Голосовать
Полный экран
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Настройка чтения

«ХОМО ИМПОТЕНТУС», ИЛИ НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ О РОМАНЕ «ГРИБНОЙ ЦАРЬ» ЮРИЯ ПОЛЯКОВА

   «ХОМО ИМПОТЕНТУС», ИЛИ НЕКОТРЫЕ МЫСЛИ О РОМАНЕ «ГРИБНОЙ ЦАРЬ» ЮРИЯ ПОЛЯКОВА



   Роман Юрия Полякова разочаровал. На мой взгляд, в нем проявились признаки все больше и больше нарастающего творческого бессилия автора и, увы, старения, которое у писателей происходит не из-за физического возраста, а по мере нарастания идейного конформизма, застойности в мозгах (а не в малом тазуJ) и желчности от всего что происходит теперь, а не тогда, когда солнце было солнечнее, трава зеленее, а эрекция продолжительнее.

   Впрочем, не очень хочется концентрироваться на Полякове-общественном деятеле, хотя уйти от этого будет невозможно, поскольку роман «ГЦ» полностью пропитан авторской публицистикой, которая никак не может восприниматься как точка зрения главного героя (о причинах скажу, когда буду разбирать образ Свирельникова), а исключительно автора, чье имя на обложке книги выведено огромными буквами, в то время как название романа заметно меньше. Это знаменательно. Это послание, что, мол, не так важно, как называется роман, «Грибной царь» или «Постельный император», главное – автор.

   Итак, переходим к делам литературным.

   Как известно, любое произведение можно рассмотреть с точки зрения темы, идеи, сюжета и фабулы, стиля и языка, которым оно написано.

   В сравнении с другими произведениями Полякова, «ГЦ», на мой взгляд, жуткий регресс по всем составляющим, а утверждение, что пять лет, которые потребовались для написания худшей в списке книги, являлись необходимым условием для полировки текста, чтобы в «Грибном царе» не было «ни одной страницы, которую можно было бы пропустить, не читая», - сильное преувеличение.

   Темами литература, увы, не богата. Говорят, что их не больше двух десятков, а то и полутора, так что Юрию Полякову быть оригинальным здесь не приходится. Тем более, что последнее время он навязчиво позиционирует себя как писатель эротической направленности, и это рекламно проявляется в названиях его произведений («Левая грудь Афродиты», «Женщины без границ», «Плотские повести», «Хомо эректус»), но еще больше рассыпано по страницам повестей и романов, так сказать, нового рыночного времени. Оно и понятно, можно с комсомольским задором обличать буржуинов (Юрий Поляков до того как стать писателем служил инструктором в райкоме ВЛКСМ, а потом, уже став официальным сочинителем, возглавил комсомольскую организацию Московского отделения СП РСФСР, подтвердив, что комсомольских вожаков, как и отставных офицеров КГБ, не бывает), но кушать по привычке хочется хорошо, а спать мягко, вот и приходится выдавать на гора клубничку. А плюс к ней советско-патриотическую ностальгию, воспаленную и гнойную. Вот и получается этакий эротический патриот Юрий Михайлович Поляков.

   Что же до сюжета, то здесь в полной мере проявляются слабости романа. При всей задорной обличительности ранних произведений Полякова, им всегда не хватало глубины. Глубину мысли заменяла искренность и непосредственность чувств, написанных открыто и ярко. Кроме того, имелась сюжетная новизна.

   В «ГЦ» ни того, ни другого не наблюдается. Скорее наоборот. Автор пишет достаточно хорошо, а вот сказать ему нечего. Отсюда идут бесконечные сюжетные повторы и перепевание самого себя.

   Тема возрастного (хотя 45 лет представляются абсолютно молодым, хотя и не юным, возрастом), но состоятельного мужчины и молоденькой, почти девчонки, женщины перекочевала из «Задумал я побег» и не привнесла в роман ничего нового. Идея «сначальной жизни», кстати не совсем обоснованной и прописанной автором, тоже перетекла из того же романа без особых новшеств и открытий. Но было бы полбеды, если бы автор заимствовал уже озвученные идеи у самого себя, только более раннего. Юрий Поляков, не замечая того (хочется на это надеяться), копирует и другие, можно сказать, классические произведения.

