• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Кока

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
   Все, что осталось у Ивана Трофимовича Мещерского от прежней жизни, так это звание Профессора, а точнее - погоняло, на которое он теперь только и отзывался…
   Собственно говоря, с этого погоняла сама-то жизнь его и началась. Акушерка, принимавшая роды, как увидала младенца, так и припечатала:

   - С такой огроменной башкой быть парню профессором…

   Родила его маменька в том возрасте, когда делают это уже исключительно для себя - на самом краю одиночества. Ну, там, где живет мысль о пресловутом стакане воды. Нарекла ребенка Иваном - в честь деда, а по отчеству Трофимовичем записала – так ее отца звали…

   «Башка» у Ванечки со временем стала вполне пропорциональной телу. Но, уж больно маменьке по душе пришлось акушеркино пророчество, так что чаще она сына Профессором звала, чем по имени.

   Родственников у них не было и денег на няню тоже, а болел Профессор в детстве часто. Так часто, что ни в ясли, ни в садик врачи ему ходить не разрешали…
   Нет, ходить-то он ходил: день в заведении - месяц  дома…
   Терпело маменькино начальство, терпело, да однажды не вытерпело. Приказало выбирать – работа или ребенок.
  Тогда-то маменька и вспомнила о своей крестной - Коке*.

   Кока - старая дева, «смолянка», или, как называла ее за глаза маменька, последняя девушка серебряного века. Она-то и стала нянькой Профессору, а заодно и лучшим другом, и первым учителем…
   Съехались Кока с маменькой, обменяв комнаты в коммуналках в центре на малогабаритную двушку на окраине.
   Часть мебели пришлось продать, но дедовскую библиотеку оставили - профессор в семье подрастает…
   Почему маменька звала маленькую прокуренную старушку последней девушкой серебряного века, Ваня тогда не понимал, но любил няньку до самозабвения, ведь Кока разрешала ему почти все. Даже, когда в шалостях он превышал меру, не наказывала и не ябедничала маменьке, а ложилась на свой диван лицом к стенке и замолкала. Вот это молчание и было самым большим наказанием для Профессора.
   Чтобы прервать тягостную тишину, он садился рядышком и читал выученное наизусть Кокино любимое:

   …Говои о безуми миов,
   завитесыся в тацах,
   о смиюсися густи веков,
   о пинясих багъянцах.

   Говои
   о поёте стоетий:
   Гаубые вастоги твои
   чутко сысат питисые дети.

   Говои...**

   И «серебряная девушка» потихоньку оттаивала и начинала вторить ему. Потом садилась, обнимала Ванечку и декламировала по памяти  еще, и еще…
   И он заворожено слушал, проникаясь красотой непонятных взрослых слов…
   Иногда, в качестве поощрения, Кока разрешала Профессору порыться в волшебной шкатулке.
   Там, под ворохом пожелтевших писем, таилась чудесная колода карт ТАРО. Ребенок часами мог разглядывать удивительные картинки, которые старушка называла арканами и архетипами. Кока подсаживалась рядышком и начинала рассказывать историю этих карт. Она говорила о том, что ТАРО – это не гадание, а разговор с подсознанием или внутренним «Я», которому известно и наше будущее, и вообще все про нас самих…Оно – это самое подсознание - тихо дремлет на самом донышке нашего ума и надо лишь найти к нему подход. Вот тогда оно и поделится тайными знаниями…
   Кока увлекалась и говорила о том, что, в принципе, и карты-то нужны лишь в качестве антуража, а, на самом деле, достаточно молча (про себя)  задать вопрос, и ответ непременно придет. Но только самый первый и необдуманный будет правильным.
   В качестве доказательства крестная раскладывала на столе ТАРО рубашками вверх и давала Ване задание - мысленно спросить карты о чем-либо и поводить над ними правой рукой (левая, мол, женская), а уж потом вытащить одну. Затем Профессор читал название вынутой карты и озвучивал свой вопрос. Кока трактовала ТАРО, и это звучало загадочно и очень смешило, потому что вопросы были детскими и глупыми рядом с серьезными ответами таких взрослых архетипов, как Колесо фортуны или Отшельник или Маг…
   Потом Ваня опять задумывал вопрос и старался уловить ответ на него внутри себя, призывая на помощь то, что нянька и называла подсознанием…

   Как и все пожилые люди, Кока повторялась, но это не раздражало Профессора, ведь всякий раз добавлялись новые подробности (или просто придумывались – за старушкой это водилось).

