• НИКИТА Л.
  • Опубликовано: 18.10.11 22:03
  • Комментарии: 0 (0)
  • Прочитали раз: 868
  • Рейтинг: 10.00 (голосов: 3)
    Голосую
О произведении:
Жанр: Драматургия
Форма: Пьеса

ДОМАШНИЙ ТЕАТР ВЕРЫ, НАДЕЖДЫ И ЛЮБВИ

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:











  • Цвет фона
  • Цвет текста





   Леон Никита




   Домашний театр Веры, Надежды и Любви
   пьеса для актрисы, которая играет в своем бенефисе

   (последний вариант)








   Посвящается Валентине Караваевой,
   Людмиле Гурченко, Вере Кавалеровой… и
   «…всем актрисам, которые играют актрис».


   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


   Квартира А к т р и с ы. Раннее утро. А к т р и с а спит и видит сон: она идет, озираясь, по длинному-длинному коридору. Босиком. Вот она у какой-то двери. «Вот эта дверь,  думает она,  которую я должна открыть». Она с детским любопытством, осторожно открывает дверь и входит в комнату: пустую, полутемную комнату. Вдруг зазвучала музыка, и перед ней возникают трое молодых людей. Они танцуют, они соблазняют ее. И ей, вначале казавшиеся постыдными эти игры-танцы, вдруг стали нравиться и эти танцы и эти молодые люди. Она с наслаждением танцует и кокетничает, и думает: «Эти лица… где я видела эти лица?.. где я встречала этих людей?.. где?.. кто они?.. Ну и пусть, что не знаю их… мне приятно …». А они уже подхватили ее и куда-то несут,  нет!  волокут, так бесцеремонно, грубо, корча при этом рожи и показывая языки. «Фу, какие вульгарные рожи!.. эти длинные, предлинные языки!..» Никого вокруг нет, только эти страшные, бесстыдные, чем-то похожие на маски, уродливые лица и длинные, предлинные руки, которые хватают А к т р и с у за горло. Она задыхается, нет больше сил сопротивляться. И вдруг эти лица уже не лица, а маска смерти... «Да, да! Это – смерть!..» Странно, но А к т р и с а ее не боится. Она беспристрастно наблюдает за собой и видит: смерть серпом срезает ей голову… Голова катится… На этом сон А к т р и с ы прерывается звонком будильника.

   А к т р и с а (просыпается). Проклятье! Опять этот сон! Опя-я-ять. К чему бы это? Который час? Наверное, пора вставать! (Возвращается к своему сну.) Ай, белиберда!.. Чепуха и все!.. Забудь... (Пауза.) Дурной сон… (Пауза.) Фу-у, ужас! Да... Голова моя головушка!.. Все, ничего не было! Ничего! Я забыла!.. (Напевает веселень¬кую песенку, но тут же прерывает ее.) Да… Серпом по шее... (Приказывает.) Хва¬тит! (Бодро.) Вставай, вставай! Штанишки надевай! Вставай, вставай! Штанишки наде¬вай! (Лежит в постели.) Нет! И не подумаю! Никаких репетиций! Буду сегодня спать до обеда! (Демонстративно собирается спать дальше.) У меня этот театр вот где сидит! Ей богу, не могу видеть этого бездаря! Ну действительно: зачем гу¬бить свою душу, терзать сердце, репетируя с очередной заурядностью! Надоело! Лучше уж выспаться! У меня в ушах свербит от его «выскачи этак романтично… (переходит на пародию) сначала направо, нет, лучше налево, потом на авансцену… вся окрыленная счастьем… замри! в ожидании какой-то грусти...» Не хочу это делать! Пусть кто угодно «замирает»… мне надоело ...Стыдно!.. Двадцать лет выпархивать, выскакивать, вылетать, выплывать… Дурацкие мизансцены! Ну почему именно такие?! Почему бы не сделать все по-другому?! Почему меня двадцать лет просят изобразить именно так! Неужели это никому не опостылело! Почему за двадцать лет моей работы в театре все зна¬комые мне режиссеры, кстати, незнакомые друг с другом, говорят одно и то же, банальное: «сначала налево, направо…» и требуют: «Ты должна сде-лать это! Ты  актриса! Ты обязана!» Я могу сделать это, но не хочу, мне стыдно! И ничего я не обязана! Именно такое гэ настоящая актриса не обязана и не должна делать! Все! Сплю! (Пауза.) Нет, действительно я не могу идти на репетицию. Да, да, не могу! У меня болит голова!.. нет! нога¬! (Пробует поднять ногу.) Точно болит! Ей богу! Не могу поднять! Xa-xa! Ха-ха! В самом деле у меня болит нога! Как хорошо! (Опять пробует поднять ногу – с трудом поднимает.) Ой, как больно она у меня болит! Господи, что с ней? Это же плохо! Как же мне без ноги?! (Манекену, стоящему в углу комнаты.) Все! Хана твоей актрисе! Добегалась налево и направо! Эти каблуки, эти чертовые высокие каблуки! И твои доморощенные мизансцены! Вот будешь репетировать без меня! Так что сегодня же ищи дублершу, я  в офсайде! Все! Отбой, дорогая! (Изобра¬жает храп; зевает.) Хорошо! (Вдруг.) Ура! (Вскакивает.) Ура! (Де¬лает пробежку по комнате; потом поет какую-то арию; открывает форточку; громко, поставленным голосом.) Жи-и-изнь прекра-а-асна-а-а!! Жи-и-изнь прекра-а-асна-а, твою мать!! (Опять пробежка и опять отрывок из арии, с иро¬нией, с демонстративной веселостью.) Хорошо-то как!! (Кланяется манекену.) О, жирный живот! О, дорогой fettig Bauch! Посылаю тебе поклон, мой хо¬зяин, и шлю свои благодарности за твой немудреный труд. (Посылает ему «воздушные» плевки.) Это тебе за твой талант! А это тебе за мою боль¬ную ногу! А это тебе за просто так! Везунчик ты! Повезло тебе! Сегодня же у нас выходной! А насчет «завтра» мы еще поглядим, подумаем... ха-ха-ха! проследим за твоим поведением. (Делает сценическую речевую гимнастику «Дом, который построил Джек», потом прерывает ее, подходит к окну и кричит.) Извините, пожалуйста... не пугайтесь, я  здесь, в окне, я из квартиры... да, да, это я, ха-ха!.. Доброе утро! Скажите, пожалуйста, какой сегодня день? Понедельник?! Точно?! Спасибо, я так и думала! Большое спасибо! (Подходит к зеркалу.) Скле¬роз подкрался незаметно... пора уже... пора… Сначала забываем какой день, потом какой месяц, затем какой год... глядишь, доживешь до того, что забудешь свое имя и призвание. Да, вот так проснешься однажды и не будешь знать: кто ты такая и зачем ты живешь на этом свете. Да, это будет... наступит... нагрянет... я в этом уверена... (Рассматривает свое лицо в зеркале.) Господи, ну и рожа! «Сударь, мне не нравится ваше лицо!» Смените лицо, сударыня! Ну поменяй свою рожу на нор¬мальное лицо, человеческое! (Гримасничает.) Внутреннюю… внутреннюю суть меняй! Постарайся, постарайся... ну, пожалуйста! Бесполезно! Не можешь, не можешь его изменить! О, как много морщин! (Накрывает полотенцем зеркало.)

   Пауза. Пауза. Пауза. Слезы.

   (Подходит к окну; к зеркалу; уходит на кухню; приносит поднос с завтра¬ком; смотрит на себя в зеркало.) О, сменилось уже! Да, уже личико, а не рожа! Хорошо! (Серьезно.) Чего обрадовалась? Что случилось? Как будто театр сменила? Как будто бы с этого дня во МХАТе работаешь, и главную роль получила! Ну, что случилось? (Ехидно.) Да ничего такого не случилось! Просто настроенье поднялось, ха-ха! (На¬ливает рюмку ликёра.) Такое сладкое настроение и все, ха-ха! (Подносит рюмку к губам, но вдруг резко выплескивает содержимое на зерка¬ло.) Мерзавка! Бесстыдница! Гнусная обманщица! Взбудоражилась! Захотелось согреть душу! Я спрашиваю, я у тебя спрашиваю! Тебе стало скучно?! Отвечай, от¬вечай, паршивая харя! Отвечай, отвечай, отвечай! Чего ты хочешь?! Что ты от жизни хочешь?! Скажи, что ты от жизни хочешь?! А-а, хе-хе, хочешь стать алкоголичкой?! Это все, чего ты можешь добиться?! Это все твои способности?! Молодец! Ты – молодец! Тогда – пей! Пожалуйста, я не против. (Наливает.) На! На! Согревай свою душу! Тебе это нравится! Это тебя вдохновляет, будоражит, веселит! (Пауза.)

   А к т р и с а театрально выливает содержимое рюмки на пол.

   Отвратительный запах! Мерзкий запах!

   Вдруг.

   Не могу быть здесь! Не хочу! Я не могу себе даже представить, как пойду в этот паршивый театр к найпаршивейшему режиссеру! Не хочу, не хо¬чу, черт бы его побрал!

   Вдруг.