   Помните концовку романа, когда Свирельников находит грибного царя, падает на колени и умоляет спасти изменницу-жену и предателя-друга? У меня осталось навязчивое впечатление, что эта сцена списана с концовки «Пикника на обочине» Стругацких. Только там герой, просил дать счастье всему человечеству, а герой Полякова ограничился ближним кругом родственников и знакомых. Впрочем, ничего удивительного. Если для советской литературы Стругацкие были максималисты, то Юрий Поляков всегда оставался специалистом минималистки.

   Опечалило и начало романа. Именно с сюжетной точки зрения.

   Видите ли, штампы бывают разного вида. Есть штампы языковые, типа «золотая осень» или «твердый, как камень», но есть и сюжетные. Начинать роман со сна героя, который должен проявиться наяву в конце повествования, увы, заношенный штамп, и очень печально, что такой мастер, как Поляков, этого не увидел.

   Но штампы, стереотипы и предвзятости этим не ограничиваются. Роман просто пересыпан ими. Расскажу о некоторых, особенно бросившихся в глаза.

   Например, все эмигранты у Полякова похожи друг на друга, и эта похожесть кочует у него из романа в роман. Он пишет о них, словно тиражирует под копирку, с нескрываемой иронией и даже призрением прикормленного функционера. При этом очевидно, что жизни эмигрантов Поляков не знает, а пользуется устоявшимися стереотипами и пропагандистскими клише. Вероятно, оттого и выглядят описания бывших соотечественников скорее карикатурными, чем реалистическими.

   Или вот все те же стереотипные рассуждения автора (попытка спрятаться за главного героя ему в этом романе, однозначно, не удалась) об иностранцах:

   «Две недели они с Тоней объедались и обпивались «олинклюзинговой» халявой, уступая в чревоугодии разве что немцам: те жрали и пили так, словно завтра их должны были расстрелять. Германцы специально купили в супермаркете пластмассовые пятилитровые канистры и коробочки, чтобы в обед и в ужин заправлять их дармовым вином и набивать жратвой, а потом, собравшись на большой лоджии, резались в карты, до глубокой ночи оглашая окрестности пьяными гортанными воплями.
   «М-да, — лениво думал Михаил Дмитриевич, — если они так ведут себя на отдыхе в союзной Италии, можно вообразить, что их деды вытворяли в снегах Смоленщины и почему русский народ валом валил в партизаны».»

   Как минимум, подобные перлы наталкивают на мысль о том, что, наблюдая русских в Турции и Египте (http://www.youtube.com/watch?v=z3XaDwGNGUI), можно представить, что они творили в оккупированно-освобожденной Европе.

   Наряду с этим флэшбэки, когда-то одна из самых сильных черт Поляковской прозы, теперь сыграли с ним злую шутку.

   Автор со всей горячностью комсомольской юности и упоением редактора одного из самых реакционных российских изданий, нахваливает советское прошлое. Опять же попытки спрятаться за героя серьезно не воспринимаются.

   «Свирельников умел завязывать только пионерский галстук. Были такие — из алого шелка, частицы, можно сказать, революционного знамени, обагренного кровью борцов за лучшее будущее. «Красиво умели детишек морочить!» — подумал он, внутренне напевая:
   Вот на груди алый галстук расцвел.
   Юность бушует, как вешние во-оды.
   Скоро мы будем вступать в комсомол,
   Так продолжаются школьные го-оды!
   А почему, собственно, морочить? Что тут плохого? Ну, партию разогнали, может, и за дело. Ведь никто же не заступился. Никто! И хрен с ней! А пионеров-то за что? Они-то со своими горнами и барабанами кому мешали? Ну и маршировали бы себе дальше, собирали металлолом, бабушек через дорогу переводили, советовались бы там в своих отрядах! Кому это вредило?»