   Так незаметно Ваня и перенимал ее знания. Пока еще неосознанно, но они записывались под «корочку». А из сказанного самой Кокой вытекало, что лишних знаний не бывает и каждому - свой срок…

   Там же, в шкатулке, лежали тоненькая книжечка с непонятным названием «Иисус Христос - йог» и изящный длинный мундштук, в который Кока вставляла свои папироски и картинно курила, сидя возле полураскрытого окна кухни. Это когда маменьки дома не было…
   Ваньку она предварительно укутывала в побитую молью, старую шерстяную пелерину и выставляла в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.
   Профессор тут же оседлывал нянькину трость и принимался скакать по дивану и строить рожи старинному напольному зеркалу, подвижно закрепленному в массивной дубовой раме. - Стоило эту раму качнуть, и отражение комнаты начинало опрокидываться. Казалось: еще чуть-чуть, и зазеркалье выплеснется в реальность…
   Потом они жгли пахучие палочки из Кокиной шкатулки, и в доме начинало пахнуть «дальними странами и караванами».
   Маменька, возвращаясь с работы, всякий раз ворчала на крестную, мол, опять та курила при ребенке, и, мол, что старый, что малый - за обоими глаз да глаз нужен…
   Кока отвиралась, как могла, и стыдливо покашливала в сухонький кулачок, украдкой подмигивая Профессору: не выдавай.

   Была у них с Кокой еще одна страшная тайна, которую маме знать было ну никак нельзя…

   Случилось это в те времена, когда Профессор и говорить толком не умел, но к книжкам уже пристрастился.
   И была у него одна, любимая – старинная-престаринная, в тяжелом кожаном переплете с золотым тиснением и множеством чудесных иллюстраций, раскрашенных вручную и прослоенных полупрозрачной хрустящей бумажкой, которую тетушка называла пергаментом. Эту книгу Кока разрешала смотреть только из своих рук и всегда убирала на самую высокую полку шкафа. Но уж очень хотелось самому…
   И вот однажды, когда нянька картинно курила на кухне, вспоминая свою серебряную юность, Профессор решился…
   В общем, вернувшись в комнату, старушка застала на полу раскрасневшегося малыша с заветной книгой в руках…
   Как он добыл ее почти с потолка, одному Богу известно. Счастье, что не разбился, но… фолиант успел «прочесть» вручную от корки до корки - пол был густо усеян вырванными страницами…

   Целых три года прятала Кока ту книгу от маменьки и все придумать не могла - где же найти такого мастера, которому можно было бы доверить сокровище.
   Но не бывает худа без добра. Вот и случай с книгой навел крестную на мысль о том, что пора ребенку учиться читать. И ведь выучился. В неполных четыре года выучился - недаром же он профессорское звание с рождения носил.

   ***

   Кока пропала в воскресенье, когда-таки решилась отнести книгу в реставрационную мастерскую. Заранее достала из тайника, завернула в шаль. А выходя, спрятала на груди под шубкой. Маменьке сказала, что идет навестить больную подругу. Профессору тогда уж седьмой год шел, и он понимал, что нянька врет и что вранье это - ради него…

   Кока не вернулась – позвонили из больницы уже ночью – опознали по пенсионному удостоверению. Просто поскользнулась и ударилась головой о мостовую…

   На время похорон ребенка отправили к маменькиным знакомым. Те все пытались его веселить, как могли.
   А он не плакал. Не зря же няня читала ему ту книжечку про Иисуса и левитацию. Профессор был уверен – Кока не умерла. Она просто стала невидимой, но всегда рядом. И любит его по-прежнему…

   Книга бесследно исчезла…

   Да, исчезла, но он молчал об этом, а матушка не спрашивала – это ведь была не ее тайна. А рассказал бы – так и наказала бы…

   Винил ли он себя за то, что случилось?
   Скорее всего, нет. Профессор был слишком мал и еще не умел строить предположения - что могло бы быть и чего не будет никогда из-за допущенной однажды оплошности или по причине упущенного шанса…

