• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Часть 5

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
ЧАСТЬ 5
 
Стихи
 
Содержание

           Что думает снегопад
           Лампочки бег челночный
           По стойке смирно спал бушлат
           МУСТАФА
           Что ли плюнуть и кедом
           НАТЮРМОРТ СО ШПАТЕЛЕМ
           СЕРНА
           Бабка с банкой опят
           Есть в осени только неделя
           С высоты огляди гаражи
           КНИГА
           ЛОШАДКА
           Сегодня снег с дождём
           Как жаль, что все подряд
           ЛИСТЬЯ
           Здравствуй, московский снежок
           СТРАШНЫЕ СТИХИ
           превратно понято людьми
           Всем давал прикурить на вокзале
           Стесняясь собственного бейджика
           КЛЮЧИ
           Произнеси свой день в окне
           ИДТИ
           Под широкой ветвью апельсинов
           Сквозь долгие недели снегопада
           Мертва и ветрена округа
           Живу и ощущаю зачастую
           Годами не мочь прослезиться
           Вдоль по деревянному настилу
           Её никто сюда не гонит
           Вуаля, наконец-то листва
           С душой своей в чехле от контрабаса
           Не знаю, сколько мне ещё
           Лето белое, белое в синем
           Трубы дымные, почерневшие
           Очень хочется жить, ничего не минуя
           МЕБЕЛЬ
           Дождь пройдёт, и останется воздух
           Сеет нищенский дождичек
           Живут же люди без прогноза
           ЦОКИ-ЦОК
           Присядем, что ли, посидим
           Есть в распорядке монотонном
           В гипермаркет шли за мелочью
           Раньше небо внушало доверье
           Перемешаны с листвой
           Глядишь, и через день
           Час для откровений поздноват
           Дорога, сны, пролески
           Всё готово к зимовью
 
 
 

***

Что думает снегопад
о нашем мироустройстве,
о паре тупых лопат,
блуждающих по коросте,
о нашей больной зиме,
о боли коряво-чёрной…
Что, собственно, о себе
он мыслит ожесточённо?
 
 
 

***

Лампочки бег челночный,
очередь из молитв.
Строго по одиночке
люди заходят в лифт.

Мечется белый шарик,
ищет себе гнезда.
Шахта сама решает:
от одного до ста.

В голой, глухой кабине
даже панели нет.
Нет ничего в помине,
только тяжелый свет.

Что происходит в шахте?
Всё, пропадает связь…
Думайте и решайте,
В очередь становясь.


***

По стойке смирно спал бушлат,
напополам уснул портфель.
Мне показалось, ты ушла.
О, так случается, поверь,

зима на фокусы щедра.
Сидишь в окне, зима в зиме.
Не разлюби меня вчера,
сама в себе.

Какие были бы стихи,
родись из тишины предлог!
Мне показалось – пустяки,
чужой брелок…

А я налил себе стакан
фильтрованной воды – она
была ни капли не сладка,
не солона –

и целый день смотрел в окно
тебе вослед.
Потом его заволокло,
и я ослеп.


МУСТАФА

Вот и кончилась эта комната,
закрывается чемодан.
Всё что понято и не понято,
вся бумажная чернота.

Скорым поездом в дым сиреневый
мимо леса и пустоты.
Где рождаются со смирением,
как у дворника Мустафы?

Чтобы вымести небом данную
эту сторону мостовой.
Жизнь надрывная, чемоданная,
как становятся Мустафой?


***

Что ли плюнуть и кедом
растереть об асфальт,
этикет – этикетом,
но своими назвать

именами поступки,
положить на весы,
чтобы суки – так суки,
молодцы – молодцы.

Но отсюда недолго
до железных подошв.
Там колючка, бетонка
и выводят под дождь

с номерами на робах –
барабанная дробь –
и надежда на промах
устремляется в кровь.
 
 
 

НАТЮРМОРТ СО ШПАТЕЛЕМ
 

Дали долгожданное тепло.
Жидкость поступает в батарею.
В бланке не проставлено число.
За зиму я сильно постарею.