   В качестве доказательства, Поляков разворачивает флэшбэк из пионерского детства героя, и на глазах изумленного читателя, начинается раздвоение личности автора. Из желчного брюзги он превращается в прежнего Юрия Полякова, громившего советские устои в «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», приближая кончину обожаемого Совка. Про старушек, которых пионеры с горнами и барабанами переводили через дорогу забыто. Показано стадо, которое тренировали гнобить своих же товарищей, доносить и топтать любого, вышедшего из общего красногалстучного строя.

   Что ни говори, а «упс» получился звонкий. И таких «упсов» в романе много, что, во-первых, конфузит читателя, а во-вторых, свидетельствует о путанности позиции самого автора, а вслед за ним и надуманности рассуждений главного героя романа.

   Однако на этом сюжетные спотыкания романа не ограничиваются.

   Дело в том, что лучшие произведения Юрия Полякова отличались ясностью и негромоздскостью сюжетной конструкции, которая наряду с легкостью стиля создавала эффект приятного и необременительного чтения. Важная, кстати, составляющая произведения для массового читателя. Даже многочисленные флэшбэки нисколько не тормозили чтения, а гармонично вплетались в повествование, раскрывая глубже героя, а то и просто забавляя читателя.

   Кстати, о флэшбэках. В «ГЦ» они напомнили мне скорее набор баек, надерганных автором отовсюду и сведенных в роман. Если у Януша Вишневского, собрата Полякова по освоению эротического пространства современной литературы, отступления, скажем, в романе «Одиночество в сети», тянут на самостоятельные и полновесные романы и поражают щедростью, если не расточительностью, автора, то у Юрия Полякова они скорее байки, анекдотики из жизни, достойные отдельной юморески и не более.

   Но это лишь полбеды. В «ГЦ» традиционный для Полякова строй произведения оказался нарушен и это, на мой взгляд, губительно сказалось на романе в целом.

   Вдобавок к многочисленным флэшбэкам читатель сталкивается с навешанными без всякой меры и, главное, смысла политико-публицистическими рассуждениями автора. Мало того, что они полностью нарушают стилистическое единство произведения и путают читателя, которому кажется, что перед ним уже не эротический роман, а злопыхательство из «Литературной газеты», они раздражают своей неприкрытой желчностью и однобокостью, тормозят чтение и создают впечатление абсолютно инородного довеска.

   Очень в этом плане показательна глава 15, в которой автор на полутора страницах разворачивает очень неторопливое действие, а потом, словно забыв о нем и закусив удила, на пяти страницах впадает в пасквильную, кривляющуюся публицистику, скорее напоминающую куплеты Велюрова из «Покровских ворот» или фельетоны из журнала «Крокодил» тех же времен. Причем такие продолжительные и задыхающиеся от ненависти отступления многочисленны на протяжении всего романа.

   Кроме того, автор, ничтоже сумняшеся и словно гримасничающий в зоопарке мальчишка, выливает на читателя обилие труднопроизносимых фамилий сегодняшней «дерьмократической» России. Чего стоят все эти Моховиковские, Негниючниковы, Грузельские, Коллибины, Толпачики, Копноффы, Болеславы Бронеславовичи Жолтиковы. «Вот они, - бурлит автор и норовит окунуть читателя в кипящие помои своего гнева, - новые властители. Продали Россию!»

   Думается, что подобная публицистичность и задыхающаяся обличительность вполне уместна для телевизионных прогамм-однодневок приснопамятного Леонтьева или Шевченко, но не для, якобы, мыслящего, солидного писателя, автора собрания сочинений в четырех томах.

   Ну и конечно, автор не смог обойти любимую тему почвенников и патриотов – Сталина. Тут читателю подается подретушированная, подредактированная и очень «почвенная» версия о том, что Иосиф Ужасный (как по-царски величает Сталина автор) оказался куда гуманнее, чем все эти отморозки-старые большевики Красные Эвалды и К, ну и, безусловно, уроды Горбачев с Ельциным.