   Пока была жива Кока, все обязанности по воспитанию Вани лежали на ней. В будни маменька работала и возвращалась домой уже затемно, когда сын спал. А по выходным все что-то стирала, готовила, убиралась. И ведь все, что она делала, делала для ребенка, но при этом он ей все время почему-то мешал. Проще было перепоручить Профессора няньке, чем пустить в себя и наконец-то стать счастливой. Возможно, где-то в начале, она допустила ошибку - целиком положилась на Коку, и не заметила, как стала ребенку почти чужой…
   Нет, маменька, конечно, любила его. Теоретически. Как тот заветный стакан воды, как осуществленную мечту о семье. Вот такой, неполной - состоящей из позднего ребенка и полусумасшедшей старухи. Но ведь до Ваньки маменька о крестной и не вспоминала, и почти всю свою жизнь прожила одна…

   И вот они остались без Коки…
   До школы - почти год. В детский сад сын ходить отказался и посторонних в доме видеть не желал. И матушке день за днем приходилось разрываться между домом и работой, пока однажды она не убедилась - лучшей няньки, чем домашняя библиотека, его мальчику и не найти. Наконец-то матушка поняла, что означали слова, которые Профессор все время повторял после смерти няни;
 
-Кока не ушла…

Да,она осталась в доме добрым ангелом-хранителем ребенка, научив его рано читать и сделав почти беспроблемным. Сын так пристрастился к книгам, что без них ни есть, ни спать не хотел. Но удовлетворял эту потребность сам, читая запоем все, что только мог достать с полок…

   Кокину шкатулку Профессор прятал от маменьки под кроватью, в ящичке с игрушками, и наедине с собой часто доставал ее. Раскладывал ТАРО, пытаясь говорить с Кокой, или пролистывал брошюру про Христа-йога, или сидел на кухне с пустым мундштуком в зубах и жег ароматные палочки у открытого окна. И тогда ему казалось, что Кока даже не рядом, нет – она внутри него. Да, там у нее своя комнатка - точно такая же, как и в реальности, только намного меньше, но там няня защищена и уже не сможет потеряться.

   Нет, он не боялся оставаться один в квартире. И никогда не ныл и не жаловался маменьке… И она перестала бояться оставлять сына дома одного, только звонила в течение дня по телефону - справлялась о делах и говорила, что пора обедать или выйти на прогулку - только ненадолго и чтобы оделся потеплее.
   А, возвращаясь с работы, заставала одну и ту же картину - в коридоре на стуле возле входной двери ее маленький Профессор в очках (результат слишком раннего увлечения чтением) с книжным разворотом на коленочках - часто уже спящий…
   Ванька не был несчастен, просто он был начитан не по годам, а «многия знания – многия печали» – так еще Кока говорила…

   В первый класс Ваня поступил в своем неофициальном, но громком звании. Толстые линзы очков, неторопливая манера речи и любовь к чтению были тому подтверждением, и возражений со стороны одноклассников не последовало – Профессор, так Профессор…
   Друзей у самодостаточного, бесконфликтного, великодушного и не по годам рослого Профессора не было, как и не было врагов. Учеба давалась легко. Толи потому, что занимался он много и с удовольствием, толи от того, что заранее интуитивно знал, когда и о чем его спросят...
   Среднее учебное заведение Профессор закончил в 15 лет. Затем одновременная учеба в двух вузах. И, наконец, престижное распределение в академический институт, в коем он и прослужил всю жизнь и дослужился до звания Профессора и Доктора Наук, и служил бы до конца жизни – известное же дело – из подобных учреждений не на пенсию уходят, а только вперед ногами - если бы не тяжелая болезнь жены и не убедительные рекомендации врачей - срочно поменять климат…
   Дочь к тому времени уже в теплые края перебралась – вышла замуж за иностранца… Уговорила она родителей переехать к ней на постоянное место жительства в чужедальнюю страну… Да и жена ухватилась за эту идею сразу и с радостью:

   - Вот не станет меня, Ваня, так ты не один останешься – будет кому за тобой присмотреть…