Шпателем ворочаешь по шву,
клонит вероломная дремота.
Скоро я таки переживу
все четыре возраста ремонта.
        
За окном Москва и москвичи.
Древние сказали: vita brevis.
У дневной молитвенной свечи               
нет иного смысла.
Боль и время-с. 

Всё сказали верно и давно.
Те, кому неведом русский холод.
Сигарета свесила на дно
пепельницы хобот.
 
 
 

СЕРНА
 

Горе моё, горе.
Необозримо, как горы.
И близок шаг в крах.

А радость моя – серна.
Призрачна и мизерна.
Обитает в горах.

Взгляд её вдаль быстр,
как восхитительный выстрел.
Гильза в бездну звенит.    

В спину карабинеру
смотрит чёрное небо. 
Дуло смотрит в зенит.
 
 
 

***
 

Бабка с банкой опят
в переходе подземном.
Сколько нас второпях
переходит по зебрам.

Но стоят и стоят
одинокие бабки.
И у каждой своя
этикетка на банке.  
 
 
 

***
 

Есть в осени только неделя.
Пилюля кленовой смолы.
За этой неделей немедля
под крышу уносят столы.                 

А нынче по звону монеты
рука вынимает блокнот,
и небо в такие моменты
напоминает окно.

На этой красивой неделе,
бродя по лесному борщу,
я, джентльмены энд леди,
себя полюблю и прощу.

Отправлюсь на рынок в субботу
и выберу лучший арбуз.
В вагоне метро над судоку
случайно усну и взорвусь.
 
 
 

***
 

С высоты огляди гаражи,
тишину, дерева, тротуар. 
Сигарету свою раскроши.
Круговой соблюди ритуал.

Одного мы с тобой лишены:
разлюбили Москву снегири.
Нам за это квартиру должны.
Ты, пожалуйста, в ней не кури.

В безрукавке моей шерстяной 
иногда выходи на балкон.
Просто так, подышать простынёй,
просто так, покрошить табаком.
 
 
 

КНИГА
 

Возьмите книгу со стола.
Прямоугольник лунной пыли.
Смотрела книга и ждала,
и думала, её забыли.

А руки спали на руле
и в овощной копались гнили,
и было всё не крем-брюле,
но вечно было не до книги.

Известен, в принципе, сюжет,
и, в общем, устарела повесть,
и если бы моглось без жертв –
подумайте и успокойтесь. 

Очнитесь в белом полотне,
тревожно вспомните о книге,
возьмите книгу в полутьме
и ближнего не шелохните.
 
 
 

ЛОШАДКА
 

Как утверждает учебник,
здесь остановится лошадь,
и утомлённый кочевник
северный город заложит.

Речи сойдутся в промёрзлом
каменном северном горле.
Будет раздолье ремёслам,
будет раздолье торговле.

Здесь приживутся каштаны.
Город, большой и красивый,
гордо покажет масштабы
двум пассажирам корзины.

Будет жесток и отчаян
тот, кто однажды ударит.
Вздрогнут распоры овчарен,
и пошатнётся фундамент.

В доме качнётся лошадка.
Поприще будет забыто.   
Мы – это голос ландшафта,
как утверждает копыто.
 
 
 

***
 

Сегодня снег с дождём.
Отбой прудам и парку.
И я не осуждён
за то, что всё насмарку.

За то, что день-деньской
не выбраться из дома.
Сегодня дождь с мезгой,
и это аксиома.

Ни с чем ушёл скандал.
На улице промозгло.
Никто не оправдал
вчерашнего прогноза.

Я это говорю
из тщетности вдовецкой.
Квартире, ноябрю,
цветку за занавеской.
 
 
 

***
 

Как жаль, что все подряд
в сегодняшней России
открыто говорят
о вражеском распиле.

Давайте помолчим.
Ни слова не прошепчем.
Заткнём своих мужчин.
Утихомирим женщин.

Опустим меч и щит
и в небе нашем синем
услышим, как звучит
пила по древесине.
 
 
 

ЛИСТЬЯ
 

Осенний двор, гнилые Жигули,
чтоб в них пережидать ночные ливни,
чтоб всех одним охапом не пожгли,
чтоб избранные рушились и липли.

