Три с половиной истории о поэте Галкине
1. Некрашеная дверь
Поэту Галкину снилось, будто он летает в огромной зале, легко направляя полет усилием мысли. В окна светит солнце, на полу растопырила руки тень - удерживает равновесие.
Все двери в зале окрашены белым, а одна - голая, из натурального дерева. С каждым виражом поэт чувствует все большую нежность к этой двери. Он не глядит на нее прямо, приближается вскользь, ненароком, как обычно бывает в начале отношений. И замечает с удивлением, что возбуждение охватывает его. Более того - вожделение, замечает он с еще большим удивлением.
Проснулся Галкин в возвышенном настроении и весь день на работе чувствовал приятное волнение, вспоминая ту дверь. К обеду волнение улеглось, а сам Галкин задумался - что там, за дверью? Как ее открыть? У нее нет ни замка, ни ручки... А может, она - символ? Загадка в ожидании разгадки? Обещание чуда?
К вечеру Галкин совсем успокоился и лег в кровать как обычно: без ожидания чуда, с почищенными зубами, под два ватных одеяла - осенью топили неважно, а жена гостила у матери.
Уже засыпая, уже ловя падающие с неба полупрозрачные листья величиною с дом, он снова увидел ту дверь - мельком, краем глаза, как отражение вчерашнего сна. Радость толкнулась в грудь, возбуждение коснулось ребер изнутри шариком мятного мороженого. И тут Галкина осенило: милая ему дверь - не обещание и не символ, пустое дело разгадывать ее или открывать. Она - чистая радость, предмет обожания сама по себе.
Еще долго, месяц или два, в груди делалось холодно и мятно при виде любой неокрашенной деревянной поверхности, особенно высокой и узкой. Поэт Галкин пробовал писать ей сонеты и стансы, но деревянная дверь не лезла в стихи. Пришлось написать, как всегда, о женщине.

2. Жена поэта и футбольная команда
Поэт Галкин пришел на вокзал встречать жену. По паспорту она звалась Дианой, но все ее называли Дуней: была она женщиной полной, смешливой и конопатой, одним словом, Дуня, Дуняшечка, точнее не скажешь. Едва выйдя из вагона, она рассказала поэту вот какую историю.
Билет Дуне достался на верхнюю полку, как она ни просила кассира дать нижнюю, как ни демонстрировала богатую фигуру через узкое окошко билетной кассы. Кассир восторгался, сочувствовал, но помочь ничем не мог.
Соседями по вагону оказались футболисты - команда игроков и два тренера. Тот, что постарше, злой, как зверь. Команда проигрывала игру за игрой, а теперь они ехали на решающий матч, такой важный, что даже не пили в дороге. Водку - всю - отобрали тренеры. Единственной надеждой команды был новый форвард, восходящая звезда футбола - с ним даже злющий тренер говорил иначе, чем со всеми: нежнее, по-отечески.
Где Дуня, там всегда шутки, смех и прибаутки, но в этот раз и она не сумела расшевелить соседей. Какое может быть настроение у трезвого футболиста, практически проигравшего сезон? Никто из команды не согласился уступить женщине нижнюю полку - им нужно было отдохнуть перед игрой. Почему спортивные молодые люди не могут отдохнуть на верхней полке, Дуня не понимала, а футболисты отказались объяснять. Некоторые в грубой форме.
Кряхтя и ворча, Дуняша полезла наверх. Полка была ей узка, особенно в бедрах, поезд тормознул - и жена поэта вполне предсказуемо грохнулась. Падение смягчила нога форварда: на свое несчастье, восходящая звезда и последняя надежда команды сидела, положив ногу на полку напротив.
Форвард орал. Футболисты вынимали Дуню из прохода между полками, а ее, как назло, разобрал смех. Легко ли поднять девяностокилограммовую женщину, раскисшую от хохота в узком плацкартном купе? Ее, как сбежавшее из квашни тесто, не ухватишь. Футболисты мешали друг другу, взмокшие ладони соскальзывали с Дуниных запястий и щиколоток, трясущееся от смеха тело падало обратно на несчастную форвардову ногу. Форвард орал.
Его сняли с поезда на ближайшей станции, повезли в больницу на рентген. Дуня легла на освободившуюся нижнюю полку, и никто, даже злющий тренер, не посмел ее оттуда согнать.
- Ну зачем, Боречка, зачем на меня вся футбольная команда обиделась? - спрашивала Дуняша, заглядывая Галкину под шляпу. - Разве я виновата, что смеялась? Ну смешно же!
Галкин слушал жену, кивал, но мысли его были далеко. На краю сознания брезжило понимание, еще смутное, еще неизвестно чего. Не давалось, ускользало, дразнило.
Они приехали домой, Дуня сразу затеяла борщ, а поэт все пытался поймать мелькнувшую мысль.
- Упала... - бормотал он, прижав ладонь ко лбу, - упала в проход между полками... в пустоту... а если бы там уже была одна Дуня... нет, не одна, несколько Дунь - штабелем? Тогда ей падать было бы некуда. Она вытеснила своим полным телом пустоту... выгнала наверх, на полку...
Поэт отнял руку ото лба - и увидел, как перемещается пустота, занимает пространство, где только что была рука. Он встал с дивана - на нагретое место с тонким шорохом ринулась пустота. Поэт слышал всасывающий звук, производимый любым перемещением. Впечатление было сильным, открывало такие глубины... Все вещи разные - и только пустота объединяет их, наполняет мир рифмой и ритмом! Она - общая суть вещей.
И ведь, что удивительно, Дуняша женским своим чутьем уловила ценность пустоты задолго до того, как сам Галкин об этом задумался - не зря она стремилась похудеть, уступить часть занимаемого пространства.
- Пауза, - воскликнул поэт, - цезура!
Вот как надо писать, взволновано размышлял Галкин, расхаживая от окна к шкафу, выдавливая стоящую на пути пустоту и кожей чувствуя, как она смыкается за спиной. Обрамить паузу словами и звуками, поддержать ее, дать ей голос... Да-да, слова и звуки должны быть рамой, а суть, главная суть - в цезуре, в паузе!
Галкин смотрел, как жена наливает борщ в тарелку, расплескивая пустоту по скатерти. Он ел, осторожно неся ложку, полную пустоты, ото рта к тарелке. И так же он теперь сочинял - замечая промежутки. Так же он теперь и читал, выискивая мастеров обрамления пустоты. Мастером среди мастеров, корифеем паузы оказался все тот же недосягаемо прекрасный Пушкин:


Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя:

Где цвёл? когда? какой весною?
И долго ль цвёл? И сорван кем,
Чужой, знакомой ли рукою?
И положен сюда зачем?

Что интересно, новое понимание мало изменило стихи самого Галкина - должно быть, он и раньше интуитивно знал важность промежутков. Изменилось его восприятие: теперь он жил, вглядываясь не в рисунок, а в фон, вслушиваясь не в звуки, а в паузы. Эта мания владела им с полгода, а потом новизна стерлась. Новое понимание стало частью жизни, такой же удивительной и такой же обычной, как все, что нас окружает.
А потом Галкиных ограбили.

3. Однажды ночью
Тщедушный поэт Галкин спал под стеночкой. У его жены Дуняши была трогательная привычка прижиматься к мужу во сне, так что если он ложился с краю, то среди ночи просыпался на полу - по причине неравенства масс.
Как-то к Галкиным забрался вор. Или, если быть точным, грабитель. Он пощелкал замком и вошел, не сторожась и не прячась. Включил свет. Галкин в оцепенении наблюдал, как незнакомый мужчина ходит по комнате, рассматривает вещи. Вор взял со стола Борины часы и Дунины серьги, открыл двустворчатый шкаф, примерил кожаную куртку, кивнул, положил в большую спортивную сумку. Погасил свет, пожелал хозяевам спокойной ночи - и вышел, прикрыв за собою дверь.
Дуняша толкнула мужа локтем в бок:
- Боря! Кажется, нас ограбили.
Галкин вскочил как ракета, пущенная из ракетницы. Перемахнул через жену и помчался за вором, как был, босиком и в пижаме. Дуня пыталась ухватить мужа за штанину, но в руке осталась только пустота.
Была морозная зимняя ночь. Ветер гнал поземку, закручивал вихри в конусах фонарей. Галкин догнал вора в трех кварталах от дома и вцепился в награбленное добро. Двое мужчин в ночи перетягивали сумку, топчась в неглубоком, по щиколотку, снегу. Боря пытался пнуть противника ногой в стиле карате, но тот, более молодой и ловкий, всякий раз уворачивался. Завязался ближний бой. Это была борьба без рук, потому что руками каждый тащил к себе сумку. Боре подвернулось ухо врага - и он его укусил. Вор ослабил хватку. Боря разжал зубы, выдернул сумку и с победой воротился домой.
Дуня проверила активы - она работала бухгалтером и любила сводить баланс. Часы, серьги, кожаная куртка. Вместительная сумка. Шерстяной алый шарф.
Боря прихватил шарф врага нечаянно - так он, по крайней мере, всех уверял, рассказывая эту историю. Трофей висел над супружеской кроватью, как вражеское знамя в музее боевой славы. Боря поглядывал на него и чувствовал себя героем, защитником семейного очага. У него изменилась походка, он теперь прямее держал спину и чуть подпрыгивал на ходу, как задиристый галльский петух.
Что интересно, его стихи мало изменилась. Просто теперь жизненный образ Галкина подтянулся к тому герою, каким он всегда представлял себя в стихах. Зато с ним случилась другая перемена, сильно украсившая его жизнь: поэт Галкин напрочь перестал бояться критиков.

4. Однажды ночью пять лет спустя
Спустя годы история ограбления семейства Галкиных получила неожиданное развитие. Дуня тогда работала в магазине напротив своего дома. Как-то у них была ревизия, сидели до глубокой ночи - ревизию нельзя прервать и разойтись по домам. В перерывах пили чай, смеялись - у Дуни всегда находилась шуточка разрядить обстановку. Зашел душевный разговор о семейной жизни, о женах и мужьях.
- О семейной жизни? Вот послушайте, что я вам расскажу, - сказал ревизор. - Лет пять назад, где-то под Новый год, я делал ревизию в этом самом магазине. Около двух ночи смотрю в окно и вижу потрясающую сцену: босиком по снегу бежит человек в пижаме. А из вон того окна высунулась абсолютно голая женщина внушительных форм и орет на всю улицу: «Боря, вернись! Боречка, вернись, пожалуйста.» Но мужик только наподдал газу! Видно здорово она его допекла. Так и убежал туда, за угол. Вот как оно бывает в семейной-то жизни!
Пересказывая этот разговор мужу, Дуня тактично заменила «абсолютно голая» на «очень красивая». Все остальное передала в точности. Боря смеялся, но как-то вяло - стеснялся, что посторонние люди видели его в пижаме. Кроме того, его мучила несправедливость.
- Конечно, - бормотал Галкин, - жизнь, она что хочет, то и лепит... она-то себе может позволить самые дурацкие сюжеты, самые невероятные совпадения. А возьми я такое напиши?
Дело в том, что к тому времени поэт Галкин начал пробовать себя в прозе.