   Маменька Ивана Трофимовича ушла из жизни лет за тридцать до этого – почти сразу, как женила его на дочери подруги. Благо, и жила та недалеко – двумя этажами ниже и в том же подъезде…
   Женила, будто переложила ответственность с себя на другие плечи, да и ушла на покой… Молодая красотой не блистала и звезд с неба не хватала, но была добра и заботлива. И пусть Профессор любви к ней не испытывал, но понимал, что пора становиться таким же, как все…
   Брак оказался на редкость удачным. Личное не мешало научной карьере, а с рождением дочери и вообще все стало как у людей…

   Так вот, переселились за границу Профессор с женой, продав все, что имели, а денежки  зятю отдали. Как же, теперь у них все общее будет. Родителям-то всего и надо, что внимание да любовь детей.
   Долго пожить старикам на покое не пришлось. Климат не подошел жене – убралась она скоренько. А на сороковой день позвал Профессора зять, да и скажи:

   - Спасибо вам, папенька, за все хорошее, а теперь прощайте.

   Купил Ивану Трофимовичу билет на самолет, выделил денег ровно столько, чтобы по миру не пойти, да и отправил на Родину…

   Знала ли дочь о планах своего мужа и какова была ее роль во всей этой истории, Мещерский выяснять не стал. Он вообще всю жизнь избегал конфликтов и в быту был что дитя малое. К тому же близости душевной с дочкой у него никогда и не было. Пока она была ребенком, Профессор большую часть времени проводил либо в читальных залах, либо на выездных конференциях да симпозиумах. Так что воспитанием дочери жена занималась практически в одиночку и так, как считала нужным: баловала, хвалила без меры и потакала бесконечным капризам, ничего не требуя в ответ. А уж что выросло, то выросло...

   В самолете Профессор разговорился с симпатичной женщиной, раскрыл ей свою душу, излил печали, выпили за помин души покойной супруги, а по прибытии в аэропорт соседка куда-то исчезла, а вместе с ней и все деньги, и документы, и сотовый телефон. Пару месяцев промаялся Профессор в терминале, прибившись к группе нелегалов из далекой африканской страны. Там и пить пристрастился, и попрошайничать научился, и там бы и помер, наверное, если бы не попал в больницу да не сбежал из нее. И все это на восьмом десятке лет.
   Родных у него не было. Можно было бы найти старых друзей или сослуживцев. Вдруг да помогли бы? Но стыд оказался сильнее, и Профессор, махнув рукой на прошлое, окунулся с головой в новую жизнь.
   На вокзале, где сидел с протянутой рукой, познакомился с такими же бедолагами. Они его и приютили. Всего-то и надо было – отдавать дневную выручку. Кое-чем кормили, кое на чем спал. Опустился, завшивел… и почти уже забыл о прошлой жизни. Если бы не давняя страсть…
   Еще от деда досталось Профессору некое раритетное двухтомное издание. Да вот беда – первый том пропал в день смерти его любимой Коки... Никогда и никому не рассказывал Мещерский ту историю, но всякий раз при воспоминаниях о ней Профессору становилось нестерпимо жалко и старую няню и порванный им фолиант... И все же, верилось, что книга тогда попала-таки в руки реставратора, а не рассыпалась в прах. И сидело это занозой в мозгу Ивана Трофимовича и не давало покоя...
   Казалось бы, бред, и дома уже нет, и второй том давно продан, да и забыть все пора… Ан нет… Помнилось, и все тут...

   Перед самым Рождеством «работал» наш Профессор возле одного заведения – там всегда-то неплохо подавали, а уж в такие святые дни и еще лучше…
   И уж вечер спустился, и пора бы на ночлег, да больно город красив в эти дни.

   - А не пройтись ли мне по центру, авось не заметят да не прогонят, – подумал Профессор. И в то же мгновение откуда-то из глубин памяти выплыло казалось бы навсегда забытое лицо Коки и послышался ее голос:

   - А ты кинь, монетку, Ванечка. Как выпадет тебе, так и поступишь...

   - Кока, Кокочка моя любимая! Так ты не забыла меня!