   Все! Уеду! Уеду домой, в деревню! Навсегда! Я сделаю это! Я обязательно уеду! (Орет с неистовством.) Все, я  уезжаю! Меня здесь уже нет! (Пауза.) Ни минуты здесь не останусь! (Собирает вещи.) Боже! Какая я дура! Стоит дом у озера… свежий воздух… лес… природа… сад… цветы… ха-ха ! сто лет не видела, цветущих яблонь, сто лет! только и рассматриваю обои в своей квартире... спряталась, отгородилась от всего бетонными сте¬нами!.. погибаю здесь! И ради чего?! Чтобы исполнять прихоти какого-то жалкого человечика! Какая низость! Какое убожество! Еду! Где чемодан? (Ищет.) Ну кому я здесь нужна! Даже себе не нужна! Двадцать лет в этой яме! Кончено! В деревню!.. Куда же он запропастился?! Куда он подевался?! Чемодан! Ау, чемодан! Ей богу, нигде нету! (Рассуждает.) Кто бы мог по-думать что доживу до этого! Да, откуда выпорхнула  там и приземлилась. Обратно в деревню! Ничего не изменилась в твоей жизни. Вот так. Банальная история. Хочешь, не хочешь  должна согласиться. Да, простая избитая история. Одна из тысячи историй: несостоявшаяся актриса... неудачница... истратила свою жизнь на ничто. О, сколько таких, как я! Не все же должны быть звездами! Кто-то же должен окружать их! Кто-то же должен быть такой как я! Кто-то же должен быть посредственностью! (Кричит.) Где же этот че-модан?! (Опять к рассуждениям.) А что? Разве все звезды - таланты? Ха-ха! Еще бы! Что, я совсем слепая, не вижу какие эти звезды  звезды?! Как они работают в сериалах! Стыдно смотреть! Нельзя смотреть! Боже, нигде чемодана нет! Неужели мой бывший индюк уволок? Ух, хрен холеный! А что, вполне может быть... Он мог посчитать, что мой чемодан, мой единственный чемодан, который, кстати, подарили мне моя мамочка,  часть его жизни. Ха-ха-ха! Да. Как все барахло, купленное за мои деньги, все его рубахи, костюмы, штаны, свитера и галстуки  все барахло, которое уложил, упаковал в чемоданы,  все! – и майки, носки и трусы, и даже носовые платки,  ну все!  педантично рассортированное по пакетикам, сгреб под себя, подсчитал, и мне прямо сказал (так цинично, бессовестно), что, мол, все это  часть его жизни! Но вот насчет чемодана, то тут он ошибся. Ха-ха! Это моя часть жизни! (Пускает слезу.) Мамочка! Милая моя мамочка! Если бы ты знала, как сложится у доченьки судьба! Ничего у нее не сложилось. Ни-че-го! Даже чемодан украли! (Жалуется.) Это все хрен холеный! (Злится.) Как же он вылез из подвала моей памяти! Зачем он опять явил¬ся в мой дом?! Нет, ей богу, десять лет прошло, а только сейчас узнаю, что кроме своего барахла, он прихватил еще и мой чемодан, ха! ха! Нет, смех смехом, а чемодана нет! И денег нет на новый. Вот дослужилась заслуженная артист¬ка! За двадцать лет работы в хреновом театре, за двадцать лет гаст¬ролирования по городам и весям, за двадцать лет прыганья и мотания по театральным подмосткам я даже не заработала себе не то что на приличный, но даже на хреновый чемодан. Как купила мне мамочка четверть века назад этот чемодан, который, по-ви¬димому, все же стащил холеный хрен, и все! – в моей жизни лишь одно: «недо-купила», «недо-получила», «недо-ела», «недо-спала», «недо-любила» и так далее и тому подобное  сплошное «недо-удовлетворение». А ведь на сцене я все от¬давала: молодость, энергию, радость, слезы, а взамен нищенская зарплата. Да… Преподнес мне судьбу мой бывший индюк: привез меня в этот театр, чтобы я до конца своих дней тут прыгала! Нет! От судьбы не уйдешь. Попыталась сегодня ее изменить, вырваться из ее сетей, но нет!  не могу без чемодана!  свистнул его хрен холеный! Опять о нем! Да может его давно и в живых-то нет, а ты заладила «хрен холеный», «хрен холеный»! Чур меня! А да¬же если и живой, то уже, наверняка, не холеный,  ну кто за ним сейчас так ухаживает, как я ухаживала!  уж точно спился вконец и шерстью оброс. Ай! Бог с ним, холеный, не холеный, все равно  хрен! (Садится на че¬модан.) Бесполезно искать. Унес. Ладно, унес – так унес. Да… Мало того, что он бездарный режиссер  он, оказывается, еще и вор. Удивительно: в конце совместной жизни я открыла в нем бездарного режис¬сера, после десяти лет его «несуществования» в моей жизни я вдруг открываю, что он вор, любопытно: какой же недостаток проявится еще через десять лет. Все, хватит о нем. С утра он следует за мной по пятам. Нет, нет! Я просто была слепая: надо было мне сразу разглядеть его, ан нет! десять лет мучилась, слепая курица! (Замечает чемодан.) Боже! Совсем ослепла! Чемодан! Мой чемодан! Господи, господи, прости меня, грешную, что я обозвала вором этого индюка, хрена холеного! (Обнимает чемодан.) Чемодан, милый мой чемоданушка! (Целует чемодан.) Нашелся, мой родной! (Плачет.) Чемоданушка ты мой!! (Отчитывает его.) А чего это ты молчал? Чего притаился, а? Я собралась было звонить в милицию, чтоб хрена холеного к стенке приперли. (Хохочет.) Ну что это он вбился в мою голову, а? Странно: десять лет и словом о нем не обмолвилась, даже и в мыслях никогда не появлялся, а тут  на тебе!  с самого утра всю голову обволок. Все давно забыла! Забыла о том, что он как трус «дезертировал»! Что со своей молоденькой птич¬кой на юг «улетел»! Все из памяти стерла (сразу же!). (Опять к чемодану, гладит его.) Милый мой, хороший! Помнишь ли, наивненький, славненький ты мой, как ты лежал и ждал от глупой девчонки боль¬ших зарубежных гастролей, (патетично) великих театральных свершений! Ха-ха-ха! Ну что ж, мой глупый чемоданчик, мой кожаный дружок, казни меня  я твоих надежд не оправдала... Да, если бы ты знал, какая жизнь была предопределена нам... мне... глупая, серая, пошлая  такая бессмысленная жизнь. (В слезах.) Да-а!.. Из Москвы  в беспросвет¬ный мрак. Да, да, это так. И не смейся даже  это так. (Щелкает его слегка…) Пусть бы ты не находился. Ты не представляешь, какая это без¬донная яма. (Орет.) Ненавижу!! Ненавижу!! Эту сцену, кулисы, фойе! Ненавижу портреты актеров! Да, да, да! эти дьявольские портреты! эти не¬естественные лица, закрытые масками человеческие лица: умные маски, знающие маски, надменные, мудрствующие, горделиво- улыбающиеся! – ох, эти мертвые лица! Ненавижу театр! Ненавижу его! (Пауза; наливает рюмку, выпивает.) Хорошо! Все хорошо! Все прекрасно, мой чемоданчик! (Подни¬мает его.) Что ж ты такой тяжелый?! Чем тебя нагрузили?! А помнишь, как я тащила тебя новенького, блестящего, только что купленного, по плат¬форме Белорусского вокзала… В одной руке ты, а в другой – аккордеон. С какой энергией!.. Просто на крыльях летела я в Щукинское! Какой порыв! Какое стремление! Какой пионерский задор! В училище я загадываю желание: поднимусь по лестнице без передышки на третий этаж вместе с аккордеоном и с тобой, чемоданчик,  поступлю, не поднимусь  провалюсь. Стартовала! Парни подбегают: «Девушка, вам помочь?!»  «Не-ет!! Ни за что! Я сама!» А что я читала на экзамене по специальности? Стихи ка¬кого поэта? Ба! Не помню!.. А-а! (Смех.) Ужас! Неужели я его читала? Да, шестнадцатилетняя девочка, худенькая такая, читала Маяковского. Это же надо читать Маяковского! Почему? Почему? Абсурд! Она читала Маяковского! (Вспоминая.) В красивом фиолетовом платьице, рост  метр пятьдесят с бантом... И это худенькое сияющее существо, это существо таким пронзительным голос¬ком декламирует Маяковского. (Изображает, вспоминая себя-абитуриент¬ку.) Владимир Владимирович Маяковский! (Декламирует «Стихи о советском паспорте», потом плачет.) Какая наивность! Какая доверчивость! Какая была чистая, смешная, маленькая девочка. (Читает, сначала паро¬дируя себя, потом серьезно, стихотворение Маяковского «Скрипка и немножко нервно».)
   Меня приняли. Не зря же я тащила на такую крутую лестницу такой тяжелый чемодан! (Вдруг.) Лучше бы завалили! Что толку что приняли! (Открывает чемодан.) Боже, что это? (До¬стает большой портрет мужчины, красивого мужчины.) О! Индюк! Мой обожаемый индюк! Мой лю¬бимый холеный хрен! Какими судьбами?! (Осматривает содержимое чемодана.)

   В чемодане афиши, программки, фотографии спектаклей. Дипломы, грамоты, вымпелы. Альбомы, фотоальбомы, пьесы, фотопленки, видеокассеты…. Короче, в чемодане вся «творческая жизнь» режиссера, бывшего мужа А к т р и с ы.

   (Ставит портрет.) Милый мой, холеный хрен! Какой же ты все-таки индюк! А ведь не зря ты еще с утра вспоминался! Значит повстречались! Какого ты черта здесь оказался? Ну и оказия! Лежал себе, покрывался пылью, покрывался и шептал, чтобы я чемодан открыла. Десять лет шептал! Какой ты настырный! Добился своего! Боже! Здесь вся твоя жизнь! По годам, по месяцам, по дням рассортировал ты свою жизнь! Целый музей! Ты хотел, чтобы я открыла твой музей?.. Да? Твой музей в моей квартире! Музей хренового режиссера! Нет, музей им. Холеного Хрена! Звучит! Не могу понять: как ты мог забыть эти перлы? Впрочем, мне какая разница! Метлой, мет¬лой всю его жизнь! (Укладывает содержимое чемодана в мусорные пакеты.)

   Рассыпаются фотографии.

   (Поднимает и смотрит то одну, то другую фотографию; читает.) «Мои режис¬серские работы». (Берет вторую, рассматривает, читает.) «Моя удачнейшая премьера».(Третья фотография.) «Я  в зале. Репетирую».(Четвертая фотография.) «Я весь в волнении перед премьерой «Передовые»».

   Рассматривает и рассматривает фотографии.

   «Тишина. Идет сдача моей пьесы». «Бурные аплодисменты на премьере "Передовые"». (Читает.) «Я у порога моего театра». «Театральные дискуссии за обедом». «Соединение приятно¬го с полезным». «Мне готовят обед». «Я очень зол». «Я на прогулке». «Я отдыхаю». «Я думаю». (Швыряет фотографии; говорит зло.) Как ты себя любил! Все зафикси¬ровал! Все! В мусорные мешки! Все  соседу! Отнесет в приемный пункт  будет больше пользы, чем от твоего творчества. Целую неделю жить будет. (Находит письма; начинает бегло читать их; говорит.) Какая я была глупая! Какая наивная! (Смотрит на его портрет.) И что же я такого нашла в тебе?! (Иронично.) В первые годы нашей совместной жизни я смотрела на тебя как на бога. А потом для меня ты уже стал тем, кем был в действительности  пустым местом. Вспомни, как я упрашивала тебя начать работать над Шекспиром, Островским, Чехо¬вым, а не клепать спектакли по своим собственным пьесам, но ты невозмутимо, цинично заявил: «Я к классикам не возвращаюсь!» (Перебирает программки спектаклей.) Бессмертные шедевры! И везде ты в соавторстве с каким-нибудь драмаделом, т. е. драматургом. А какое разнообразие тем! Какие прогрессивные идеи! (Прочитав программку.) Военная тема. А я и не помню, какая была у меня там роль! Соавтор  Жора! Жора! Бобинский! Военспец! Специалист по военным наукам!.. (В руках но¬вая программка.) Так… о! производственная тема, внедрение новой технологии на металлургическом комбинате... Это целая диссертация...Соавтор  Гарик Экономцев! O, бедный, Гарик! Ещё один собрат Бобинского. Его копия. Дубликат. (Новая программка.) Сельскохозяйственная тема. А-а! Здесь ты с Гариком выступаешь с рацпредложением по увеличению надоев моло-ка и скоростному выращиванию кормовых культур для буйного рогатого скота в тепличных условиях. (Дальше.) Не вспоминается что-то… ой! написано, что я в главной роли! Не помню! Забыла! Да! Это не Чехов, это... ха-ха! ты и Бобинский! (Новые и новые программки.) Ой, здесь пошли сплошные убийства, преследования, разоблачения… И все одни и те же специалисты... Гарик, Жорик и ты... нет, нет, нет!.. вот здесь ты и... Лариска... ух, Лариска!.. святая Лариска! Ты с ней писал только произведения о любви! Да, с ней ты писал только о возвышенном, только она в тебе будоражила и теребила вдохновение. Сильный тандем! Вам для творчества не хватало не только светлого рабочего дня, но даже и темной рабочей ночи. Очень творческая пара! А как только мои гастроли заканчивались  от тебя уходило вдохновение и приползала хандра. И здесь я была слепа! Ах, да! я «растворялась» в искусстве, в тво¬их творениях, меня в жизни не было, я была не я, меня вообще как будто бы не было, я была, как ты говорил, твоей Зинаидой Райх, а ты  моим Мейерхольдом и Чеховым в одном лице. (Возвращается к письмам.) И это писала ему я. Я. Ему. Я  ему. Такие слова... бесценные слова... и все ему! Чего только мой почерк стоит! Нет, в самом деле,  изящный, каллиграфический. И это ты, моя рученька, моя нежная красивая рученька (целует свою руку), выводила эти слова, сотни слов: нежных, мечтательных и романтичных, высокопарных, сентиментальных и возвышенных... Даже не читая, только взглянув на лист, можно сразу влюбиться в его автора.

   Фотография. Её фотография.


   (Разглядывает её.) Девочка! Девочка!.. Белокурые мои косички! Ах, легковерная ты моя! Глупая и бездумная, девочка! Весёлое ты мое, красное солнышко! Неужели это была когда-то я? (Плачет.) Что осталось теперь от тебя, неотё¬санная моя, прелестная девочка! И могла ли ты предположить, что станет с тобой, и кому достанешься ты, наивная, глупая, чистая, милая моя веселушка! Этому хрену!.. Баловню судьбы!.. Как повезло этому хрену!.. Ей богу, какой он счастливчик! (Пауза.) И почему так получилось?.. Почему ты его не разглядела?.. Ответь ты мне, пожалуйста, глупышка! Что тебя притянуло к нему?.. Уничтожить свое красивое и чистое в его пустой, нечис¬топлотной душе? Хотела удовлетворить свои амбиции, своё честолюбие?! Не знаешь... не можешь ответить, не в силах понять! (Пауза.) Да, не знаю, не могу понять.

   Пауза.

   Как звезда с неба падает, так и ты упала ему прямо под ноги... упала как paйское яблочко с золотой яблоньки, а он тебя поднял... и прямо в карман. А потом и съел это яблоко, съел и оставил только огрызок, жалкий, никому ненуж¬ный огрызок! Какую ошибку я совершила! Какую роковую ошибку!

   Пауза.

   Нет. Это не ошибка… это… Человек всегда недоволен: даётся ему счастье в жизни  он хочет ещё большего, даётся ему горькая доля  он мечтает только о маленьком счастье, а наступит это маленькое счастье  он уже завтра хо¬чет получить огромное. Так что ж ему надо? Так что ж он хочет на са¬мом деле? Он сам, наверное, не знает чего. Нет, я не совершила роковую ошибку, я правильно поступила, да это и не ошибка, впрочем, это ошибка, но… не ошибка. Какая ты есть  такая твоя и жизнь, а если жизнь твоя такая,  значит ты сама такая. Простая формула. Главное, что бы ты была Ты, т. е. ты была Собой, если ты будешь Собой  значит жизнью своей ты будешь довольна, твоей жизнью... и  недовольна, но всё равно будешь довольна, т. е. даже и в недовольстве ты будешь получать удоволь¬ствие, но только тогда, когда ты будешь  Ты,  Будешь Самой Собой! (Вспоминает.) Помню, как во время экзаменов по специальности, во время спектакля, кто-то смотрит на меня… Я на сцене  Джульетта – стою спиной к зрителям и чувствую, что кто-то смотрит на меня, сверлит глазами, жжёт! Чей-то взгляд гипнотизирует, отвлекает! он мне мешает! Я не выдерживаю, нарушаю мизансцену и вижу: сидит красавчик в первом ряду… сидит и пожирает меня глазами. И так до конца спектакля. Я плохо сыграла Джульетту... Уверена, не было бы тебя в зале, роль была бы моя намного лучше, а так… После спектакля  знакомство с тобой, потом нежданное приглашение в твой театр. В твой. Конечно, в твой! У тебя было всё твоим: постановки, пьесы, актёры, машинисты сцены  всё было твоим, правда, таланта твоего у тебя не бы¬ло. Ты воровал у каждого по чуть-чуть, хотя думал, что это всё твоё. Впрочем, что я об этом! Так сейчас живут и работают многие режиссёры, почти все, которых я знаю. Может сейчас время такое… Не знаю, не понимаю… и вряд ли когда-нибудь пойму!!!