Чтоб эти листья отличить от тех,
есть Жигули, качели, паутинка,
все книги всех земных библиотек,
мысок ботинка.
 
 
 

***
 

Здравствуй,
московский снежок.
Я листьев ещё не сжёг.
Погости на хлебе ржаном.
Не запасся белым пшеном.

Пасмурный мой ангел,
что ж ты такой реденький.
Две снежинки на Сретенке,
полторы на Полянке. 

Московский снежок,
здравствуй,
ветхим небом лущимый,
только над теплотрассой
едва различимый.

Каждому быть в офисе,
каждый наступит в лужу,
каждый пройдёт на службу
мимо штатива осени.

В самом начале фильма
я промелькну в массовке.
Будем все пофамильно.
Здравствуй,
снежок московский.
 
 
 

СТРАШНЫЕ СТИХИ
 

слепая птица бьётся путаясь
пристала к моему окну
я застегнусь на тридцать пуговиц
и в круг отчаянья шагну 

уже нависли и готовятся
хирург анатом и гримёр
под накренённым ликом троицы
я жду свершения времён

и жизнь темна и паутиниста
как будто есть другая жизнь
и я хочу в неё протиснуться
зажмурившись
 
 
 

***
 

превратно понято людьми
что я сбегаю ходом чёрным
что я не хлопаю дверьми
и остаюсь неотомщённым

я благодарен вам за боль
как подобает англичанам
но дверь свою ношу с собой
и хлопаю в душе нещадно
 
 
 

***
 

Всем давал прикурить на вокзале,
самому не осталось кэ-цэ.
Чёрт-те где с папиросой в оскале
я стою на морозном крыльце.

Ни дымка, ни сверчка, ни пришельца,
только избы кисейных старух.
Никого, от кого бы прижечься,
на четыре вселенных вокруг.

Подышу, посмотрю и полезу,
проглотив на пороге зевок,
к испустившему душу поленцу
разгребать кочергой по железу
достояние дома сего.
 
 
 

***
 

Стесняясь собственного бейджика,
Никто Шаира Сулеймановна,
экономическая беженка
в мясном отделе супермаркета,
овечья дочь, по жизни крайняя,
по-россиянски ни бельмеса,
прилежно сносит нарекания,
поскольку держится за место.

И сердце жарится на шомполе,
когда советские бабенции
кряхтят, что всюду черножопые, 
что колбаса уже полпенсии;
но я прилежно это выстою,
как невротический припадок,
и получу награду, быструю,
как поцелуй через прилавок.
 
 
 

КЛЮЧИ
 

Храню дубликаты ключей,
как в зеркале памяти – ключник.
Ключи от бездомных ночей,
от комнат не лучших.

Ключи ко всему во дворце,
отмычки позорнейших скважин.
И каждый на страшном кольце
окажется важен.

Иных комбинаций в дверях
не вспомнит со временем палец.
Мой сон копотлив и дыряв,
как сумерки спален.

О, сколько мучений длиной
в ладонь и мучений коротких.
Все шорохи жизни дверной
на этих бородках.
 
 
 

***

Произнеси свой день в окне.
Всё остальное — многословье.
Зима, вступившая в акме.
Какие взвешенные хлопья!

Снежок в развилине ствола,
сплошной забор, больничный корпус,
вчера над ним была стрела,
и я, выглядывая, горблюсь.

Фонарь, дорога, недострой —
всё это грустные подсказки.
Зима была бы медсестрой
в другой, далёкой ипостаси.

Спаси нас, чистая любовь,
снежинка в море нашей крови,
как воробьёв — скупые крохи
от человеческих хлебов.
 
 
 

ИДТИ
 

День прошёл (номинальная четверть
безоглядного зимнего дня).
Городская бумажная челядь,
обитатели синего дна,

каждый в меру свою, поспешали
отрясти на пороге крупу,
к новостям и холодной пижаме,
к диктатуре в семейном кругу.

Придорожная лампа тускнела,
бытие погружалось в интим.
Есть такая работа у снега 
— идти.
 