   - Как же я забуду тебя, мой родной, если я всегда с тобою... Только ты так привык ко мне, что давно стал считать частью себя. А помнишь ли, Ванечка, о чем с тобой беседовали, чему учила я тебя? Вижу, что нет... Если бы помнил, все бы знал заранее и не был бы сейчас в столь плачевном состоянии...

   - А веришь ли, Кока, я ведь все и знал наперед, да только безразлично мне это стало. Устал я от того, что всегда получалось, как мечталось. Захотелось пустить на самотек... Для чего я жил – все пустое, надуманное. А из привязанностей на Земле осталась у меня лишь память о той книге, как это ни смешно...

   - Устал ты, вижу. Совсем устал, Ванечка. И пора бы тебе на покой. Но как уйти, не решив то, что мучает...
   Так ты не раздумывай, кидай монетку-то. А там уж, как получится...

   - Кока, а почему ты не ушла? Что держит тебя здесь?

   - Уйти-то я ушла, да не до конца. Так ты, миленький, и держишь...

   Вслух ли, про себя беседовал старик с нянькой – кто ж знает. Улица была пуста, и свидетелей тому не наблюдалось. Но только вынул он из кармана монетку, встряхнул в кулаке, разжал его да и пошел, куда не решался. И набрел на новый букинистический магазин, и увидел витрину, а в той витрине… тот самый недостающий том из его раритетного собрания…
   Вот они, знакомые с детства картинки под тонким пергаментом и еле заметные шрамы склейки!
   И потерял от счастья голову наш Профессор, и позабыл о своем плачевном состоянии, и о том, что денег в дырявом кармане – только на ночлежку, и возликовала его душа: нашел!

   ***
   - Кто, кто разрешил, кто впустил его сюда! Он же руками до книг дотрагивался! Теперь что же – санэпидемстанцию вызывать? Куда охрана смотрела! Охрана! Да выкиньте ж его на улицу, наконец! – хозяйка магазина визжала, прикрывая лицо надушенным шейным платком – то ли пыталась заглушить невыносимый запах бомжа, то ли прятала красные пятна гнева.
   В то же мгновение гигантский башмак амбала-секьюрити толкнул Профессора в спину. Лбом старик открыл стеклянную дверь, скатился кубарем со ступенек, упал навзничь, ударился головой о мерзлый газон, пару раз конвульсивно дернулся и затих...

   ***
   - Что это? Где я?.. Благодать… Благодать-то какая… Тепло, светло и есть не хочется, и вроде не болит ничего… И музыка, музыка – тихая и нежная, хоть плачь… Скажите, у вас праздник? И чем так приятно пахнет?..

   - С прибытием, Ванечка! С прибытием, родненький! Это амброзия благоухает, а поют херувимы… Нет, не праздник – у нас так всегда… А точнее, у нас всегда праздник, – радостно заголосила благообразная старушка, сидящая на чем-то белом и пушистом...
   - Кока? Кока моя, это ты?
   - Ну, я, и что ж такого? Не зевай, догоняй! – Кока взмахнула руками, и то, на чем она сидела, поплыло в сторону высоченных, сделанных будто из облака, ворот. А как за воротами оказалась – в момент исчезла.
   - Видно, туман там, – решил Профессор, и только сделал движение в сторону тех ворот, а они уже тут, как тут – сами подкатили… Нет, не сами... Приподнялся Иван Трофимович, осмотрел себя: вот те на! И он, как и Кока, на перине-самоходке... И такой же благолепный – намытый-начищенный да в беленькой рубашоночке до пят...

   - Не иначе белочку словил… И что ж я пил-то вчера… Да вроде и не пил…

   Уже вплывая в арку, прочитал Профессор то, что было написано мелко и издалека незаметно:
   «Абсолют – единое информационное поле Земли. Вход только для абсолютно счастливых – решивших все свои земные задачи…»
   ________________________________________________

   Кока* - крестная мать. Прозвище Кока было широко распространено в XV – XVII вв. А в Питере крестных так называют до сих пор...

   **-
   Говори о безумье миров,
   завертевшихся в танцах,
   о смеющейся грусти веков,
   о пьянящих багрянцах.

   Говори
   о полете столетий.
   Голубые восторги твои
   чутко слышат притихшие дети.