   При всем этом, Юрий Поляков не забывает в какое время живет и, пусть неуклюже, пусть слишком явно, но старается ему соответствовать. Это на публике можно умно рассуждать о большой литературе и поносить авторов ежегодных романов да книжных сериалов, на деле Юрий Михайлович против ветра ничего делать не будет. (Кстати, многосерийный «Гипсовый трубач», вышедший после «ГЦ» отличное и грустное тому подтверждение.)

   И вот в «ГЦ» как бы невзначай поминается Башмаков, герой романа «Задумал я побег», который оказывается не погиб, а был совместными усилиями стареющей жены и юной любовницы спасен и теперь вполне готов к новым побегам и дефлорациям, значит к «Задумал я побег – 2, 3, 4, 5...».

   Все эти сюжетные спотыкания и приседания вкупе с нескрываемой тенденциозностью значительно понизили мою рейтинговую оценку автора и самого романа, добавив его к макулатурному складу произведений разового потребления.

   Однако было бы полдела, если бы Полякову не удалось сюжетно выстроить «ГЦ». Дело обстоит значительно печальнее, поскольку у предыдущего Полякова стержнем, на который нанизывались события были герои, запоминающиеся, яркие и, что очень важно, убедительные.

   В «ГЦ», к сожалению, все обстоит иначе, особенно по линии убедительности.

   Прежде всего, автор утвержадает, что директор «Сантехуюта», новорусский предприниматель, герой своего времени Михаил Дмитриевич Свирельников был в прошлом офицером и выпускником, так называемой, Можайки.

   Что ж, сказано офицером и выпускником, то почему бы нет? Но вот ведь какая незадача получается, профессиональная приобщенность, а уж тем более такая, как у кадровых военных, оттрубивших пять лет в училище, а затем послуживших в войсках, как родинки или навсегдашние шрамы, не может испариться, исчезнуть, стать абсолютно незаметной после отставки. Говорю это, как человек, проведший большую часть жизни в военно-морской базе среди отставников самого разного ранга. Оставив службу они не избавились от привычек и навыков, вбитых годами муштры, вахт, походов и просто каждодневных служебных дел. Это как у гимнасток, которые и в полтинник держат спину и развернутые плечи, словно они до сих пор на помосте.

   Увы, у Свирельникова, ничего офицерского нет. Никаких родовых меток, никаких оставшихся профессиональных навыков, если не считать афоризмов замполита Агарикова, которые с таким же успехом могли быть цитатами боцмана Пузикова или бригадира Членова. Ни в походке, ни в языке, ни в привычках. Таким же макаром герой мог оказаться, скажем, комсомольским работником, как Башмаков из «Задумал я побег», или кинематографистом из «Гипсового трубача», или писателем из «Неба падших».

   Подобная небрежность в подаче главного героя представляется огромным просчетом автора. А если учитывать, что соответствие героя его профессии, даже бывшей, является азами писательского ремесла, тем, что у профессионала работает на автомате, то размышления о Полякове-писателе становятся еще грустнее.

   Кстати, бросилась в глаза еще одна вещь, которая, вероятно, и не является тенденцией у современных русских писателей, но уже обратила на себя мое внимание. Заключается она в том, что герои, представленные как успешные люди в том или ином деле, делом этим в романах не занимаются. Так у однозначно талантливого Алексея Иванова герой романа «Блудо и МУДО», отрекомендованный художником, на протяжении всего произведения, а это, как минимум, месяц-два, не делает ни единой попытки заняться живописью или хоть чем-нибудь с ней связанным.

   Вот и Свирельников, преуспевающий бизнесмен, в разгар своих обычных бизнесменских 36 часов занимается чем угодно (спит с проститутками и любовницей, дает взятки чиновникам и минет секретарше, встречается с частным детективом и бывшей женой, собирает грибы и развозит «болтики»), но бизнесом – нет. Впрочем, может все перечисленное и есть бизнес в понимании Юрия Полякова? Тогда я пас и собственный опыт предпринимательства отбрасываю как устаревший и абсолютно нереальный.