   Возвращается к письмам. Читает.

   (Говорит.) Нет, я тебя не любила... нет! Здесь ясно написано, что «ЧТО», а не «КОГО» я полюбила. Именно  «ЧТО». И это не твоя холёная борода и респектабельный вид, это то, что сильнее жизни, это всё равно, что если ты плывёшь под водой и знаешь, что там, на верху, есть воздух, без которого ты не можешь, плывёшь и знаешь, что тебе никак нельзя без воздуха и, как бы ты не сдерживал себя, ты всё равно всплываешь наверх и хватаешь, втягиваешь во все лёгкие этот воздух, потому что знаешь, что без него задохнёшься. Так и у нас, актёров, весь этот воздух состоит не из кислорода, а из того, что состоит из четырёх букв; о, эти проклятые четыре буквы, эти два слога, два слога, которые и дают мне жизнь, возможность любить, ненавидеть, плакать, страдать, смеяться и прыгать… эти чёртовые два слога  ИГ - РА!.. ИГ - РА!.. и кто её выдумал!.. ненавижу того... и  люблю... люблю!
   Не быть, а течь в удел досталось нам,
   И, как в сосуд, вливаясь по пути
   То в день, то в ночь, то в логово, то в храм,
   Мы вечно жаждем прочность обрести.

   Но нам остановиться не дано,
   Найти на счастье, на беду ли дом,
   Везде в гостях мы, всё для нас одно,
   Нигде не сеем и нигде не жнём.

   Мы просто глина под рукой Творца.
   Не знаем мы, чего от нас Он ждёт.
   Он глину мнёт, играя, без конца,
   Но никогда её не обожжёт.

   Застыть хоть раз бы камнем, задержаться,
   Передохнуть и в путь пуститься снова!
   Но нет, лишь трепетать и содрогаться
   Нам суждено,  и ничего другого.
   Ты любил и видел только себя, а я – игру. Игру, чтобы быть Джульеттой, Офелией, Заречной, Жанной Д'Арк...  Собой. Да, в этом наше с тобой различие. Игра мне давала жить  я и жила, а ты... ты не жил... ты всё забирал... ты питался моей жизнью... отнимал её у меня... и отнял, как отнял у меня Джульетту, которую я не сыграла и никогда уже не сыграю… А ведь я Джульетта!.. Джульетта!.. (Играет Джульетту.) ……. (Закончила играть Джульетту.) Да, я – Джульетта! Я – Джульетта! А ты не Ромео! (На фото.) Но ты у нас красавчик! Бедный мой красавчик! Ах, красавчик! Ну, хоть сейчас под стекло – и в шкафчик!

   Афиши. Афиши. Афиши.

   (Смотрит на одну из них.) Вот! Вот! Возвращение к классикам! Ура! Возвра¬щение через десять лет! Николай Василь¬евич! «Мёртвые души»! Поэма у Николая Васильевича, а у тебя  пьеса... и написано жирными буквами  «твоё фамилиё». Да, конечно, а чье же еще! Это мог на¬писать только ты! Да, очень жирные буквы... а какие большие!.. на пол-¬листа... твоя «режиссёровая» фамилия. А где-то там внизу, незаметным таким, мелким, слабеньким шрифтом... (читает) «… по мотивам поэмы Н.В. Гоголя…» (Читает, говорит.) Постановка... твоя Музыка…твоя. Художественное оформление... тоже твоё. Костюмы, сцен. движение... всё твоё. Везде всё ты! Перебор¬щил, ах, как переборщил! А ведь это был фестиваль, твой первый фестиваль и... наверное, последний. Фестиваль!.. Ах, фестиваль, фестиваль!.. (Изображая корреспондента.) Скажите, пожалуйста, за что вы любите фестиваль? (Делает маску.) Я??? Я люблю за его любовь. За дружескую домашнюю атмосферу. Ещё за то, что фестиваль даёт возможность подгрустить, подумать: куда идёт наш театр и куда идём мы. (Делает другую маску.) За что люблю?! Когда духовный празд-ник приходит на нашу землю, то нельзя не любить всё это. Он как весенние воды смывает с города зимнюю спячку. Это такой волшебный праздник! И праздник этот продолжается с утра до вечера! Все фестивальные дни и ночи! (Третья маска.) Самое главное, хочу заметить  встреча с чудесными людьми. С актёрами. Мы все собираемся. Мы, актёры, все-таки любим друг друга. И когда коллеги сидят в зале и оценивают, замечают то, что обычный неискушенный зритель не видит, когда сопереживают с тобой  это вдохновляет, это классно. Фестиваль конкретно показывает, что у нашего искусства доброе и светлое будущее. (Без маски, серьёзно.) А мне не нравится фестиваль. Да, да, да, я не люблю фести-валь. Вы не пугайтесь, отдайте мне ваш микрофон, и, пожалуйста, не выключайте камеру, я люблю фестиваль, да, да, я люблю его. И не только за то, что на фестивале можно посмотреть спектакль интересного и даже знаменитого режиссера, о котором будешь думать до поздней ночи, до утра, а может и весь следующий день; и люблю я не только за то, что можно встретить своего режиссёра, свою пьесу, свою ситуацию, свою атмосферу, свою идею, свою роль, где можешь заплакать и пожалеть, что это была не ты на сцене... именно пожа¬леть, а не позавидовать. Но я не люблю фестиваль за то, что вручается приз,  Гран-при. Ну и всякие другие призики: подприз, надприз, околоприз, возлеприз, какбыприз, какбудтобыприз, несовсемновсёравнолриз, чтобы их вручить тому, этому и вот этому. Вручить, чтобы тот не обиделся, а этот, не обругал, а вот тот не заплакал, или чтоб инфаркт не получил, а может чтоб не послал куда подальше, или чтоб вообще заткнулся и не высовывался. Короче, всем, всем, всем, и каждому, каждому, каждому в руки по маленькой цацке. Но самое главное, это Гран-при  большая цацка! Большая! О которой только все и ду¬мают. Говорят и думают, что она их идея, их вдохновение, их цель в жизни… И перед тем как объявят кому достанется этот приз, эта большая цацка, все в возбуждении, нервничают, страдают и заклинают: чтобы  я!.. чтобы я!.. чтобы  именно я и никто другой, только я получил!.. И все ждут-ждут и гадают: кто среди лучших, хороших, достойных через секунду станет самый лучший, самый хороший, самый достойный!.. Кто этот счастлив¬чик, этот помазанник божий, который сейчас подпрыгнет, взбрыкнёт как жере-бец, завизжит и помчится галопом на сцену, возбужденно станет в слезах го¬ворить, говорить и говорить... кто сожмет в горячих руках и кто поцелует эту великую цацку, т. е. кусок железа, стекла или деревяшки... И когда я смотрю на счастливчика,  у меня в голове возникает вопрос: почему этот умный человек в одно мгновение становится совсем неумным, зачем этот человек ночами не спал, в поте лица творил, свою душу вкладывал?.. Зачем?! Затем, чтобы выбежать на сцену и выглядеть дураком? Чтобы получить бляху? Тогда грош цена его делу, если ему так важна эта болванка. (Пауза.) А вот ты... ты как повела бы себя, если бы тебя вызвали на сцену? Меня? Мне призов никаких не надо... Зачем?.. Это глупость... это жажда славы… никому незаметной славы, никому ненужной, кроме себя, славы... ха, ха! Это смешно, ей богу! Посмотришь на это со стороны  и подумаешь: дурдом какой-то! (Продолжая спрашивать себя.) А ты представь, что тебе вручается не что-нибудь такое простенькое, а Пальмовая ветвь, Оскар, в конце концов! (Отвечает.) Да что мне об этом думать! Ха, ха! Смешно! (Настаивая.) А ты вообрази: тебе присуждается Оскар! Ты на экране, на тебя смотрят тысячи, миллионы… что миллионы! Триллионы глаз! Весь мир! Ты только выйдешь на сцену – и сразу станешь... станешь известной всему свету... богатой... ты бы стала не только известной, но очень богатой!.. ха-ха! (Резко.) Не знаю, не знаю! Я не знаю, что бы я сделала! Взяла бы, или не взяла  мой талант от этого не стал бы ни меньше, ни больше. Есть во всём этом что-то неправильное! Да, здесь что-то не то и не так! Ну, не должно быть этого! Это всё мишура! Здесь пахнет испорченностью! (Возражая.) Ты  идеальная! Да! Просто святая! Сплошное совершенство! Скажи откровенно! (Желая закончить этот разговор.) Да, взяла бы! Взяла, но тут же сказала бы, что мне он не нужен, мол, забирайте его обратно! И всё! (Пауза.) Нет, я его бы не отдавала! А взяла. Чёрт бы побрал этого Оскара, взяла бы его! Не целовала бы, не плакала бы, а просто взяла... потому что… взяла бы… взяла… ну, честолюбие  суть человеческая!.. И эта нищенская зарплата!.. этот чёртов театр!.. пришлось бы поступиться своей совестью, да, да, мне совестно было бы брать эту фигурку, но что поделаешь! Ну, ничего не поделаешь! Пришлось бы взять! Теперь ты довольна?! Приз! Оскар! Подсовываешь мне Оскара, когда я нищая! Озолоти меня, вытяни ме¬ня из этой нищеты, а потом предлагай. Взять этот приз меня заставляет уродство этой жизни. Ох, это безумное человечество! Ох, это придуманное неизвестно для чего общественное празднество – фестиваль! (Возвращается к программке.) Да, попал ты, дружок, на фестиваль. Для тебя он стал кромешным адом. Публика. О, фестивальная публика! О, безжалостная публика! Публика… – которая состоит не из студентов, не из театралов-лю¬бителей, а из колких придирчивых критиков, которые готовы найти ржавую иголку в стоге сена, откопать невидимое для твоего глаза, придраться к чему угодно, выстроив при этом свою схему (убедительную схему!), разделить увиденное на нужное и ненужное, т.е. на белое и чёрное, чёрное отбросить как шелуху, а белое (на их взгляд единственное стоящее) разо¬брать на мёлкие косточки: что-то разругать, а что-то и расхвалить, если, конечно, им хвалить ещё захочется. Публика… которая состоит из режиссёров, которые терпеть не могут своих коллег, которые очень ревностно относятся к чужим удачам и страстно радуются чужим провалам. О, эти… никогда не улыбающиеся, мрачные, бледные, претенциозные, только себя видящие, несколько чудаковатые, закомплексованные, всегда берущие на себя внимание, властолюбивые властолюбцы! И еще! Люди, которые составляют основу публики, – это, конечно, артисты! Ар¬тисты! Этим словом всё сказано! Артисты! Артисты – жалкие честолюбцы, которые не видят никого, кроме себя! Да! Это – бедные люди, постоянно неустроенные в материальном и семейном плане, большинство несколь¬ко раз разведённые, обычно заводящие в своей труппе две-три любовные инт¬рижки, легко, без зазрения совести, изменяющие своим мужьям или жёнам, многопьющие, или вконец спившиеся, почему-то только в пьяном угаре думают о смысле жизни и о своей могиле, к которой «не зарастет народная тропа», ничтожные, чем-то обиженные, малочитающие или нечитающие вообще, отчего и глупые и невоспитанные, бездуховные и неверующие; очень нервные и злые, легко возбудимые и легковесные, недовольные, но самодовольные, избалован¬ные и ленивые, по-детски капризные, обожающие сигареты и сладкое, амбици-озные, заносчивые и тщеславные в своей самовлюбленной напыщенности, ужасные нарциссы, которые считают, что театр не может существовать без них, и всё театральное искусство погибнет без них, да и вообще мир рухнет без них, короче, это люди, которые любят себя в искусстве, а не искусство в ceбe. Но: актёры не только глупые, капризные, честолюбивые люди, но и наивные, легковерные дети. Стоит только выступающим актёрам влюбить в себя сидящих в зале артистов, стоит им только играть по-настоящему, – сразу же глаза их, только что выражавшие неодобрение, в одно мгновение загораются ка-кой-то детской резвостью, страстным любопытством, какой-то шаловливой бесшабашностью и они уже готовы видеть своих коллег кудесниками, готовы мо¬литься на них, возносить их до небес, а после спектакля с ребячьим озорст¬вом и криком «браво!» мчаться на сцену и целовать своих коллег, вручать цветы, показывая при этом истинную любовь к искусству.
   И вот такая публика терзала тебя, – нет! – нас, бедных актёров. Впрочем, это ты своим спектаклем терзал публику. Ты уже давно убежал из за¬ла… ты, который сутки назад сидел и смотрел со мной спектакль мо¬его любимого режиссёра, мою любимую пьесу, мою любимую роль, роль, ко¬торую я уже никогда не сыграю... мою любимую Джульетту, героиню, кото¬рую ты убил. Ты смотрел (хорошо сказано: смотрел), сидел и мешал всем смотреть. Демонстративно мешал! Предлагал всем смотреть себя, а не спек¬такль! Вначале сидел как все нормальные люди, но потом началось твое хождение по залу… шаги командора… слышите, я иду!.. И так тысячу раз: из зала – в зал, из зала – опять в зал! Последний раз в зал явился в плаще и шляпе! В шляпе! Чёрт бы побрал эту шляпу! Идет на сцене моя любимая пьеса, а в зале – мой любимый муж в своей любимой шляпе! Ох, как мне хотелось трахнуть по этой башке в модной итальянской шля¬пе!
   А на твоем спектакле был провал. Это был итог твоей работы, твоего убегания от подлинного искусства. Ты узнал: кто ты есть на самом деле. Да, это было твое «возвращение к классикам». Но этот спектакль – не спектакль. Ты показал другой, я видела его, ты для меня его приго¬товил. Именно тот спектакль и был спектаклем… в гостинице, в своем номере, в этом проклятом девятьсот восьмом номере, да, в девятьсот восьмом. Этот номер долго еще будет сниться мне по ночам... ха, этот девятьсот восьмой номер!.. и запах дешевого армянского коньяка... фу! Да… иг¬рал ты спектакль превосходно, а говорят, что ре-жиссеры – плохие артисты... ах, да!.. я забыла -- ты ведь не режиссер, значит все правильно: ты – первоклассный артист! Но не на сцене, а в жизни, в твоей легко прожитой звонкой жизни, где ты в предлагаемых обстоятельствах играешь кого хочешь, а всё вокруг – декорация, и я в том числе для тебя только декорация, любой живой человек для тебя – декора¬ция, бутафория, а ты – герой. Ты, герой, живешь в своих предлагаемых обстоятельствах, живешь и играешь как хочешь и что хочешь! Можешь об¬ругать, обсмеять, поучать, а то и выплеснуть в лицо дешевенький конь¬як! Запросто! Вот так! А захотел – и я для тебя уже не декорация, а зритель, который обязан смеяться, плакать и аплодировать. Что ж, иг¬рал ты великолепно! Слова твои звучали органично, без фальши, особенно эти: «И ты, стерва, с ними, артистами, заодно!» И это в ответ на мою просьбу, на мой совет еще любящего человека, друга, спутника жизни, жены, женщины: оставить на время режиссуру, найти применение своим организаторским способностям в другом месте, или поискать себя в чем-нибудь другом. Посоветовала! Ты меня за такой совет отблагодарил: выплеснул коньяк, коньяк из своего стакана мне пря¬мо в лицо... Спасибо... По-твоему, я должна была сказать: «Ты – самый хороший! Ты – талантливый! Ты – пока неоткрытая планета!» Да?! Странно, но чело¬век будет делать всё: носить какие угодно маски, унижаться будет, самообольщаться, но увидеть себя таким, какой есть на самом деле, – не дай бог! что ты! – чтобы только признали его таким, каким он хочет себя видеть; и даже если он будет бит, будет взят в плен, будет искалечен и побежден, – все рав¬но не признает своего поражения и обвинит всех и вся, но только не себя. Да¬же тогда, когда будет смотреться ослом, дураком, монстром, и когда все пальцем на него будут показывать, – нет! – ни за что не увидит себя таким, каким он есть на самом деле, а будет изображать из себя несчастного, белой вороной назо¬вёт себя, на виселицу пойдёт, человека убьёт, или сам себя жизни лишит, но не признается, не захочет увидеть в зеркале свое истинное лицо. Уж очень хо-чется верить в иллюзию, хочется самообманываться и быть обманутым! Зачем?! Ну скажи себе, что спектакль провалился, признайся себе в этом, выбрось дурное из головы, начни новую жизнь, не цепляйся за глупые фантазии, умой лицо, пойди по другой дороге, пошагай! шире шаг! бодро! весело! у тебя много сил! ты мо¬лодой еще! начни заново! ты же – везунчик! ты же... ты же... ты же хрен холё¬ный! хрен! А все страх! страх!.. боязнь разрушить иллюзию, выстроенную в голове замысловатую конструкцию! Страх увидеть себя таким, какой ты есть!.. Ты испугался, не дождался поклона, улизнул как мошенник, убежал как шкодли¬вый кот, перданул и ретировался – исчез, скрылся, растворился, как шипучий аспирин–«yпca» в стакане... А я бегаю, ищу тебя: «Ay! ay! Люди! Пропал режис¬сёр! Помогите!» – Тишина... Где ты? Ну где же ты? О, Господи! И я по подвалам, по ночным клубам, по кафе и ресторанам, по всем «забегаловкам» пошла... Из¬мождённая и испуганная... испуганная и измождённая... и как сумасшедшая заглядываю в каждое пьяное лицо – везде тебя высматриваю. Я вся промокшая, обесси¬ленная, на лице театральный грим, – точно юродивая! – ха-ха! пугаю прохожих и посетителей ресторанов тихого провинциального городка. Да, промозглый ветер… мокрый асфальт… растрепанные волосы… размазанный по лицу грим… сломанные каб¬луки… и в голове – ничего, кроме «где ты?» А ты... ха-ха!.. затаился в гости¬ничном номере и не поднимал трубку... вероятно, сидел и ждал меня, верного зрителя. Сидел и ждал зрителя. Ты уже приготовил реквизит: порошок-яд (потом выяснилось, что это была то ли обыкновенная питьевая сода, то ли сахарная пудра). Тебе нужна была публика! Тебе, вероятно, хотелось, чтобы я пришла не одна, а со всей труппой. Тебе хотелось бы слез и страданий, и мольбы: «Не надо смерти! Мы любим тебя! Ты – великий! Ты – Николай Васильевич!» И все бы благополучно завершилось. Но я пришла одна, с администратором гостиницы, бедной испуганной женщиной, кото¬рая дрожащими руками, запасным ключом, открыла дверь этого злосчастного девятьсот восьмого номера. Вошла и слышу стоны в ванной комнате: «Уйдите все!» (Как будто бы нас было много!) «Оставьте нас вдвоем! Я хочу проститься со своей женой!» О, бедная администраторша, старая больная женщина! Не надо приглашать на спектакли старых больных людей. Они ведь могут умереть по-настоящему. Но тебе наплевать на других! У тебя – премьера! Трагедия! А кто слабонервный, больной – покиньте зал! «Я прошу всех – уйдите! Я хочу проститься с женой!» Бедная женщина упол-зала медленно по гостиничному, длинному коридору. А ты истошно вопил: «Всё! Мне – конец! Я ухожу из этой жизни! Меня уже нет! Это они во всем виноваты! Я докажу, что они не правы! Они еще пожалеют обо мне! Пожалеют, но будет уже поздно!» Сейчас мне смешно, а тогда: «Все! Мне – конец!» И во рту бело от порошка, и ты размахиваешь руками и бьешься головой о стенку, и белая ядовитая пыль лежит на волосах и бороде. Ты жалок и одинок. И не слышишь меня, а я на коленях, цепляюсь за тебя руками и кричу «не надо!», «прошу тебя!», «я тебя умоляю!» И рыданья и слезы рекой… И ты сжалился надо мной. Изобразил рвоту, реалистично блеванул... и – затих. Молчала и я. Антракт. Потом на¬чалось второе действие – второй акт самоубийства. Ты вскочил на подоконник и собрался сыграть затяжной прыжок режиссера без парашюта с девятого этажа. Потом застыл, обернулся, с недоумением посмотрел на меня. Почему молчание? Почему нет зрительской реакции? Я сидела на полу с закрытыми глазами и молчала... Ты спрыгнул с окна на пол, налил в стакан коньяк, посмотрел и с ненавистью выплеснул мне в лицо. Ты – жалкий трус! Мне надоело все! Я рада… (Как заклинание.) О, если б ты знал, как я рада, что не вижу тебя! О, если б ты знал, как я рада, что не вижу тебя! О, если б ты знал, как я рада, что не вижу тебя! (Плачет; пауза; читает.)
   Я не любви твоей прошу.
   Она теперь в надежном месте...
   Поверь, что я твоей невесте
   Ревнивых писем не пишу.
   Но мудрые прими советы:
   Дай ей читать мои стихи,
   Дай ей хранишь мои портреты –
   Ведь так любезны женихи!
   А этим дурочкам нужней
   Сознанье полное победы,
   Чем дружбы светлые беседы
   И память первых нежных дней...
   Когда же счастия гроши
   Ты проживешь с подругой милой
   И для пресыщенной души
   Все станет сразу так постыло –
   В мою торжественную ночь
   Не приходи. Тебя не знаю.
   И чем могла б тебе помочь?
   От счастья я не исцеляю.