 
 

***

Под широкой ветвью апельсинов
в маревой полуденной ленце
хочется разлечься, обессилев,
с мокрым полотенцем на лице.

Или посреди земного утра
наше покрывало расстелить
и с тобой, небесная Лаура,
всю свою усталость разделить.

Или расстелиться в чистом поле,
в буйном океане ковыля.
Только чтобы ты лежала подле,
ничего взамен не говоря.
 
 
 

***

Сквозь долгие недели снегопада
стараниям зимы наперечёрк
проклюнулось в стакане авокадо
и показало жизни язычок.

Есть просто будни через запятую,
есть вечное скольжение по льду.
Израненные стопы забинтую
и прямо через озеро пойду.

К чему ещё готовиться сегодня?
Быть может, повстречается пенёк,
быть может, бездыханная секвойя
заснеженной дороги поперёк.
 
 
 

***

Мертва и ветрена округа. 
Закрыта тварь, аптека «Ригла».
Куда идти, когда супруга
себе два пальца обварила?

Не отвернуть лица от ночи.
Когда безвыходно и жутко,
то где-то там, спасибо, ноги,
была похмельная дежурка.

И это верность, а не подвиг
спешить вдоль беглого фасада,
мне было бы реально пофиг,
случись со мной сия досада.

Я не ворчун, жена не плакса,
но, видно, боль неразделима
за то, что снег из пенопласта,
за то, что мир из пластилина.
 
 
 

***

Живу и ощущаю зачастую,
как много их — какая толкотня
тех, для которых я не существую,
кого не существует для меня.

Вот так и смерть когда-нибудь, по-свойски
повесив одеяние на гвоздь
и не найдя, кому вручить авоськи, 
пройдёт меня, наверное, насквозь.

Оценит, надавив, частичку пепла
и, пошатавшись в угол из угла,
осмотрится растерянно и бегло.
Зачем она вообще сюда пришла?
 
 
 

***

Годами не мочь прослезиться,
сквозь мёртвые схемы дерев
смотреть из окна в послезимье, 
до рези глаза натерев.

Подняться над накипью быта,
над ростом тарифов и цен,
над вечными нуждами быдла —
такой доморощенный дзэн.

А там, под окном, академик
своих лабиринтов, сизарь.
Не думать о бренности денег
и всем существом осязать,

как белые падают перья — 
такой неозвученный гимн —
и в чёрную чашу терпенья
ложатся одно за другим.
 
 
 

***

Вдоль по деревянному настилу
уходил и снился вдалеке
тот, кого я в будущем настигну:
смутный человек на топляке.

Он, чудак, насвистывал без скорби
лёгкую мелодию свою.
Только я и знать не знал, что вскоре
лёгкость эту на душу взвалю.

Веером на привязи стояли
лодки, отдыхали невода,
и блуждало млечными слоями
то, чего не скажешь никогда.

Если в зябкий час тебе не спится,
чёрному от мыслей москвичу,
выходи на озеро вдоль пирса.
По себе дорогу насвищу.
 
 
 

***

Её никто сюда не гонит,
в неплодоносные сады.
Зачем весна приходит в город?
Конечно, не для красоты.

Что ей Ордынка да Полянка,
ряды, салоны, торгаши?
Для привнесения порядка
в смурное зодчество души 

она придёт в канун субботы,
лучом распятье уколов.
Конечно, не для позолоты
замоскворецких куполов.
 
 
 

***

Вуаля, наконец-то листва!
Наконец, городские деревья,
натерпевшись нагого родства,
меж собой обретают деленье.

Говорят о проблеме собак,
рассуждают о будущем лете,
о путях и дорожных столбах
на ожившем своём диалекте.

Может быть, говорят обо мне.
Я молчу в разговорах весенних.
Чья-то книга ничья на скамье,
неуместный сейчас собеседник.
 
 
 

***

С душой своей в чехле от контрабаса
я худо-бедно перекантовался
до тридцати

в пустых дворах и транспортных потоках,
среди друзей, любовниц и подонков, 
вообще среди...