   Показалась любопытной и эротика - основная составляющая cсегодняшнего творческого почерка Полякова. Трудная эта штука, сделать вещь эротичной, а не скатиться от «сначальной» жизни к жизни «сношальной». Мне показалось, что, начиная с «Неба падших» «сношальный» компонент в романах Полякова нарастает, а вот эротический, чувственный, наоборот, уменьшается.

   Может быть, именно поэтому Свирельников вместе с автором и не в состоянии объяснить отчего у него завелась бацилла этой самой «сначальной» жизни. Более того, Свирельников по жизни постоянно изменял жене, но ведь ни гигантом «тропы Хо Ши Мина» в молодые годы, ни Казановой в годы зрелые он, кажется, не был, а вот в жену был влюблен искренне и нежно. Тогда почему?

   Рассуждения о «спасителной мужской» лени, «которую иногда еще именуют постоянством и которая сберегает сильный пол от того, чтобы заводить семью с каждым освоенным женским телом», представляется скорее циничными, чем глубокомыслеными.

   Так что же его отталкивало от Тони и что он искал в других женщинах, кроме сунул-вынул?

   В одной из глав Светка, юная секс-партнерша Свирельникова, восклицает: «Любят по-другому. А ты трахаешь, трахаешь, трахаешь...»

   В этом вся суть героя, пытается сказать автор, но ему не веришь. Это не про Свирельникова. Про Вовико - возможно, но не про Свирельникова. Тогда почему?

   И вот здесь закрадывается мысль, что автор пытается подтолкнуть читателя к мысли о том, что «бытие определяет сознание», а вместе с ним и моральную убогость образа жизни, деградацию чувств и т.д. Что новые буржуйские времена несут исключительно разрушение человеческой морали даже у таких, в принципе, славных людей, как Свирельников. Что приснопамятные времена социалистического застоя были куда лучше, чище и достойнее. Ой ли?

   Здесь Поляков-конформист вновь сталкивается с Поляковым-объективно хорошим писателем и как ни старается, Совок у него проявляется Совком, отвратительным, протухшим и бесперспективным, а у недоуменного читателя остаются вопросы, вопросы, вопросы.

   Герой – успешный человек, получивший и получающий от жизни все, что хочет, умеющий ловко устроиться в любых обстоятельствах и взять по максимуму. Откуда же «в хлопце испанская грусть», откуда тоска по временам, которые ему впору ненавидеть? Откуда страдания по гнусности пионерского детства, затхлости блатных возможностей «святого человека», гарнизонному духу оккупационных войск в Германии? Откуда ненависть к миропорядку, давшему ему все, о чем мечталось? Свирельников ли тоскует и ненавидит это или функционер Поляков, оторванный от распределительного корыта?

   Кстати, в прорисовке второстепенных героев – Тони, Вовико, Алены и Светы, Трубы и Синякина – автор по-настоящему хорош и ярок, хотя и здесь возникают порой вопросы. Например, что связывает Вовико и Тоню. Корысть было хорошим объяснением, а что при ее отсутствии?

   Впрочем, Поляков хорош в любых деталях, создающих атмосферу. Этого не отнимешь. Это как фирменный знак мастера. Но беда в том, что за деревьями, прописанными с филигранным мастерством, перестает видеться лес, а вместе с ним и вся картина в целом.

   Поляков не первый и не последний, заболевший этой болезнью. До него был, к примеру, певец мокрых заборов Паустовский. Таких авторов приятно читать, как приятно рассматривать красивую безделушку, которая, однако, не в состоянии быть ни чем, кроме красивой безделушки.


   (Продолжение следует)




   В заключении хотелось бы поделиться некоторыми размышлениями о самом выигрышном, по крайней мере, так было раньше, элементе творческого почерка Юрия Полякова. О его стиле и языке.

   Здесь у меня меньше всего претензий к автору «ГЦ», хотя некоторые все же есть.

   Прежде всего к стилю.