   Звонок телефона.

   (Поднимает трубку.) Да. Доброе утро. (Выслушивает.) Господи, какой волк? (Выслушивает.) А-а! Ой, как вы меня напугали! Я в самом деле подумала, что со MHOЙ разговаривает волк, ха, ха, да, да, представляете: поднимаю как ни в чем не бывало трубку, мне говорят «доброе утро», я тоже здороваюсь и вдруг с ходу говорят, что это, мол, волк, что с вами разговаривает – волк! Конечно, я испугалась, любой бы испугался, если бы ему позвонил волк… Так вы – волк, ха-ха! (Выслушивает.) Нога? Откуда вы знаете, что она болит, впрочем, нет, она у меня не болит, т. е. уже не болит. (Слушает.) Вчера? Вчера вы мне наступили на ногу? Боже, как смешно. Я забыла. Да не беспокойтесь, все в порядке. Нога моя в полном порядке. Правда, утром болела, но это оттого, что наш режиссер меня вчера перегрузил. Я, не привыкшая ходить на каблуках, целую репетицию проходила его гениальные мизансцены на этих каблуках, и в конце концов один каблук не выдержал и, – хрусь! – сломался, а моя нога… вечно эта правая нога! Но слава богу – не серьёзно. (Выслушивает.) На левую?! Вы наступили мне на левую?! Ха-ха-ха! Значит у меня обе ноги вышли из строя! Да нет! Что вы, молодой че¬ловек, у меня всё в порядке, не беспокойтесь, мы будем танцевать как и танцевали, не переживайте, тем более, что только в следующие выходные наши выступления (Выслушивает.) Нет, спасибо, я боюсь гу¬лять но ночам. (Выслушивает.) Спасибо, но всё равно боюсь. Да. Всего хороше¬го! Ой, я все время забываю вам сказать: спасибо вам за апельсины! Я очень люблю апельсины! Господи, вы мне уже полгода дарите апельсины, каждый раз оставляете после моего спектакля на моем гримерном столике апельсин – спасибо! Дарите и молчите… кстати, а это вы мне их дарите?.. (Слушает.) А почему вы молчали? Я полагала, что мне дарят зрители... спасибо... это так приятно!.. але!.. вы меня слышите?.. Але! (В надежде услышать.) Але! Говорите!.. Тишина... (Бросает трубку; пауза.) Да. Заботливый мальчик. Любопытный мальчик. Наверное, добрый. Да, хороший мальчик. А что ты по¬думала?.. Что этот молодой человек… ай! и не думай об этом! Об этом и не думай! (Подходит к окну.) Скоро Рождество. Новый Год. Почему Новый Год и Рождество – зимой? Мне, кажется, что это не правильно. Как и не пра¬вильно в Новый Год и в Рождество смех, веселье, хохот, пляски, танцы… а может я не правильно думаю?.. Новый год только родился… так зачем его оглушать шумом, грохотом и выстрелами… хохотом, криком… зима спящая, застывшая природа как бы тебе говорит, чтобы ты ее осмотрел, ощутил свое присутствие в ней, растворился в ней, – заново родился, каждый год родился, снова, С-НОВА, С-НОВА. Я помню, когда была еще маленькой, мне никак не хотелось веселиться на новогодней елке. Все бегали, пели песни, кричали, прыгали, а я смотрела на красивую елку и – плакала. Плакала! Но плакала я-то от шума, от ненужного возле такой кра¬сивой елки шума. Это потом меня уже приучили, показали как надо себя вес¬ти на елке. И если б не было на новогодней елке костюмов, то мне бы¬ло бы грустно от такого празднества, а так хорошо, что на елке, на новогодней елке, все одеваются в костюмы. Я помню как ждала я Нового Года! Чтобы одеться в костюм, чтобы стать другой, не собой… Я вижу себя в этом костюме... (В образе той девочки, которую она помнит.) Именно сегодня, ля-ля-ля! именно в этот день я буду… ля-ля-ля!.. Царевной! (Примеривает платье.) Я представляю, как все залюбуются, как все восхитят¬ся, когда увидят меня в этом платье. Зажмурятся глаза у них от такого красивого платья, а могут и даже ослепнуть от его сияния и блеска. (Нюхает платье.) А, как пахнет! Какими только духами оно не пахнет! Ай, голова закружилась даже! В одном этом платье несколько платьев! Из разных платьев пришлось сшить мое платье! Сколько их по¬шло? Так: два тетиных, одно соседкиное и... маминых тоже два. Значит всех – пять! Ха! ай-яй-яй! это в моем одном пять платьев вошло! Конечно, чем больше истратить платьев – тем больше оно пышное будет. А просто так пышное платье не получится. А какая Царевна будет ходить не в пышном платье! А-а, еще мы тюлевую занавеску раскроили, она просвечивается, видите! (Берет ко¬рону.) А какая корона! Настоящая! Корону в пакетик! Осторожненько, а то могут «бриллианты» осыпаться, хотя я вроде бы хорошо клеем поприклеивала. Специальным клеем, купленным в магазине для склеивания всякого-всего из бумаги, картона и даже стекла! Это же не картошкой варе¬ной клеить, что чуть-чуть подержится, мизинцем дотронешься и все отвалиться. Это все крепко-накрепко! Мне хоровод водить надо и много танцевать, потом защита масок, потом опять хоровод – должно же быть все прочно, не просто тяп-ляп… А то наденешь костюм, пройдешь один разочек вок¬руг елки и смотришь: там что-то разорвалось, потому что оно бумажное, а там что-то вообще потерялось, потому что было плохо приклеено, – ну разве это новогодний костюм, где все на скорую руку сделано, просто тяп да ляп?! (Поет веселенькую песенку.) Хорошо, что мокрого снега нет, – везде подмерзло; не люблю, когда ветер и мокрый снег, – заболеть можно. Хрум, хрум, хрум! Люблю пробежаться по тонкому льду! Ах, пробежаться бы по нему, раскалывая его на мелкие стекляшки! А если лед не трескается, – разбежаться и проехать хоть чуть-чуть... Отпус¬ти мою руку, мамочка, я побегу, побегу по тонкой ледяной корочке! ах, как хочется прокатиться!.. Ты иди, мамочка, я догоню тебя, я догоню-ю-ю! я только туда – и обратно! Не бойся, я буду очень осторожна, а то еще споткнусь – коленку чего доброго рассеку... ну что это за Царевна с расцарапанным коленом, разбитым носом! Ой! Ха-ха! Смех! Как настоящая разбойница! Разве Царевны бывают расцарапанными? У них на руках, на ногах и везде – ни одной царапиночки нет. Они – неженки. Их нежат и холят. Откуда тогда могут у них быть царапины! Они даже спят на пуховых перинах! Так что будет у меня хоть одна царапинка, – все! – никто не поверит, что я – Царевна. Так что надо идти спокойно. Все. Иду тихонько-тихонько, спокойно-спокойно, внимательно-внимательно, ножки подымаю высоко-высоко – только и думаю, чтобы не упасть и не расцарапаться. Мамочка, посмотри: ступаю величаво, как Царевна, точь-в-точь Царевна! Фу, жарко! Ты мне, мама, два свитера надела: один с «горлом», а другой – без «горла». Фу, аж вся потом вспотела! Ой, жарко! А еще и шуба теплая – совсем запарилась! Как хочется пить! А лед как леденец! Вот так бы и откусила кусочек, откусила бы и съела! Точно как леденец! Лед, ледик, леденец!.. Лед, ледик, леденец!.. (Выходит из образа той девочки.) Боже, как одиноко в мире взрослых людей! Почему ребенку надо было так долго мучиться, чтоб доказать и сохранить свое Я, неповторимое Я? Да. У ребенка чувства собственного достоинства больше, чем у взрослого, почему-то ребенок больше кричит, что он – Человек; у него сильнее жажда признания, он больше ощущает себя Человеком, у него больше Я, он свободнее говорит: «Посмотри на мое Я! Поинтересуйтесь моим Я! Оно не такое как ваше, оно другое, может и даже лучше, чем ваше! Вы даже можете взять для себя что-нибудь из моего Я и я могу взять что-нибудь из вашего!» И это сильное желание покорить! Зачем? Зачем ему это нужно? Чтобы услышать: «Ты – есть! Ты – существуешь! И ты единственный такой существуешь!» Но как легко потерять свое Я, как легко обмануться, что оно у тебя есть, что оно у тебя твое, а не чужое! Как легко потерять желание, чтобы оно у тебя было! Ах, как страшно его лишиться! И горе тем, кто его лишился! И страдание тем, кто живет возле таких людей! Потому что, тут как тут, появля-ется власть, появляется это противное слово «покорять», вырастает желание управлять другими, кого-то учить, командовать, вести по жизни, владеть, указывать, т.е. властвовать, чтоб ощущать Я, ко¬торого нет. Так и актер (плохой актер, без своего Я) заряжается властью и подчиняет зрителя, подчиняет ради покорить, не важно как – мельтешней по сцене, громким голосом, красивой прической, высоким ростом, дешевыми трюками, и даже готов снять штаны и пробежать с голой задницей, – лишь бы взять внимание зрителя, подчинить его, покорить его. Я откры¬ла, я давно для себя открыла, что плохой актер хочет владеть зрителем, подчинить его, а истинный актер – беседует с ним. Это так! Так! Так! Именно так! (Пауза.) Философ. В школе я хотела сыграть не только Офелию, но и Гамлета, потому что Гамлет не только муж¬чина, но он – честь, совесть, правда, справедливость, ум, Дух, мужество, всё, что есть и должно быть в каждом человеке, не важно, мужчина он, или женщина. Гамлет... Гамлет... (Играет Гамлета… … уходит в образе Гамлета.)