Cижу теперь и ем сухой остаток.
Как много вас, пернатых и хвостатых,
и, в том числе,

родных, больных, вообще оголодавших,
а у меня всего лишь карандашик
в моём чехле.
 
 
 

***

Не знаю, сколько мне ещё
до хэппи-энда.
Вот стол, варёное яйцо.
Я вижу это.

Вот вид постылый на торец.
Спуск паучихи.
Возьмите душу под арест
и получите.

Вид на торец – большой облом
для пейзажиста.
Но всё же солнце под углом
сюда ложится.

Я вижу, как оно блестит,
вплоть до нюансов.
Едва ли блеск его прельстит
плутонианцев.

Пора дыхалку подкрепить:
втянуть наркотик.
Грех жаловаться на кирпич
стене напротив.

Вдруг я увижу стыд и срам, 
сухую вишню,
руины, анфиладу рам...
Вдруг я увижу.
 
 
 

***

Лето белое, белое в синем,
ай да лёгкость меня догнала!
На скамейке изогнутой сиднем
просидеть бы тебя догола,

чтобы люди садились поодаль
или подле стелили присесть,
наслаждались хорошей погодой,
похвалой провожали принцесс;

чтобы слышался гомон школярский,
чтобы с пинчером спорил йоркшир
и шуршали цветные коляски,
и ребёнок печенье крошил.
 
 
 

***

Трубы дымные, почерневшие,
небо в ненависть шириной,
крови уличной цвет черешневый,
крови смазанной, черепной.

Прутья ржавые вдоль пакгауза,
валом взятые пустыри.
Боже, дай нам знать, в чём покаяться,
чистой совестью устыди.
 
 
 

***

Очень хочется жить, ничего не минуя,
просыпаться в поту и смолить натощак,
тополей не любить в середине июня
и молить о дождях,
                                и молить о дождях.

Принеси в интерьер алый гребень левкоя
и наполни графин,
                                запылённый графин.
Кто же мне отравил это счастье людское,
эту плёвую жизнь кто же мне отравил?
 
 
 

МЕБЕЛЬ
 

Мы с тобой здесь своё отжили.
У подъезда стоит Газель,
и выносят мебель таджики.
Даже не на что поглазеть.

Вышла на люди жизнь-хвастунья,
жизнь без нижнего бельеца,
и торчат корявые стулья,
запрокинувшись в небеса.

Руки подняты, матч окончен.
Как-то грустно окончен матч.
Спеленован, обмотан скотчем
телевизор, ёб твою мать!

Сядем как-нибудь поплотнее,
а в кабине полный атас:
Богородица на панели
и сисястый иконостас.
 
 
 

***

Дождь пройдёт, и останется воздух
с ароматом древесных желёз
и ночной утихающий постук,
словно ты на дороге живёшь.

Дышишь легче, и дело не в пробках
и не в грузе, который исчез.
Дождь пройдёт – это благо для бронхов
и, вообще, для обмена веществ.

А под утро ещё надымишься,
наберёшься тоски фонаря.
Сердце, в сущности, крепкая мышца,
очень жаль, не резиновая.
 
 
 

***

Сеет нищенский дождичек,

                    сумма точек, итожащих

                                        затяжной эпизод,

и вода слеповатая

                    ищет смысл шлифования

                                        лет ещё на пятьсот.

Топят поздно и нехотя.

                    Так любимые некогда, 
  
                                        не кидаясь в обхват,

всё гуляют в Измайлово.

                    Всё на свете смываемо.

                                        Остаётся асфальт. 

День как выдох шампанского.

                    Стрёкот света шипастого.

                                        Фонаря полушар. 

Я б ещё лет четыреста

                    в этом пресном чистилище

                                        разных мук повкушал.

Это глупость ничейная –

                    что кувшин очищения

                                        непременно кровав.

И вода бестолковая

                    бьёт в окно бесстекольное,

                                        пустоту исклевав.
 
 
 

***

Живут же люди без прогноза,
читают небо в оправданье.
Моя душа, давай пройдёмся
по тихой улице в праймтайме.

Пусть наши силы воробьины,
вдохнём несладкого кануна
от чистой совестью рябины,  
пока её не тряхануло.