   Думается, что частые сбивки с художественного повествования на контрпропагандистский, а иногда и откровенно кривляющийся, по- шариковски дразнильный (описание американского – а какого бы еще (?), не михалковского же – фильма) стиль не прибавляют выигрышности роману. Каждый раз вспоминается римская поговорка: «Юпитер, ты сердишься, значит ты не прав.»

   Мне вообще кажется, что включение в художественную прозу откровенно кондовой публицистики вредит и тому и другому. Это все равно, что во фруктовый салат добавить соевого соуса.

   Кроме того, при всей вылизанности текста, в нем встречаются досадные промахи. Вот некоторые из них:

   «Даже в роскошно бурные мгновенья было не ясно, к чему они на самом деле все время прислушиваются – к назревающему в их разгоряченных чреслах оргазму...»

   Ох уж эта любовь к анатомии! В «чреслах» ли назревает оргазм? Впрочем, у Полякова, может быть, именно там. При случае надо спроситьJ?

   «протестантское Евангелие»

   А бывает Евангелие православное или католическое? И чем же оно, хотелось бы спросить у товарища Полякова, отличается от протестантского?


   «даже родной младший брат»

   Понятное дело, младший ведь брат может быть двоюродным, троюродным, названным или вообще бог весть каким.

   «- Молчи, женщина! – цыкнул Федька...»

   И где же здесь «цыканье»?

   «знойный холод»
   «оптимистическая тоска»
   «ныряющим в волнах любострастия»

   Чувство меры автору явно изменяет.

   Ненавистник иностранного, а в особенности американского (у-у-у проклятые пиндосы, расхитители социалистической собственности!) Поляков вдруг употребляет такие словечки, как ХУЛАХУП, видимо, запамятав, что есть простое русское слово «обруч». Что ж бывает.

   Еще интереснее с автотранспортом, которым пользуется Свирельников. В романа он катается на джипе, который ближе к концу оказывается «ровером». Очень комично читать такие перлы у профи. Типа, у него была тойота «хонда».

   К подобным любопытностям относится и такое:

   «...султаны рогоза, поднявшиеся из заболоченного кювета, похожие на кубинские сигары...»

   Сравнение точное, вот только вопрос к Полякову-знатоку сигар: чем кубинские по виду отличаются от, скажем, доминиканских сигар? И почему султаны были похожи именно на кубинские?

   «Светка схватила большую тележку...»

   Думается, «схватить» это очень динамичный глагол, а «большая» - слишком расплывчатое прилагательное. Учитывая, что Светка не похожа на чемпионку мира по культуризму, картинку стремительного схватывания и умчанивания (люблю придумывать слова) представить не смог. Впрочем, это субъективное.

   Ну и последнее.

   Фирма Свирельникова называется «СантеХУЮт». Название, конечно, говорящее и знаковое, вот только в романе никак не обыгранное. Может Юрий Михайлович, а вместе с ним филологиня Тоня и оооочень начитанный выпускник Можайки Свирельников не услышали? Жаль.


   Вот, пожалуй, и все. Средняя оценка по советской пятибалльной системе, знакомой и близкой Юрию Полякову – троечка.

   Есть, конечно, призрачная надежда на то, что автор, без сомнения, талантливый, способен на «Работу над ошибками», вот только сможет ли? Хватит ли сил дотянуться до своего «Старика и моря»?

   Тот, кто читал дубли «Гипсового трубача» (комсомолец Юрий Поляков – гипсовый трубач; всегда говорил, что автор - человек смелый и может зрить в корень «без всяких яких) , возможно, уже ответили на этот вопрос. Я же знакомство с очередной эротической трилогией отложу, боюсь разочарования.

Cвидетельство о публикации 347826 © Горбунов В. 16.05.11 20:31
Комментарии к произведению: 1 (1)
Число просмотров: 595
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 2)
Выставить оценку произведению:

Считаете ли вы это произведение произведением дня?
Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу?
Да, купил бы:
Введите код с картинки (для анонимных пользователей):


Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":


Введите код с картинки (для анонимных пользователей):