   З а н а в е с


   ЧАСТЬ ВТОРАЯ

   Комната А к т р и с ы. А к т р и с а у окна.

   А к т р и с а (смотрит в окно и декламирует).
   Рисовальные черные доски.
   Как жестоки они и плоски.
   Я рисую свой мир мелом
   И себя в нем клоуном белым.
   Белый клоун смеется и плачет,
   Перед смертью он весело скачет...
   И скрывают наряды потешные
   Его горькую грусть безутешную.

   Звонок домофона.

   (Поднимает трубку.) Да. (Выслушивает.) Простите, а с кем я разговариваю? Чего вы молчите? (Выслушивает.) Какие цветы? (Слушает.) Ха-ха, с чего вы взяли, что желтые розы – это мои любимые цветы? (Кокетничая.) У меня нет любимых цветов... во всяком случае, желтые розы – не мои любимые цветы. (Серьезно.) И вообще: у меня нет денег на подобные покупки. Я – актриса. (Вешает трубку.) Уже по домам товар разносят! Цветы… Заполонили все улицы цветами. Это хорошо! Но их ведь надо покупать... за них надо деньги платить!.. Нет, цветы не должны продаваться их должны раздавать, дарить! (Изображает продавщицу цветов.) Пожалуйста! Берите! (Хохочет над своим легкомыслием.) Нет, пусть лучше завянут, сгниют, – но бесплатно ни-ни. Только за деньги! Сейчас для людей деньги – это и жизнь, и секс, и вера, и любовь. Все вместе, т.е. ничего этого у них нет – одни деньги, жизнь – деньги, секс – деньги, любовь – тоже деньги. Желтые розы… Как я люблю желтые розы! Это мои любимые цветы! (Вдруг.) Откуда этот человек знает, что мои любимые цветы – желтые розы? (Капризничая.) Как я хочу цветы! Я не могу без цветов! Но и не могу позволить себе такую роскошь! Хреновая жизнь! Ух, это нищенская зарплата!.. Ну как тут не злиться! Ну как в такой ситуации быть доброй! И никто в этом городе не додумается преподнести актрисе, великолеп¬ной актрисе, заслуженной артистке, букет ее любимых цветов! Бедная актриса!

   Звонок домофона.

   (Поднимает трубку.) Да. Опять вы?. О, господи! Послушай, дорогой мой, я вам русским языком говорю, что я – актриса, нищая актриса, моя зарплата равна цене вашего букета роз… у меня нет денег… нет… понимаете?! Или вы вор под видом продавца? Если это так, то я заранее хочу вам сообщить, что у меня вам нечего взять… нечего… разве что два мешка макулатуры, но нет! это – соседу! Так что, извините, го¬сподин вор, я вам помочь ничем не смогу! Что? (Выслушивает.) Ну что вы, дорогой мой! Мне ваших цветов не надо! Мне такие подарки не нужны! (Выслушивает.) Ха-ха, точно вы надумали ме¬ня обокрасть! Ха-ха-ха! Вы мне не верите? Вы не верите, что я всего лишь актриса! Вы не знаете нашего брата?! Гол как сокол! (Выслушивает.) Ей богу, вы себя как-то странно ведете, в коллеги уже записались. Что, артисты уже стали торговать цветами? (Выслушивает.) Ну, хорошо, передавайте! Но ни¬каких хитростей, цветы оставьте и... и сразу выходите – я свою дверь вам все равно не открою! А вместе с цветами вы мне бомбу не подарите? Коллега? Хa-ха-ха! Это – шутка! (Открывает дверь в подъезд.) А вдруг действительно рванет! Все может быть! Мало ли что? (Посмотрела в глазок.) Господи! Почему я так плохо ду¬маю о людях? (Опять смотрит в глазок.) Ушел…(Собирается открыть дверь, чтобы выйти.) Нет, боюсь! Ну и трусиха! (Открывает двери; выходит; появляется с цветами.)

   Записка.

   (Читает записку; бежит к окну; кричит.) Мальчик, Мальчик! Подожди, пожалуйста! Это ты только что передал мне цве¬ты?! Ты, да?! Да, это я у тебя спрашиваю! Букет желтых роз!.. на порог… перед дверью! Кто нанял тебя? Кто просил передать мне цветы? Отвечай, негодный мальчишка! Тогда знаешь что? Передай тому человеку, который тебя нанял, вот что: если у него име¬ются руки и ноги – пусть он это сделает сам! (Бросает цветы в окно.) Сейчас же, сию минуту! Пусть такие подарки передает сам, лично! Давай, давай, ше¬велись! Не смотри на меня так, ничего во мне странного нет! С цветами ни¬чего не случилось? Хорошо. Отнеси букет человеку, который тебя послал! Я заплачу тебе, шевелись! Вот так, иди… и быстренько! (Уходит от окна.) У него свой язык и свои руки имеются! (Пауза; вдруг.) Xa-xa-xa! Перепугала, мальчика! (Читает записку; говорит.) Ха-ха! Ха-ха-ха! Ей богу, я – дикарка! Ха-ха! «Иди и скажи ему: пусть подарит букет сам лично!» Ха-ха-ха! Влюбился. А я – цветы в окно!.. Ничего, если любит… и не один раз объяснится... если любит. (Испугавшись.) Боже упаси!.. (Но...) А что? Пусть любит... если он любит. (Резко.) Нет! Нет, нет, нет! Посмотри на себя в зеркало! Ты забыла кто там? Посмотри-посмотри, хорошенько взгля¬ни не нее!.. Вспомни, сколько тебе лет! Тебе – сорок семь! Сорок семь! Тебе уже ничего не светит! Ничего! Хм, влюбились в тебя! Сказки! Смех! Срам! В каком месте родилась такая мысль! Додуматься до такого! Ему – наверное, двадцать пять, тебе – сорок семь, ха-ха! Да, интересная у тебя судьба, очень интересная. (Вдруг.) Ты – рада? (Отчитыва¬ет.) Дорогая моя, ты – эгоистка! Бесстыдница! Как ты могла обра¬доваться этому?! Захотелось схватить и проглотить моло¬дое, здоровое, красивое... Оставь эти мысли и не думай больше об этом! Ну, допустим, он тебя любит, тебе он тоже нравится (почему бы нет! – молодой, талантливый, обаятельный!..) и что? Что потом?! Что потом через десять, пятнадцать лет? У тебя есть воображение? (Что-то вспомнила, рассмеялась, хохочет долго.) Одна актриса во время очередных гастролей, ха-ха!.. массажировала свою грудь, хе-хе!.. Чтобы как можно дольше сохранить эти прелести для своего молоденького мужа, чтобы он ее, не дай бог, не бросил. Мы ей посоветовали не мучиться, а сделать себе силиконовые груди. Она поставила себе силикон, а он все равно ее бросил. Глупо жить с мальчиком, который только и шмыгает глазами по молоденьким (а это и правильно! это естественно!), глупо жить и бояться, что он сбежит от тебя, бросит, но при этом активно и упорно массажировать и массажировать под одеялом свою грудь, массажировать и надеяться, что этот юный кролик отдаст предпочтение твоей груди, силиконовой, а не молодой, налитой и свежей. Все должно быть естественно и нормально, а не наоборот. А ведь хочется же чего-то большого, чистого, светлого, молодого!…(Пауза.) Да, надоело лето. Я уже забыла, какая зима. (Пауза.) Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде…

   Пауза. Пауза. Пауза.

   (Вдруг.) В Москву! В Москву! В Москву! Только в Москву! Лучше Москвы нет ничего на свете! (Собирает чемодан.) Едем! Едем туда, откуда прие¬хали! Ха-ха! Возвращение блудного сына! Да, в Москву! Сегодня же! Сей¬час же! А то похоронила себя здесь, заживо закопала! Нет! В Москву! Хватит! И так двадцать лет коту под хвост! Я больше чем уверена, что смогу найти для себя место в театре! Я найду его! Меня возьмут в любой театр! Еще как возьмут! Любому режиссеру нужна такая как я! Ещё бы! Сколько сил! Сколько энергии! Какой талант! И не важно, что мне за сорок, – плевать! Это ничего не значит! Меня возьмёт любой режиссер! Я все могу сыграть! Все! Я все могу, я все умею, я – готова! Решила: еду! (Набирает номер телефона.) Добрый вечер! Скажите, пожалуй¬ста, когда идет ближайший поезд на Москву, и... простите, сколько стоит билет в плацкартном вагоне? (Выслушивает.) Спасибо. (Кладет трубку.) Еду. (Считает деньги, собирается.) Утром буду в Москве! (Кричит в радости.) Еду! (Набирает номер телефона.) Здравствуйте, девушка, мне, по-жалуйста, такси… срочно… сейчас... (Выслушивает.) На железнодорожный вокзал. (Выслушивает.) К московскому... и я бы хотела еще купить билет. (Выслушивает.) Ага. Хорошо. Спасибо. (Кладет трубку, одевается.) Представ¬ляю: какие они рожи скроят, когда узнают, что я уже не работаю у них, а ра¬ботаю в Москве... в театре… Хм, они думают… у!.. эти хари!.. что я буду догнивать здесь, что буду ходить перед ними на цырлах, по струнке стоять, ползать на коленях до пенсии! – нет! Дудки! Я – актриса! Актеры в театрах не служат. они живут, они «сго¬рают», они умирают на сцене! Они, актеры, если стоит перед ними выбор: сыграть и умереть, или жить, – они выбирают первое, во имя «игры» и никому этого не понять, может даже и им самим, но они идут на сцену и играют, и играют потому, что не могут не играть, и играют потому, что они уверены, что должны только играть, что созданы для игры, хотя знают, что погибнут там на сцене… Да, да, мы смертники… (Хохочет; пауза;. в образе Жанны. Д' Арк.)…… (Вышла из образа.)