Там – в переулке самочинном –
и разорвут страну, как джинсы,
в одном дыму слезоточивом
отличники и хорошисты.

И полосы разметки стёрты,
и перспектива безответна.
Из проносящейся шестёрки
звучит кайфующее этно.
 
 
 

ЦОКИ-ЦОК

Год не было и вот пришла,

                    пришла собака.

Могла б, сказала бы: "Грешна".

                    Землёй запахла.


Явилась вся, как батискаф,

                    полы процокав,

чего-то мельком поискав

                    в моих кроссовках.


Всё ищет бременца поднесь

                    или веронца.

Найдёт.

          Окажется: подлец.

                    Опять вернётся.


И так – по кругу. 

          Цоки-цок,

                    пройдёт на камбуз.

Из крана сыпется песок,

                    и в окнах –
август.
 
 
 

***

Присядем, что ли, посидим.
Какие перебои в лёгких!
Запустим в синий пофигизм
стихотворенье-самолётик.

Как впору смелому бедру
взрывная складчатая лёгкость!
Какая нынче на ветру
акробатическая плёвкость!

Какие глыбы год какой
усердным взглядом волочимы!
Как хочется швырнуть клюкой
в заоблачные величины!
 
 
 

***

Есть в распорядке монотонном
косая мраморная клавиша,
запинка в строе молоточном,
когда идёшь оградой кладбища

неторопливым днём осенним,
пустым от долгого метения,
и борешься с огнём осечным.
Однако, та ещё материя. 

И верят порченые ветви,
что вдруг затеплится, заможется,
но держатся на честном ветре
два-три осиновых заморыша,

дела, которыми грозишься,
слова, в которых не признаешься...
Одна дорога и грязища,
и нет дороги и пристанища.
 
 
 

***

В гипермаркет шли за мелочью...
Всякой дряни понабрали.
Пальцев нет за онемелостью,
есть высотка в панораме.

Люди стоптанные тянутся,
и проспект стоит повёрстно,
и душа настолько тягостна, 
что пускай она порвётся.

Не порваться бы от жадности,
собирая плодородье,
грузовой пакет ашановский
опростав на полдороге.
 
 
 

***

Раньше небо внушало доверье
и не видело края-конца,
не иначе как было добрее,
а теперь обжигает глаза.

Прежним ходом идёт исчисленье,
под плитой не сменился атлет,
только небо намного честнее
и гораздо короче в ответ.
 
 
 

***

Перемешаны с листвой 
помыслы о снеге.
У природы дел с лихвой,
кружева и змейки.

Чувства собраны в скирду.
Получилась каша.
Ложка ягод на спирту
и сироп от кашля.

День спорхнул, а там, глядишь,
долго ль до зимовья
и до мартовских грязищ!
Хватит на сегодня.
 
 
 

***

Глядишь, и через день
уже не разглядеть,
но всё равно глядишь,
как поездом летишь.

За чередой берёз
уже не разберёшь
того луча промеж
и дыма не проешь.
 
 
 

***

Час для откровений поздноват.
Если ночью в двери позвонят,
я отвечу в горло с хрипотцой,
будто пёс церковно-приходской.

Чтобы знали раз и навсегда:
негде скинуть с лошади седла,
все валетом заняты места,
есть и у меня моя звезда.
 
 
 

***

Дорога, сны, пролески,
маршрутное такси,
метро на две поездки
вокруг своей оси.

Мы вновь перевернулись
на триста шестьдесят.
Огни московских улиц.
Машины шелестят.
 
 

***

Всё готово к зимовью.
Завтра выпадет снег.
Я пойду и замолвлю
по словечку за всех.

И не надо спектакля,
и не надо любви,
лишь бы годы скитанья
на дорогу легли.

И уже на газоне
холодов бахрома,
и не лето Господне,
а Господня зима.
Cвидетельство о публикации 378278 © Константин Кроитор 13.02.12 10:14

Комментарии к произведению 3 (1)

подышал воздухом... спасибо, автор, вернусь еще не раз.

Красивые, зимние, настоящие.

Пусть подольше повисят...)

Аза,

+1