчилль». Что бы каждый засранец, просиживающий кокосы на приставном стульчике в учреждении, мог дышать дымом Гаваны по сходной цене. Мы деремся за права немытых пастухов и плоскозадых бактерий. Мы за Кубу и против ограничений в припадке безумия наложенных нашими умственоотсталыми правительствами. Мы за Фиделя, и против пролежней на мошонке. И нам насрать на ограниченность некоторых. Мы социалисты. Так я думаю, пока Бегемот всасывает остатки соуса.
Расправившись с ведром тушеных бобов, Желудок, отставляет тлеющую тарелку и оплавленные остатки ложки и громко рыгает. Я улыбаюсь, а тощий Пепе вздрагивает. В воздухе начинают метаться частицы халапеньо, заставляя кислород вспыхивать.
- После хавки, меня всегда мучает жажда, Макс. Такой уж я человек, -скромно заявляет старший инспектор, довольный произведенным эффектом. И пытается повторить опыт, но на второй заход ему требуется топливо, поэтому он требует мескаля.
Хозяин тошниловки вздыхает, хотя по нему видно, что тоска эта родом из театра, потому как Мобу уважают все. А пара бутылок темного происхождения и дрянное пиво вполцены полностью укладываются в расходы его небольшого предприятия.
- Что там, на завтра, Макс? – интересуется Пухлый, после пары глотков. – Грузовики будут? Я собираюсь поудить рыбу после обеда.
- Вроде нет. Управление молчит. Значит, нет ничего. – на эту новость Моба кивает и вновь промывает внутренности спиртным. Он надут им и из его ушей четко видимые в вечернем воздухе бьют фонтаны испарений. Бобы, покоящиеся в желудке вступают в сложные реакции, вызывая леденящие урчания и всхлипы. Я думаю, что одним своим мамоном, заправленным рубиловом, Старший инспектор способен озвучивать семнадцать фильмов ужасов за сеанс. Он делал на этом большие деньги, если бы захотел.
- Только Рите ничего не говори. Она мои рыбалки не любит. – мы бредем с ним в серости заходящего солнца, оставив скучающего Пепе за стойкой. Желудок машет ему рукой, а я закрывая дверь чувствую спиной неприличный жест владельца тошниловки.
-«Сраный русский»,- думает он.
Но мне плевать и я даже не оборачиваюсь. Зачем? Всех нас, в конце концов похоронят рано или поздно, только Пепе завернут в его пыльный Юнион, а меня может быть и не завернут вовсе.
Прогулка суетится, отходя ко сну в свете редких желтых фонарей, вокруг которых снуют мошки. А Моба благодушен, и зачем то взвешивается на весах сидящей у бара на раскладном стульчике старухи.
- Пять долларов, - нагло объявляет ссохшийся нафталин, сверля нас блеклыми глазами. Толстый вглядывается в плохо видимую стрелку весов, давно покинувшую шкалу и бешено мчащуюся в бесконечность и цокает языком, наблюдая ее полет. А потом вздыхает. Для него счастье в появлении цифр. И оно далеко.
Cвидетельство о публикации 381224 © Граф Подмышкин 07.03.12 12:53