   Звонок телефона.

   (Поднимает трубку.) Да. (Выслушивает.) Нет, девушка, никакое такси я не вызывала! (Выслушивает.) Да, у меня такой номер, но такси я не вызывала. (Выслушивает.) Нет–нет, девушка! На вокзал?! Боже упаси! С чего это я поеду ночью на вокзал! Оставьте меня в покое, пожалуйста! Вы ошиблись номером! Извините! (Кладет трубку.) Такси! Боже мой! (Обращает внимание на чемодан.)

   Вещи в чемодане. Дикий хохот.

   (Подходит к окну.) Уехало... (Машет рукой.) Прощай, Москва! (Смеется.) Да. «Никакое такси я не вызывала!» Прощай, Москва! (Шутя.) Может эдак через двадцать – тридцать лет уеду. (Пауза.) Там люди такие как и здесь, воздух такой же, и дома такие же, и погода такая же. Если все такое – так зачем же ехать! Я вижу здесь все так, как и там могла бы видеть, вдыхаю воздух через этот нос, именно через вот этот, не через какой-нибудь дру¬гой... мои ноги стоят на этой земле. Я и здесь читаю монолог так, как и там могла бы его читать, в Москве. Я и там такая буду, как и здесь! У меня ни¬чего не поменяется. И я не буду замечать Москвы, когда буду жить в ней. Так зачем же я еду в Москву?! Я не отсюда бегу – я бегу от себя! (Пауза; подходит к столу, наливает себе рюмку и выпивает.)

   Пауза.

   (Опять наливает себе рюмку и выпивает.)

   Пауза.

   (Опять наливает себе рюмку и выпивает.) Мой родной и любимый театр, пожизненный театр... он – здесь... тут. Театр он везде театр; театр он и в Африке театр... на острове и в джунглях (хохочет)... Если я его люблю – я буду везде играть. (Хохочет.) И даже на межпланетной станции... (Наливает и выпивает.) И в винном погребе. (Истеричный хохот.) Потому что я его люблю. (Манекену.) А ты любишь его?! А я люблю! Я люблю как... (пускает слезу) о, очень сильно!.. как мой партнер со вставной челюстью. (Вздыхает.) Как он любил!.. Вот так я тоже! (Самозабвенно.) Как он любил!.. Как он играл страстно, экспрессивно, так играл, что не замечал, как выпадала изо рта его искусственная челюсть! Вот как он любил! Я тоже хочу так любить как он! (Манекену.) А ты не любишь, я знаю. А я люблю. (Выпивает.) Как я люблю театр! ... (....... Белинский.......) (Подходит к манекену.) А почему ты так не любишь? а? Ведь я же люблю. Ну почему бы нам не любить его вместе? а? (По-дружески.) Знаешь, мне кажется, что ты кресло свое любишь. Кресло. Да. Кресло режиссера. А больше ничего. Потому тебе и нечего сказать о жизни. Если ничего не любишь – то и нечего сказать. Просто. А если нечего ска¬зать – то и жизни как таковой нету. У тебя нет жизни. А знаешь еще что? Не знаешь? Знаешь, ты знаешь, ты это знаешь: ты украл мою жизнь и мой талант и: ни себе – ни мне!

   Вдруг.

   (Орет в истерике.) Вор! Мошенник! Не могу тебя видеть! Я убью тебя! И правильно сделаю! (Хватает ножницы, бьет им манекен.) Вот тебе! Вот тебе! Полу¬чай! Получай! Ты заслужил это! Да! Ты этого достоин! Ничего другого, только этого достоин! (Бросает ножницы.)

   Пауза.

   Что же я сделала? Распотрошила бедному живот! О, Боже мой! Господи, прости меня! Господи, прости, что я его так, прости меня, Господи!.. Я не хотела этого! (Плачет.)

   А к т р и с а представила суд. И судят ее. В роли Судьи, Проку¬рора, Адвоката – она. Судит себя она. Да, она сама себя судит.

   Господа! Уважаемые господа! Только что великая актриса стала убийцей из-за бездарности этого человека. Она стала – убийцей. Был бы этот бездарный человек талантлив – он был бы жив и, конечно, не было бы никакого убийцы, а значит и убийства! Все было бы хорошо. А была бы актриса бездарной – тоже не было бы убийства! Она бы никого не убивала, она спокойно бы ходила в театр, играла бы как умела, приходила бы домой, варила бы гороховый суп или макароны, жарила бы котлеты, нянчила и холила бы своих детей, т. е. шла бы жизнь своим чередом, а значит актриса жила бы душа в душу вот с этим бездыханным телом, стало быть тру¬пом... стоп! господа! да и трупа не было бы! Было бы все хорошо! Все было бы хорошо! Не было бы крика, не было бы слез, не было бы истерического смеха, – ничего не было бы!.. и театра как такового не было бы!.. Там бы¬ла бы пустота! А ведь в театре должен быть театр, должна быть жизнь, долж¬но же быть движение (в природе все движется!), значит кто-то из них дол¬жен быть талантом или бездарем: если актриса была бы бездарна, режиссер – талантлив, то... ха-ха! он ее бы убил, или она бы его... «съела», чтобы он не заставлял ее работать. Здесь убийство и канибализм, опять здесь прес¬тупление! Опять не то! Опять, господа, убийство! Опять нельзя обойтись без крови. Тупик! Что делать? Что, господа? Что? А-а! Вот! Дайте, уважаемые, те¬атру талантливого режиссера и дайте ему такую же актрису! (Самодовольно.) Они перестанут биться! Это простая истина, это же так просто, это все дети знают, это в школе проходили, это нам, господа, снится, об этом все меч¬тают, об этом великие писатели пишут, об этом в сказках сказано. Но сказ¬ка – сказкой, а здесь – жизнь и... лежит труп... Пусть этот труп бездар¬ный, с животом, без живота, лысый, беззубый, плюгавый и пр., но он – че¬ловек. Он – человек, господа! Он только что ходил, пил, плевался, дышал, даже если и портил воздух, то что? Не твое дело, не твой воздух! Он ел, пил, сморкался, а ты его ножом! Нет! Ты не имела никакого права ре¬шать, ты не имела права убивать! Слышишь?! Ты меня слышишь?! Кто тебе дал право отнимать у него воздух, жизнь?! Ты убила его! Ты – убийца! Ты не актриса, а – убийца! Ты его убила и убила садистически! Извращенка! Да, господа, никакая она не актриса, она – извращенка! (Садистически.) Послушай, извращенка, за что ты его так, за что, его бедного?! За что?! За то, что он не может видеть кто ты?! За то, что он, бедняга, слеп?! Разве он виновен в этом! Разве он виновен, что он – бездарный! Но... допустим, он знает, что сидит не на своем месте, но почему ты должна указывать ему мес¬то? Допустим, он тебя игнорирует, ну, не видит тебя как талантливую актрису, но ведь это его право! Он имеет право не видеть! Так зачем ты берешь и уби¬ваешь его? Хочешь доказать, что ты права? Кому? Ему? Ха-ха! Простите, гос¬пода. Разве сможет он в таком состоянии это понять? Нет! Труп понять не может! Если этот труп был живой и не понимал этого, то сейчас – тем более! Так кому ты хотела доказать, что ты права? Ты через убийство доказала бессмысленность своих действий. Ты остановила не только его, но, прежде всего, свое движение. Ты поставила точку в своем развитии. Убив его – ты стала убийцей, убив его – ты убила себя. Ты себя убила! Его – нет, и тебя тоже нет. Все – пустота. Благодарю вас, господа.

   Пауза.

   Почему ты не ушла из театра? Да, ушла бы из театра! Ты же великая актриса! Поищи театр получше, другой! (Пауза.) Почему ты не уехала в Москву? а? Амилия Иманович и та в Москве! А Иванов, Петров, Сидоров? а? Вилкин, Тарелкин, Ложкин? А Горшков? Они все в Москве! Они – в Москве! Как-то же они работают, как-то же крутятся, как-то же ищут се-бя! А ты? У!.. преступница! И не утешай себя, что у них ничего путного не сложилось, словом, там то же, что и здесь! Не утешай! Это их судьба, это их дело, это их проблемы! Они в Москве, а значит и пробуют себя! А ты?! Здесь! И не критикуй, что для Москвы им не хватает ни таланта, ни способностей, но все же: они как-то вырвались, они как-то смогли, они что-то сделали, они что-то совершили, они отважились сделать прыжок, а для этого нужна храбрость, отвага… (Возражает.) Хм, отвага! Это – глупость, слепота, заблуждение… (Прерывает возражение.) Не смей говорить, что они бездарные, не тебе оценивать их, ты даже не сделала того, что они сделали! Великая актриса!.. Амилия Иманович! Ха-ха, ты такая же Иманович! Ты такая же Вилкин и Ложкин! Ха, ха, ты такая же Косых, Хромых и Босых!

   Суд закончился.

   (Поднимает манекен, ставит его на место.) Как я тебя! Совсем искалечила! Я напишу заявление об уходе! Я давно думала об этом! Уйду и все! Уйду, наконец-то, из этого театра! Уйду! – в котором отпахала более двадцати лет! Уйду куда глаза глядят! Мне надоело смотреть на здание этого театра. И слышать его название! Мое терпение лопнуло! Каждый раз, когда вижу порог этого театра, – у меня перекашивается ли¬цо и сдавливает в горле! и... эта ручка!.. ручка входной двери!.. у!.. эта медная ручка, эта чертовая ручка… невезучая ручка, холодная ручка! Ручка, из-за которой я потеряла все! Все, чем жила сорок лет! Бесовская ручка! Она отняла у меня Веру, Надежду, Любовь, – всю жизнь! (Пауза; берет лист бумаги, ручку.) Это безумие – просидеть двадцать лет и не сделать хоть шаг вперед! Крохотный шажок! (Пишет.) Это же так легко! (Пишет.) Просто шаг – и все! (Пишет.) «…уволить меня по собственному жела...» По какому собственному?! Нет!

   Лист скомкан. Летит в мусорную корзину.

   (Пишет.) «... прошу уволить меня из театра, т. к. я считаю, что наш театр – это не театр, а...» Нет!

   Лист летит в мусорную корзину.

   (Пишет.) «... исключить меня из состава труппы…» Нет! Почему это ис¬ключить? Лучше так: «…прошу отстранить меня от всех репетиций, т. к. я не могу работать с непрофессиональным режиссером...», нет! не годиться!

   Листы летят в мусорную корзину: один за другим.

   (Ходит и обдумывает текст своего заявления.) Прошу считаться со мной и… нет! Прошу… нет! я не желаю... тоже нет! (Придумав.) Значит: директору такого-то театра, от такой-то актрисы... Заявление! Я требую немедленно исполнить мои условия! Двоеточие! Первое. Точка. Работать только с высо¬копрофессиональными режиссерами. Точка! Второе. Тоже точка! Создать в кротчайший срок свою репертуарную политику, отличающуюся от других театров, т. е. театр должен иметь свое лицо, потому что когда читаешь афишу нашего театра, то возникает вопрос «где это я уже такое видел?» и такое чувство, что где-то я уже это читал (философствует демагоги¬чески), а когда смотришь спектакли нашего театра, то внутри у тебя какое-то отвращение и кажется, что все это где-то уже было и кто-то так уже ставил. Да, надо иметь свое лицо. А то наш театр не имеет своего лица. Надо как-то собраться всем вместе, сесть и поду¬мать: когда прекратиться безыдейность нашего театра? Серьезно подумать! А то как это так... без идеи, без лица! Так. Третье. Точка. Административные проблемы! До каких пор в нашем театре будут эти административные проблемы! До каких пор! Никак не поставлена административная ра¬бота! Абсолютно! Работа бухгалтерии, постановочных цехов, пошивочных... Да что цеха! Склады! Как и где хранится наша декорация! Господи! Ужас! Куда ни глянь – везде бардак! Везде большие прорехи! Сумасшедший дом! Гнать всех надо за это! Гнать! В шею! Ведь можно же по-хорошему! Ведь можно же по-другому! Другие же как-то... как-то... как-то же!.. Налаживают службы! Набирают профессиональных людей! А то наш главный администратор!.. Этот... проныра… хитрый жук!.. что он делает?!. не¬понятно какими делами он занимается! Чем он там ворочает?.. что он, вообще-то, в театре делает?.. этот воротила!.. этот пошляк!.. не может пройти мимо молоденькой актрисы, чтоб не ущипнуть ее за задницу!.. что он дела¬ет допоздна с молоденькими девочками в своем кабинете?.. у!.. старый хрен! гнать таких надо!.. творческий человек гибнет среди этого хаоса! Ему жить и работать невозможно! Невозможно! Так. И в связи с невыполнением моих условий, я – покидаю ваш театр. Число. Подпись. Вот так. Пойду к директору и положу свое заявление на стол. «Вот, – скажу, – мое заявление, читайте и не дай бог... не дай бог меня не послушаете – я... я... только попробуйте не послу¬шать меня!..»