   Говори...
   А. Белый «Золото в лазури»


Cвидетельство о публикации 339496 © Алёна Подобед 10.03.11 17:12

Комментарии к произведению 10 (15)

Грустно-достоверно...

Спасибо, что поделилась. Сижу улыбаюсь... правильно всё... светлая грусть.

Спасибо, Алёна, очень хороший рассказ.

Алёнушка! Хороший рассказ! Мне очень понравилось про зеркало, когда его тронешь кажется мир опрокидывается. Так только Поэт мог написать! Емко, точно, красиво, по-своему. Там в одном месте только "толи" вместе, а надо раздельно. То ли, то ли... Исправь. И, знаешь, немного показалось в конце, что ты сменила жанр. Сначала было очень серьёзно. А потом - сказка. Даже не мистика. А эдакая добрая сказка. Что всё у него хорошо. Всё исполнилось, всё завершилось удачно... Сначала я как-то это не восприняла, а потом перечитала и подумала: а, может, так оно лучше? Интереснее? Пусть будет?

Спасибо, Олюшка! Все ты точно подметила.

А конец - да это горькая правда, похожая на сказку. Одинокий, обезумевший старик, ушедший в мир своих воспоминаний от недоброй к нему окружающей действительности... Кого любил он в этой жизни по-настоящему и кто любил его - просто так, не за то, что он профессор и не за то, что сын и муж?...Только Кока... Конец истории - что это - сказка или предсмертный бред?... Пусть каждый понимает так, как хочет...

С теплом, Алена

Отличная вещь )))

и вроде печальный конец, а не страшно)) спасибо))

ага! все умерли и довольны...)))

)))))))))))))))))))))так и есть!))))))))))))))))))))))

Ален, так лучше, внятнее про книгу и связь с крестной к финалу становится ярче прочнее, проявленнее ... И что встретиала она его у ворот знаково и как бы горечь расставания с миром, хотя что ему тот мир. Вот несколько штрихов, а усилило.

10

кєт

Книга эта - нехорошая! Наверное собрание стихов Хена Хультквиста!

Она древняя была))) пусть не примазывается)))

Ой, он чё то последнее время одуревши, так примазывается как кака...

Кака-кака-какаду

Коке в уши сказку дул...

Ален, а мне очень понравилось...

Главное расшифровку стиха нашла...:))

Очень честно и жизненно:)) Всего лишь найти недостающий том...

И миссия закончена...

Да интересно , что в итальянском существует слово Кока...( глагол coccolare - коколАрэ - баловать, существительное ж.р. - Кока (cocca di papa - любимица папы, папина дочка))

10

кэт

Спасибо, Кэт!)))

А у меня подружка была в детстве. Она свою тетю звала Кокой, а я думала, что ж это за имя такое дурацкое)))...

Да, знаешь еще попугаев почему то Кока называют, ну может кока- какаду:)

А вообще похоже на какое то сокращение от имени собственного типа Конкардии, или скорее французкий манер, кити, мими зизи, коко (ласковое обращение).

Наверное, это что-то французское)))... типа Коко Шанель)))...

Ну, наша Кока из рассказика тоже была непростой штучкой... )))

А точно, как же я забыла Коко Шанель:)))

Кока... Знаешь, я все думала что книга найдется , с которой начались загибы судьбы...

Или я не поняла и это тот том, который он увидел в антикварном магазине...

так это так книга и есть - он же маленький был - ничего не знал и не помнил...ну пропала книга, а какая... фиг ее знает, в три года порвал... а потом кока ее от всех прятала... не будь второго тома он бы взрослым и про первый толком не вспомнил...ну, жил бы образ некой сказочной книги в душе... без привязки.... но я детали еще долго прописываю)))... так что варианты будут...

Аааа, точно! Ты б прописала, что та самая, отреставрированная , мистичность и замыкание сюжета и прошлого с настоящим...

мне казалось, что это очевидно и так)))...

пропишу...

Кэт, я переписала конец)))... читай с того места, где профессор собрался за границу)))

Классный рассказик, а вот концовочку смазала(

Спасибо, Лорик... Ну, во-первых это скорее анекдот с длинным началом, а во-вторых все еще в процессе... У меня, почему-то, вещи лучше дописываются, когда открыто вешаю...