   Как будто она в кабинете директора.

   – Читайте! Читайте! Сейчас же!
   --(Изображает директора.) Успокойтесь, сядьте, сядьте, я сказал… пожалуйста.
   -- Читайте! Вы – читайте!
   -- (Изображает директора.) Что это? Что это такое вы мне принесли?
   -- А вы вот возьмите и прочтите! Там все черным по белому!..
   --(Изображает директора.) Хорошо. Я потом прочитаю...
   -- Нет!!! Сейчас! Прямо сейчас!
   -- (Изображает директора.) Да? (Читает.) Да... ага... так... ну... хорошо... угу... (Ей.) Молодец! Все правильно! Да! Очень даже! Я с вами согласен. Да! У нас недостатков много, будем устранять.
   -- Когда?! Какого числа? Конкретно! Число, дата!
   -- (Изображает директора.) Все будет хорошо! Это же производство...
   -- Завод! Я требую немедленного исполнения моих условий! Сейчас же!
   -- ?!
   -- Для меня дорог каждый день, каждый час; каждая минута дорога!
   --(Изображает директора.) Хорошо! Я удовлетворю вашу просьбу. Сейчас. Сию минуту. (Читает.) «Заявление … так… так… прошу… в случае… так того-то… того-то… уволить меня…» (Говорит.) Так. Хорошо. Я удовлетворяю вашу просьбу! Я налагаю свою резолюцию. (Подписывает.) Вот. Спасибо. Всего вам хорошего.

   Безысходность.

   (Вздохнув.) Вот такая «ситуёвина»!.. Ничего я не могу сделать! Ничего! Я не в силах что-либо изменить! Не¬возможно! Ну, ничего не могу изменить! Не могу и все! Пусть будет так, как оно есть!.. Да, пусть будет оно так! В такой ситуации я и останусь!.. Останусь в такой, в какой и была! Буду сидеть и все! Всю жизнь вот так сидеть буду! Сидеть сиднем и ничего не делать… Потому что все равно ничего не смогу изменить... Ничего! Я – никто! Никто! Полный нуль! Тля! Соринка в этой жизни! Да и жизнь – ничто... Да, я – сорин¬ка, пылинка на ладони… вот так дунули на ладошку, – фу! – и нет ни¬чего, и даже как будто бы вообще ничего не было: ни меня, ни жизни – ничего не было!.. И все эти стремления, страдания, смех, слезы... ха, ха!.. все к чертовой матери! все в тартарары! их не было и все! (Пауза; вдруг разражается смехом, злым, язвительным смехом, отчасти досадным смехом; и потом...) «Что, мальчонка, свербит печенка, зудит се¬лезенка? Вспомнил своих читателей, пройдох и стяжателей, несчастных пенкоснимателей, и своих наборщиков, подстрекателей-наговорщиков, еретиков-заговорщиков, паршивых притворщиков? Ну, насмешил, змей-крокодил, так ублажил, так уморил, что я чуть в штаны не наложил! Тебе, легковерному человечку, печатному твоему словечку, печальному твоему сер¬дечку, поставлю для смеха поминальную свечку! Наврал, набрехал, язы¬ком натрепал, хвостом повилял, наплел, навонял. В ад пойдешь на му¬ки вящие, на страданья надлежащие за писанья негодящие. Все, что ты кропал, ненастоящее, все-то ведь чужое, завалящее.» (Пауза; грустно.) Мама, мамочка, мне больно. Если б ты знала, моя мамочка, как мне боль-но. И некому меня утешить, никому я здесь не нужна. Никому до меня нет дела. Да, вот так умру, – и никто даже не узнает, что я умерла. Нико¬му это не надо. Да, никто не будет знать, что я уже не живу. Действи¬тельно: буду здесь лежать бедная, и никому до меня не будет дела! Ни¬кому! Ни режиссер, ни директор, ни администратор, ни даже вахтер мне не позвонят и даже не полюбопытствуют, что случилось со мной. Наоборот; режиссер получит докладную записку, что я отсутствовала на репетиции, подумает: запила!.. и вместе с директором станут потирать ручонки, придумывать: как бы ее коленкой под зад из театра... с каким-нибудь скандальчиком... чтобы помнила всю жизнь... И все мои завистники и даже друзья станут шушукаться, сплетни разводить и советы давать: по статье ее!.. уволить, прогульщицу!.. многое себе позволяет!.. видали такую заслуженную!.. по статье и ... – на улицу! И даже помреж, не дождав¬шись моего ответа, быстро отменит вечерний спектакль и на следующий день, проклиная меня на чем свет стоит, в срочном порядке вместо меня введет дублершу; и ни у кого даже и мысли не возникнет, что бедной актрисы уже нет на этом свете, что она уже не дышит, что она ничего не чувствует, и что ее ножки больше не ступят на вашу сцену, что ее рука и нежные ее пальчики не СМОГУТ пожать вашу равнодушную руку, что лежит она здесь одна-одинешенька и некому даже попла¬кать над ней, что она ... (плачет.) Так, надо же что-то сделать, что¬бы подобное не случилось.... предупредить как-то!.. Какой-то знак по¬дать что ли! А-а! Надо записать на автоответчик: просьба не беспокоить, меня уже нет в живых... нет!.. так: я умерла сегодня ночью… Просьба похоронить там-то-там-то... стоп! а как они попадут в квартиру?!. А-а! Значит так: просьба похоронить там-то там-то… ключ находится... э-э.. в почтовом ящике. Так. Почтовый ящик легче взломать, чем входную дверь… Значит каждый вечер мне надо бросать ключ от квартиры в почтовый ящик. Проблематично. Даже умереть сложно. Ничего, сделаю дуб¬ликат, и завтра же! Так, еще надо купить автоответчик. Это недорого сто¬ит. Так, обязательно, срочно, и сегодня же!.. мало ли что ночью может случиться! А еще записку… Написать, что я ни на кого зла не держу, что я всех прощаю, что я была, вообще-то, добрая, что всех-всех любила, и на врагов я зла не держала... прожила свою жизнь скромно, что, в прин¬ципе, я не хотела умирать... что хотела жить да жить... но так случилось... (разревелась по-детски.) Не записку, а письмо... письмо надо написать... сегодня же... сейчас... И положить на видное место. (Са¬дится, пишет, написав несколько строчек, разражается смехом.) Письмо... автоответчик!.. Утром администратор звонит, а я сплю... а автоответ¬чик... ха-ха-ха!.. (смех и смех) ...они всем театром ко мне в кварти¬ру... ха-ха-ха!.. ... с венками!.. а я сонная: «В чем дело?!» Они – в обморок!.. Черная комедия! Эх, ты!.. Вот до чего доводит твое себя¬любие! Дофантазировалась! Довоображалась! «Обжалела» себя… «облюбила»… А-а! Вот оно что! Хочется быть кем-то! Надо быть кем-то! Хо¬чется быть, очень хочется быть кем-то, чтобы не видеть свою поки¬нутость, заброшенность, отчужденность, ненужность?!. Ха-ха! Чтобы по¬чувствовать свою значимость, непокинутость, нужность свою в своей сраной жизни!.. не хочется побыть одной… боишься… страх… а когда боишься, тогда и лезешь, лезешь во все и прешься везде... во все телеэкранное, газетное, чтоб увидеть себя, и всем пальцем показать: «Смотрите! Это – я!» И все посмотрят с изумлением на тебя, а ты им: «Ну как я?! Как я здесь?.. А?» И потом: «Я еще не только такая, я не кто-нибудь такая, я же вы все знаете... ха-ха!.. Ого-го-о!.. и у меня есть... у меня есть… О!.. а ведь меня еще знают и я знакома с... У-у-у!!» Или другой: «У меня – го¬лова!.. а диплом с отличием!..» И показывает, тычет под нос тебе обо¬жаемую картонку. А она eй: «Ты знаешь?!.. Ты знаешь?! Мне «Мерседес» по¬дарил! «Мерседес»! «Мерседес»! Третий подарок и все – «Мерседесы»!! И глазами своими: «Ты – нищенка! Ты – голодранка! Я – выше тебя! Я – кто-то!» А то еще: «Смотри, какой у меня объем груди!.. А талии какой!.. Все мужчины – мои!..» И попробуй ты тронь такого!.. И попробуй не обрати на них свое внимание! Растопчет! Задавит! А как же! Ведь он все свои жилы и мускулы, все свои нервы, желанья свои и стремленья, энергию свою, весь свой ум, и даже глупость, все здоровье и всю хворь свою приносит на алтарь Быть Кем-то, чтоб на него глаза пялили, молились, божились и кланялись, унижались. А вот чтоб посмотреть вокруг на людей, на себя – нет! (Важничая.) «Я – кто-то! Я – я! Я – ого-го!» (Начинает ходить, думать, короче, совершать действия в образе... да! – Поприщина из «Записок сумасшедшего».)... ... (Вышла из образа Поприщина.) Никто тебе не поможет спастись от одиночества, даже смерть не избавит тебя от него, – никто, если только ты сама не уй¬дешь от него. Ты. Сама. Сама должна уйти от него... (Задумалась.)

   С книжной полки падает книга.

   (Открывает ее, читает.) «А я вам говорю: покинутость. Чувство покинутости появляются тогда, когда вы бежите от оди¬ночества, когда вы не готовы принять его. Тогда вы ищите какую-то толпу или иные способы опьянения...» (Говорит.) Это эгоизм, зацикленность на себе, страсть быть Кем-то... (Читает.) «И скажу я вам: примите свое оди¬ночество, полюбите его, истинно полюбите, ибо в одиночестве и только в нем можно достичь просветление.» (Закрывает и кладет книгу на полку; читает проникновенно.)
   «Я научилась просто, мудро жить,
   Смотреть на небо и молиться богу,
   И долго перед вечером бродить,
   Чтоб утолить ненужную тревогу.

   Когда шуршат в овраге лопухи
   И никнет гроздь рябины жёлто-красной,
   Слагаю я весёлые стихи
   О жизни тленной, тленной и прекрасной.

   Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
   Пушистый кот, мурлыкает умильней,
   И яркий загорается огонь
   На башенке озёрной лесопильни.

   Лишь изредка прорезывает тишь
   Крик аиста, слетевшего на крышу.
   И если в дверь мою ты постучишь,
   Мне кажется, я даже не услышу.»

   (Подходит к окну; грустно.) Лето прошло, маки и васильки, полевые ромашки и колокольчики увяли и исчезли, утихли лягушки в пруду, и аисты летали высоко, готовясь к прощанию... (Вздыхает.) Время... Какое ты быстрое и медленное, весёлое и нудное, рассветное и закатное... Я чувствую те¬бя – это хорошо! Наблюдаю за тобой – это правильно! Купаюсь – это ес¬тественно! Но как ты иногда подхватываешь, несешь куда-то, возносишь, бросаешь куда попало, швыряешь из стороны в сторону или… шмякнешь… эдак можно даже и не подняться. Ах, время... Низкий поклон тебе, ушедшему, уже никогда не возвратящемуся, которое научило меня жить, которое мучило мое сердце, которое не давало сомкнуть мне глаз и ночью, которое злило меня, будоражило мою душу, заставляло меня искать Себя, свое «Я», свое лучшее «Я», гордое «Я», человеческое «Я». (Пауза.) Ха-ха, смешишь ты меня, старомодница, и злишь меня, отсталая, ха-ха! ты не идешь в ногу со временем, пещерная ты! Проснись ты, человек вчераш¬него дня, протри глаза свои, посмотри по сторонам, открой окно, запоздалая!.. (Открывает окно; говорит нравоучительно.) Почтеннейшие мои, уважаемые, чем-то озабоченные, вечно куда-то бегу¬щие, милые вы мои прохожие!.. Прохожие: дядюшки и тетушки, молодые да¬мы и кавалеры, старушки и барышни, папы и мамы и ваши всегда непослуш¬ные дети! Я приветствую вас – жительница не вашего времени, шлю вам поклон из своего времени, из века, где жили милые дамы, благородные рыцари, верующие папы и мамы, люди, которые каждое воскресное утро с семьей хо¬дили в церковь и молились Господу Богу, пели за Его здравие, а ложась спать благодарили Его, что Он послал им самый счастливый день в их жизни.
   Я приветствую вас, бегущих и не слышащих из-за шума грохочущих и извергающих яд мелькающих автомобилей. Остановитесь на минуточку, оглядитесь, видите: деревья, падающие листья, вядшие травы, – они прекрасны, хоть иссохшие, но все равно прекрасны! Остановитесь, куда вы спешите, не бойтесь меня; вы не правильно нас, романтиков, понимаете; мы не такие мечтатели как вам кажется, мы не оторваны от действительности, – нет! – мы просто не принимаем то, что портит человека, что отравляет его чувства, что убивает его любовь ко всему живому. Мы тоже думаем о деньгах, мы тоже любим поесть, мы ведь тоже, как и вы, грешные, но мы больше страдаем, мы чаще плачем и смеемся, и никуда не спешим, мы много думаем о своей и вашей душе. А вам мерещатся блестящие лимузины, особняки с бассейнами, сияющие туалеты с золотыми унитазами, болтающиеся на шее электробезделушки и пульты, пульты, пульты для всех видов услуг… Мы, романтики, живые, а не виртуальные!
   Зачем вы прячетесь под зонтами от прекрасного дождя?! Зачем бежать от него?! Это же дождь, осенний дождь, вода, вода с небес, это не серная кислота, а вода, в которой привкус осени, ушедшего невозвратного лета, жизни, вашей жизни, трудной, но жизни… Так что сложите ваши зонтики. «Унылая пора, очей очарованье!» Поэт ею любуется, он очарован! Он прав, он – мудрец… Послушайтесь вы его!.. И не сутультесь, пожалуйста, выше голову, вы же не камни на плечах несете… А лица… Эй, слышите!.. снимите печальные маски с ваших лиц… Не слышат… не видят… не хотят… (Пауза.)

   Портрет актера, популярного актера.

   Ой, старый знакомый! Стоишь тихонько себе, за мной наблюдаешь, посматри¬ваешь на меня и оцениваешь мои актерские способности. Мой коллега! Знаешь, я открыла для себя тайну, загадку, я наконец-то ответила на долго мучавший меня вопрос: почему ты, мой дорогой, пошел в артисты; почему ты всю свою жизнь положил на изображение того, которого нет; поче¬му ты, как говорят, «ломал комедию» и, если можно так выразиться, «де¬лал трагедию»! Нет, я не смеюсь над тобой, я не шучу, я искренне, от все¬го сердца, и не завидую, – нет! – что вы! и не мне решать куда вам надо было идти при выборе профессии, но мне любопытно было, я страстно хоте¬ла знать и я долго думала над этим вопросом; я была на всех твоих спек¬таклях, меня ты приглашал на все твои премьеры и я изучила за это время каждый твой поворот, каждую твою интонацию; твой баритон часто звучит в моих ушах, я знаю цену нашей профессии, но одного не могла по¬нять, до того как не открыла для себя суть вашей души, суть таких ти¬пов как вы; да, я открыла природу вашей души, впрочем, не совсем души, а точнее сказать «механического производства ваших чувств», да, да, имен¬но механического, ха, ха! я не ошиблась и простите, что в человеческие чувства я вмешиваю какую-то механику, технику что ли: вы подумали, что я перепутала какое-то слово, нет, механика, сплошная механика, обычная техника: гайки, болтики, шестеренки, смазочные материалы, этот шум, скрежет, выхлопные газы – фу! меня аж тошнит! Я столько лет ломала над этим голову! Я столь¬ко лет думала, зачем вам актерство! Вы – бескрылый! Вы – не можете парить! Вы протоптали, проходили мизансцены, проговорили, прокричали, пробубнили и прошептали, промямлили, просюсюкали, про¬декламировали, проорали текст, начинив его определенной порцией чувст¬венности и патокой растроганности. Если вы не осознали Дух своего героя, значит вы не поднялись вверх ни на одну ступеньку лестницы Совершенства, чтобы увидеть старые осколки бывшего Себя. Вы давно остановились посре¬ди своего пути, а может быть свернули на другой, – я не знаю, – но я ви¬жу: вы убегаете от себя, боясь сами не зная чего. (Глядя на его фото.) Вы не действительны, а зна¬чит и ничего и не сыграли! Театральные критики по своей прихоти, или же ограниченности кругозора, а может чьего-то покровительства с более или менее нечистыми целями, втиснули в театральную энциклопедию вашу фа¬милию и фотографию со списком ваших ролей, где все это томиться между бумажными страницами и типографской краской, покрывается книжной пылью, в ожидании влажной тряпки уборщицы. И все. Так что то, что вы сыграли – вы не сыграли, как будто бы сыграли, т. е. как бы сыграли. И все эти роли – как бы роли... и изображенные как бы артистом... как бы человеком... нет, вы родились человеком, по подобию божьему, но в данный момент вы пребываете... ослом, рыбой или коровой, а может жабой, а может и бегемотом, – не знаю! – это загадка для психоаналитика... (Швыряет его фотографию.) Откуда столько страсти! Неравно¬душия! Ревнуешь! Завидуешь ему! Куешь щит философии и при этом завиду¬ешь какому-то популярному актеру! Злобно завидуешь! Хе-хе, не спрячешь¬ся за стеклянную стенку! (Пауза.) Да, завидую. (С некоторой долей цинизма.) За¬видую, и что?.. Я не удел! Меня оставила судьба. Обманула. Он – счаст¬ливчик, баловень судьбы, а я ... я... я бедная несчастная баба. Ему: на! бери. А мне – кукиш с маслом! Он всем наврал и всех обвел вокруг пальца; он – дутый пузырь! голый король! но – всем хорош, его любят, почитают! Я – честная, умная, а об меня норовит каждый ноги вытереть, самоутвердиться, на мне свои комплексы удовлетворить. Он и судьбу свою обманывал, а она – хоть бы что! ни-че-го! еще больше ему благодетельствует... у!.. благодетельни¬ца! Я у своей выпрашиваю, умоляю: «Дай!» – а она зубоскалит, издевается... О! Судьбы стали теперь какими-то ненормальными что ли!.. Для бездарей, мошенников и убийц – все готовое... на блюдечке с голубой каемочкой, для других... нормальных людей – фигушки! Ей богу, судьбы теперь ненормальны¬ми стали. Если б мне то, что ему – я... я бы так сыграла... я бы... я бы сгорела в своих ролях, ха-ха-ха! (Хохочет.) Детскость, инфантилизм... прожила жизнь, а в голове сквозняк. Кичишься перед самой собой, истомля¬ешь себя попусту... Играешь! Кого? Гниешь, пропадаешь без дела... (В от¬местку.) Замолчи! Засунь свой язык в задницу! Я сыграла!.. я сыграла... (плачет) я сыграла много ролей... мне было трудно... я одна-одинешенька … у меня вообще никого нет, но я жила и играла, и сыграла, да, да, я сыгра¬ла, (с нарочитой уверенностью) я сыграла... (Более, чем убедительно.) Я хо¬рошо сыграла! Я сыграла, чёрт бы вас всех побрал! Сыграла, сыграла, сыгра¬ла! Совершенно сыграла! Я жила, я дышала героем... Всегда, сегодня и толь¬ко что сейчас! (Резко, провокационно.) А завтра в родном любимом театре – пустая забавная безделушка... Что там по расписанию?!. А-а! Ха-ха! Ха-ха! Ой! Стыдно даже признаться, что завтра вечером ты будешь... лабать на сце¬не, изображать, короче, корчить из себя дурака. Кстати, ты уже более двад¬цати лет лабаешь эту роль. Не надоело ли тебе? Она уже вся заплесневела, полиняла, хе-хе, у этой роли, наверняка, уже уши завяли и зубы выпали, хе-хе... тебе не стыдно?.. и такое вот играешь каждый день, разве ты – игра¬ешь?.. как там, у Станиславского?.. заштамповалась во всем и в жизни тоже. Сыграла, видите ли!.. (Решительно.) Завтра ты не увидишь эту роль! Никто не увидит меня в этой роли! (Берет веревку, цепляет, делает петлю.)

   Петля готова. А к т р и с а окидывает взглядом комнату – ищет табурет. Табурет поставлен. Она садится. Сначала у нее возникает желание написать записку, но... Она встает решительно на табурет и набрасывает на себя петлю.

   Они увидят кто я такая! Они еще попомнят меня! Сме¬лее, дорогая... Смелее, милая...

   Звонок телефона. Раздумье.

   (Поднимает трубку.) Да!
   Г о л о с в т р у б к е Але! Але! Вы в полном порядке?! С вами ничего не случилось?! Але! Вы меня слышите?! Але!
   А к т р и с а. Какого черта!.. Вы смотрели на ваши часы?..
   Г о л о с в т р у б к е Я вас разбудил?! Простите!.. Простите меня, пожалуйста! Ради бога, я не думал, что вы спите. Мне показалось, что вы…
   А к т р и с а (перебивает). Что вам показалось? Ничего вам не показалось! Что вам может показаться! Ничего! Так, а с кем я разговариваю!..
   Г о л о с в т р у б к е. Вы, оказывается, строгая? Вы – строгая, сударыня?
   А к т р и с а. Очень. Кто со мной разговаривает?
   Г о л о с в т р у б к е. Тот, кто приносил вам ваши любимые цветы.
   А к т р и с а. Ах! Ха-ха-ха! Цветы… А кстати, вы передали их по назначению?
   Г о л о с в т р у б к е. Еще вчера… Желтые розы у вашего порога.
   А к т р и с а. Боже! Они же завяли, паршивец!
   Г о л о с в т р у б к е. Они живые, радость моя!
   А к т р и с а. Да? Что вы такое говорите? Что-что? Что вы сказали? Повторите, пожалуйста! Говорите, говорите же!..
   Г о л о с в т р у б к е. Я обожаю вас! Вы – моя Надежда, Вера и Любовь!!! С тех пор…
   А к т р и с а (кладет трубку на стол). Я… Вера, Надежда, Любовь?! Я вспомнила… вспомнила… Иисус говорит: «Не думайте о завтра. Смотрите на лилии в полях, они цветут сейчас!! Все, что есть, есть сейчас. Все, что живо, живо сейчас. Сейчас – единственное время, единственная вечность сейчас». (Окрыленная.) Я живая... Я вспомнила... я вспомнила... значит, я была... я была всегда... я была вечно! Но не знаю: почему я испугалась и потеряла себя... потеряла. Но сейчас я вспомнила... вспомнила!.. (Читает.)
   «Рокот божественной вечности – глуше,
   Только порою, в предутренний час –
   С темного неба – таинственный глас:
   – Женщина! – Вспомни бессмертную душу!»
   Я вспомнила – я родилась! Я родилась! Я вижу себя, я ощущаю, я чувствую себя, я радуюсь!!! Радуюсь!!! Я живая!!! Живая!!! Живая!!! Жива-а-а-я-я-я-я!!!

   К О Н Е Ц

   Минск, 2004 г.
   e-mail: zarjuk@mail.ru;


   К о м м е н т а р и и
   Стр. 1 Домашний театр Веры, Надежды и Любви. – здесь говорится о глубоком убеждении, о вечном ожидании и о большом чувстве и, конечно же, это имена актрис.
   Стр. 2 Валентина Караваева – известная в советское время театральная и киноактриса с драматичной судьбой, которая всю жизнь мечтала сыграть Нину Заречную. Будучи уже в преклонном возрасте она снимала на кинокамеру свои репетиции монологов Нины Заречной.
   Стр. 2 Вера Кавалерова – известная в Минске актриса ТЮЗа всю жизнь работающая в амплуа травести, амплуа, которое уже стало ей как маска, как ярлык, который повесили ей многие посредственные режиссеры и критики и избавиться от которого ей практически невозможно.
   Стр. 2 …всем актрисам, которые играют актрис. – Это строки из посвящения любимым актрисам Педро Альмодовора, известного испанского сценариста и кинорежиссера, который посвятил актрисам свой кинофильм «Все о моей матери».
   Стр. 6 …Чемоданушка, милый мой чемоданушка! Нашелся, мой родной! – намек на слова героя из пьесы А. П. Чехова «Вишневый сад», когда он целовал шкаф.
   Стр. 8. …бурные аплодисменты на премьере «Передовые»… – иронический намек на пьесу Дударева «Рядовые», пьесу, которую ставили во времена советского застоя по указу сверху, за что все получали званья и награды, т.е. платили бурными аплодисментами.
   Стр. 9 ..твоей Зинаидой Райх… – Райх Зинаида Николаевна (1894 – 1939), актриса и жена В.Э.Мейерхольда.
   Стр. 11 Не быть, а течь в удел досталось нам… – стихотворение «Жалоба» Германа Гессе (1877 – 1962), немецкого писателя.
   Стр. 12 Ах, красавчик! Ну, хоть сейчас под стекло и в шкафчик! – из пьесы Цветаевой М.И. (1892 – 1941), поэтессы.
   Стр. 18 Я не любви твоей прошу… – стихотворение Ахматовой Анны Андреевны (1889 – 1966), поэтессы.
   Стр. 24, 25. В Москву! Лучше Москвы нет ничего на свете! …воздух такой же, и дома такие же, и погода такая же… – фразы героев А. П. Чехова «Три сестры», здесь имеется в виду, что, изменив внешние обстоятельства, внутренняя жизнь не изменится, неспокойность появляется тогда, когда ты не знаешь свою внутреннюю сущность.
   Стр. 31. Что, мальчонка, свербит печенка… – слова Моцарта из романа «Степной волк» Германа Гессе.
   Стр. 33. …чувство покинутости появляются тогда… – мысль Ошо, великого современного мудреца.
   Стр. 33. Я научилась просто, мудро жить… – стихотворение Ахматовой А. А.
   Стр. 34. Лето прошло, маки и васильки… – текст из романа Германа Гессе «Нарцисс и Гольдмунд», здесь речь идет о конце жизни человека, что человеку надо готовиться к смерти.
   Стр. 36. Вы не действительны… – намек на смысл сказанного в вестибюле ресторана героем из повести «Курортник» Германа Гессе.
   Стр. 38 Рокот божественной вечности – глуше… – из стихотворения М. И. Цветаевой «Бренные губы и бренные руки…» из цикла «Комедьянт».








Cвидетельство о публикации 363938 © НИКИТА Л. 18.10.11 22:03